16

Хирка улыбнулась ему. Ей хотелось все объяснить, но усталость была слишком велика. Однако решение просто. Скоро все кончится.

Бог милостиво продолжает рассказ:

– Больница, Стефан?

— Один пастырь из Алабамы — я имею в виду человека, который разводит овец, — нашел гениальное решение.

Эге, гениальное! Кто гений, так это я.

Его взгляд потух. Он вспомнил. В этом мире она не имеет имени. Не имеет номера. Ее не существует. А даже если бы это было не так, забытые не позволили бы ей уйти до тех пор, пока не получили бы обещанное. Они оба это знали.

— Проблему экономики можно было решить, лишь обеспечив безостановочный сбыт продукции. И единственный способ сделать это состоял в том, чтобы лихорадочно пополнять количество мусора. В том, чтобы приучить людей не трястись над новыми вещами, а пользоваться ими вовсю, дабы скорее отслужили свой срок. А еще лучше — покупать и тут же выбрасывать.

Подумаешь, открытие! Мы так и делаем.

Стефан повернулся к Граалю:

– А ты… Ты позволишь ей сделать это? Прибраться после тебя? Она ведь просто девочка!

Грааль подошел к Стефану, которому, казалось, пришлось побороть все инстинкты, чтобы остаться на месте. Они стояли лицом к лицу. Охотник и его Грааль.

Хирка задумалась о том, знает ли ее отец, кто перед ним. Знает ли он, что Стефан забыт больше, чем сами забытые? Что его бросила женщина, которая предпочла Грааля собственному сыну? Возможно, все это не имеет значения для Грааля. Возможно, подобное ничего не значит для того, кто никогда не умирает.

Стефан дрожал.

Грааль не отводил от него белых глаз.

– Прости меня, – сказал он.

Лицо Стефана исказилось от боли. Казалось, он хочет ответить, но не может выдавить из себя ни звука. Грааль вновь поймал его взгляд.

– Моя кровь – твоя, если хочешь, Стефан.

Хирка не решалась сделать вдох. Многие из стоявших перед ней забытых согласились бы. Даже сейчас. Даже если бы знали, какая боль настигнет их когда-нибудь, если они окажутся вдали от Грааля. Стефан помотал головой и упал на колени. А потом заплакал, глубоко всхлипывая. Хирка сочувствовала ему. Она понимала, от чего он отказался и чего ему это стоило. Он казался очень слабым, но еще никогда не был сильнее.

Его рыдания вызвали волнения в рядах столпившихся. Сила Стефана заразила тех, на кого он охотился. Они были готовы.

Первым к ней подошел попрошайка из Лондона. Мужчина с красивыми глазами и впалыми щеками взглянул на ее руку, потом на остальных. Он был в замешательстве от того, что ему предстояло сделать.

Хирка протянула ему ладонь. Он взял ее израненными руками в перчатках без пальцев и приник к порезу, коснувшись холодными губами ее кожи. Исак что-то сказал ему, но она не разобрала что. Ей казалось, все звуки для нее стихли. Она слышала только шум дождя, падающего на пол церкви, и шелест пленки, развивающейся на ветру на крыше.

Попрошайка отошел в сторону, уступив место женщине, которую Хирка раньше не видела. Черные волосы. Напугана. Она поднесла руку Хирки ко рту и отпила того, что наконец вернет ей смерть. Отпила и уступила место следующему.

Руку Хирки начало щипать. Она взглянула на небо. Она победила, добилась необходимого перемирия. Ример вернется домой. Грааль не причинит ему вреда. Не сразу. Наиэль остался в живых. Грааль остался в живых. Она осталась в живых.

— Приучить-то приучить, но как?

Пока.

Но какой ценой? Придется ли принести в жертву Имланд? Хирка предпочитала не думать о том, что понятия не имеет, во что ввязалась. О том, что ей вновь придется разлучиться с Римером после поцелуя, который вырвал ее из Шлокны.

А?

А когда они встретятся в следующий раз, то будут врагами.

Имлинг и слепая. Дрейри. Каждый на своей стороне в войне, которая, как она поняла, неизбежна.

— Этот пастырь, ставший под именем Адама первым папой церкви отказа, построил расчет на типичной для нашего народа склонности к мистицизму и идолопоклонству. Ведь не секрет, что серьезным основанием для рождения у нас капитализма послужили в свое время религиозные мотивы.

Хирка словно застыла. Вокруг нее сгущается мрак. Интересно, Ример ощущал то же самое, когда был ребенком? Когда восседал на троне и благословлял толпы имлингов в Эйсвальдре? Она улыбнулась. Кровь шумела в ушах. Мокрые бледные лица появлялись и исчезали, отпив из нее, как из священного сосуда.

В пролом в стене задувал ветер и разносил пепел по центральному проходу. Страницы сожженной книги зашевелились. Листы отрывались и черными хлопьями взлетали вверх. Хлопья становились все меньше и меньше, пока не превращались в пыль.

— А, понял! Тогда и появилась церковь отказа.

У Хирки закружилась голова. Кровь текла по ее руке, собиралась в ладони и капала на пол.

— Вот-вот. Гениальная идея Адама заключалась в том, чтобы сделать мусор священным, обожествить его. — (Ох ты, интересно, с чего это вдруг отец принял постный вид?) — Новая религия образовала единое целое с экономикой. Экономические законы капитализма — наконец-то в чистом виде, без коррективов, — стали моральными законами, религиозными заповедями, политическими ориентирами.

Скоро. Скоро будет достаточно.

Еще бы! Ясно. А вам нет?

Она попыталась встать, но упала. Упала в толпу людей.

Но у моего папаши такое лицо, будто он пьет отраву.

— Единое целое между экономикой и духом. Потребление, расточительство стали непременной обязанностью, почетным долгом перед богом и обществом. Ты знаешь, как измеряется объем производства, богатство страны?

Над ней проплывали какие-то лица. Ример. Ример здесь. Он потянулся к ней, еще когда она падала. Все происходило бесконечно медленно. Он подхватил ее, отвернулся в сторону и что-то закричал. Звуков она не слышала.

— (О!) Определением среднего количества мусора, ежедневно производимого каждым гражданином.

Его белые волосы касались ее лица. Она улыбнулась.

— Браво, малыш!

Одна зарубка, если вытянешь меня.

Малыш? Ишь ты, малыш. Ричард.



— Наша задача — достичь сорока фунтов на душу населения. А у нас всего-навсего двадцать пять. В Европе было фунтов пять-шесть. Теперь, после нашего нашествия, будет и того меньше.

Ученый лжец

Бедные европейцы! Зато нам повезло.

– Почему здесь? – спросил Ример.

Mors tua vita mea[6].

Грааль прислонился к стене и взглянул на него. Ворононосец опирался рукой на оконную раму и разглядывал горные вершины. Выдержка, которую он демонстрировал в сложившихся обстоятельствах, впечатляла. Наверняка он испытал огромный шок, когда встретился с культурой, понять которую у него не было никаких шансов.

– Немногие места могут сравниться по красоте с норвежскими горами. Здесь тихо. И я могу слышать, как играю, – ответил Грааль, кивнув в сторону рояля. – Если кто меня и прерывает, так это ворон. Больше ничто. От шума устаешь. Со временем.

Друзья! Мне хочется — и я не собираюсь противиться порыву — осенить себя нашим ритуальным знамением.

Он так молод, Ример Ан-Эльдерин. У всех одиннадцати государств не было более юного Ворононосца. Грааль чувствовал, что их что-то объединяет. Они похожи больше, чем думает Ример. Грааль тоже был младшим. Выдающимся. Тем, кто должен был привести перворожденных к победе. Вместе с братом. Он надеялся, что у Римера имеются союзники получше. Он желал ему более красивой судьбы, чем своя.

Знаком нашей Святой Троицы.

Грааль наполнил вином два бокала и протянул один из них Римеру.

Я касаюсь лба, груди, живота.

– Мы враги, – сказал Ример, не глядя на него.

– Не сегодня, – Грааль опустил свой бокал на рояль.

Производство, потребление, помойка.

Ример удивительно упрям, полон огня, свеж. В его венах течет кровь первых воинов. Тех двенадцати, что решили судьбу Грааля и отправили его сюда. Он действительно был прямым потомком одного из них, вопрос в том, облегчит этот факт ситуацию или осложнит ее. Граалю необходимо уговорить его сделать то, что он хочет. Совершить действие, которое сам он выполнить не в состоянии.

Лоб символизирует производство. У! Ум.

Грудь означает покупку, потребление товара. По желанию, по сердцу.

– У врагов не бывает одинаковых целей, – сказал Грааль. – А у нас с тобой она есть. Она здесь, спит и восстанавливает силы. Производит новую кровь, принеся жертву, которую ни ты, ни я не принесли. Мы оба хотим, чтобы она выжила. И ты, и я желаем ей добра. Это делает нас союзниками. Сегодня.

Живот — помойная яма. Все возвращается к началу.

Ример повернулся к нему. Кожаные ремни на его груди скрипнули. Божественный звук, которого Грааль не слышал несколько сотен лет. Звук пылкости. Уверенности. Силы. Шепот из того места, где выживание все еще зависело от количества пролитого пота.

Э, этого я не знал. Не думал об этом.

Не придавал смысла этому тройному знаку.

Грааль испытал укол стыда. Однажды он был таким же, как Ример. Балансировал между льдом и пламенем. Брал то, что по праву принадлежало ему, при помощи кулаков. Молодой и гордый. Теперь же он перемещает деньги. Бессмысленные цифры отправляются в места, имеющие воображаемую ценность. Здесь выживание бесплатно. И все же сейчас руки его замараны больше, чем когда-либо.

У, удивительно!

Сегодня всего лишь один из тех самых дней.

— Сперва было трудно, но Адам и его кардиналы безжалостно убирали (не случайно топя в мусоре) граждан, которые, осмеливаясь использовать, утилизировать то, от чего отказывались другие, то есть находили вторичное применение мусору. А лучших потребителей ждали все новые награды и поощрения.

Грааль привык к перепадам своего настроения, но не всегда осознавал, что они происходят. Перепады настроения стремились покрыть время пеленой тумана, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы вспомнить, что в действительности он хочет сказать. Приходилось продираться через несколько слоев неверной информации, чтобы отыскать истинного себя. Уныние – ученый лжец.

Вот и Бетти на днях получила очередную медаль.

Лицо Римера было рядом.

У, у нее в комнате куча призов, кубков, грамот, почетных дипломов, моделей, аттестатов.

– Я веду себя цивилизованно, потому что вынужден, – сказал он, при этом челюсти его напряглись. – И только поэтому. Потому что ты имеешь власть над ней и власть надо мной. В тот день, когда ты лишишься этой власти, ты узнаешь, что мы враги.

Грааль улыбнулся и почувствовал озноб. Он размышлял над тем, какая власть могла заставить Дамайянти предать его. Белые как снег волосы и глаза. Одет в лен и кожу, к спине привязаны два обещания смерти.

— В дальнейшем новая религия окрепла, и ее приняли поголовно все.

В другой реальности Грааль взял бы его. Оставил у себя. Подарил бы жизнь и никогда не забыл. Знание о том, что этого никогда не может произойти, оказалось на удивление болезненным.

— А как же ликвидация аристократов? Ведь она была.

Грааль поболтал вино в бокале, но не сделал ни глотка. Алкоголь обычно лишь усугублял дело.

— Ну и что? Я устроил ее для всеобщей встряски. Для доказательства своей силы. Религии нужны еретики, с которыми бы она боролась. Если еретиков нет, их надо выдумать. Аристократов к тому времени фактически уже не осталось, так что расправу над ними можно считать игрой, шуткой.

– Ты бы ощутил себя лучше, если бы убил меня, Ример? Ты бы почувствовал, что совершил нечто важное, если бы увидел еще больше крови? Неужели к победе в Маннфалле до сих пор подходят с прежним мерилом? Неужели действительно так сложно сидеть за одним столом с тем, с кем ты не согласен?

Ох, хороши шуточки. Граф-то Оклахомский!..

Глаза Римера сверкали. Грааль задел в нем какую-то струну.

И-и-и, и барон Небраскский, отец полковника Энея.

– Не согласен? Ты хочешь завоевать одиннадцать государств! Сломить мой народ!

Грааль вздохнул и опустился на диван рядом с чучелом ворона.

Эгеге.

– Как вы нас там называете, Ример? Слепые? Трупорожденные? Набирны? У нашего народа есть название. Умпири. Кровь рода. В нашей истории говорится, что мир был создан первым вороном. Его звали Ум. С течением времени Ум превратился в Им. А если ты сомневаешься в моих притязаниях, то тебе надо всего лишь вспомнить, как ты сам называешь мир. Имланд получил название в нашу честь.

Ример расхаживал по периметру помещения, а потом остановился перед картиной, как и Хирка.

— Некоторые идиоты — в первую очередь ското- и нефтепромышленники — завели привычку называть друг друга графами, князьями, герцогами, баронами, маркизами. Дурачье! Я обвинил их в создании иерархии, представлявшей угрозу для иерархии церковной, и ликвидировал.

– И что? Думаешь, в твой мир не перекочевали мифы имлингов?

— Хорошо, что ты взял меня с собой в тот день. По гроб жизни благодарить тебя буду.

– Наверняка. А здесь, у людей, есть мифы, пришедшие от нас. Вот в чем проблема людей и имлингов. Вы живете так недолго. Вы путаете истории друг друга, и у вас плохая память. За скромную сотню лет происхождение мифа забывается. Я живу здесь уже почти тысячу лет и видел, как моя собственная история изменилась до неузнаваемости. Сначала я был покалеченным королем, потом превратился в священный сосуд, а затем пошли слухи, что я вампир. Как будто я бы когда-нибудь стал пить людскую кровь. Что я такое? Варвар?

— Еще до моего папства убрали негров. Эти выродки слишком засоряли расу. Но хуже всего было то, что они не могли отвыкнуть рыться в помойках, подбирать мусор.

– Ты позволяешь им пить твою, и мне кажется, этого достаточно.

Негры. О, Отелло!

Грааль сделал глоток вина. Оно было терпким. Он давным-давно не пил вина. Грааль поставил бокал на стол рядом с чучелом ворона.

— А нападение на Европу?

– Там, откуда я родом, нет ничего чище крови. Вы тоже когда-то это понимали. Больше этого не понимает никто. Возможно, она сумеет это изменить, если проживет достаточно долго. А мы ведь оба хотим, чтобы так и было.

— Оно стало неизбежным. Наш экономический цикл нуждается в огромном числе рабочих рук. Больше рабочих рук — больше потребителей. Здесь их не хватало, и мы вынуждены были снарядить армию в Европу.

Грааль знал, что Ример заглотит наживку. Но захочет ли он зайти достаточно далеко? Сможет ли Грааль заставить его сделать то, что ему нужно?

А что нам еще оставалось?

Он слышал, как Ворононосец приближается к нему сзади. Какая-то часть его наслаждалась от мысли о том, какую опасность он представляет. Вооруженный Колкагга, который в страстной простоте готов пожертвовать собой, чтобы убить Грааля. Вне зависимости от того, какими будут последствия. Но Ример Ан-Эльдерин не был наивным глупцом.

От роботов, как вам известно, пришлось отказаться, ибо какой из робота потребитель?

– Так почему же ты позволяешь ему отправиться вместе с ней? Это безумие, и тебе это известно так же хорошо, как и мне. Он сломит ее при первой же возможности.

— Занятая философскими дебатами, религиозными диспутами, политическими дискуссиями, травмированная Европа так и не оправилась от большого взрыва. Представь себе, они до сих пор спорят о том, что тогда произошло и чем они навлекли на себя беду. Не знаю — когда, но, как считает кардинал Матфей, рано или поздно мы должны будем и там утвердить нашу религию.

– Без сомнения, – ответил Грааль. – Я должен рассчитывать на то, что сначала они сломят его.

— Силой. Браво, браво, отец!

– Рассчитывать? Ты видел, что она сделала. Если кто и способен предотвратить кровавую баню, то это она. Они позволят ему жить, если она их об этом попросит. Ты напрасно надеешься, и твои расчеты не включают ее интересы.

– Возможно. И Дрейри не убивают Дрейри, хотя я подозреваю, что это правило будет забыто при встрече моего народа с моим братом.

— Правда, с одним отличием. Здесь — производство, там — потребление. В противном случае наступит день, когда дальнейшее расширение рынка окажется невозможным. А ты, я вижу, разбираешься в экономике.

Ример обошел вокруг дивана и посмотрел в глаза Граалю.

– В таком случае он будет жить. И действовать против нее. Он будет искать способы уничтожить ее. Каждый день!

– Каждый час.

— Я?

О! У!

– Тогда почему?! Зачем ей являться к ним в сопровождении врага народа, если она запретит им его наказывать? Почему ты позволяешь ему отправиться с ней?

— Самую малость. Случайно.

Граалю с трудом удалось скрыть улыбку. Все вышло слишком просто.

— Ты хорошо читаешь, не правда ли?

Я бы — ох! — охотно ответил, что неправда. Что в лучшем случае могу — уф! — от силы выговорить несколько слов.

– Потому что если бы я отнял у него жизнь, она бы никогда мне этого не простила.

— Откуда ты знаешь?

Ример пристально смотрел на него:

— А кто, по-твоему, незаметно снабдил тебя книгами, которые ты все время читаешь и перечитываешь? Книгами, которые существовали до большого взрыва? Кто тебе подсунул твоего любимого «Ричарда III»?

Э.

– Тебе важнее, что она думает о тебе, а не ее безопасность, – это не вопрос. – Уголки рта Римера неприязненно опустились.

Эге.

Грааль встал.

Э-ге-ге.

– А тебе разве нет?

– Нет.

— Значит, ты?

– В таком случае можешь попробовать вступить с ним в переговоры. Он заперт здесь в подвале. Он никуда не может выбраться. У него не будет другого выбора, кроме как выслушать тебя. Но, мне кажется, он бы предпочел смерть, а не то, что его ожидает. Мы не убиваем друг друга, но мы можем причинять боль. Этим искусством наш народ владеет настолько хорошо, что большинство из тех, кто умирает, делает это по собственной воле.

— Должен же я был чем-то компенсировать твою не очень удачную внешность. Подражая Ричарду III, ты и в самом деле стал похож на него.

О!

Грааль заметил, что Ример сомневается. Он дал ему немного времени прийти к правильному выводу. Грааль ждал тысячу лет, и он не позволит своему брату покинуть этот мир. Во всяком случае, не вместе со своей дочерью. С кровью от его крови.

О-о!

О-о-о!

Если Ример не лишит его жизни, он сделает это сам. Точно. Это доставит ему больше радости, чем он осмеливался признать, но от братоубийства не так легко отмыться. И это совершенно невозможно сделать, не лишившись доверия Хирки. А он на многое готов пойти ради его сохранения.

— Я надеялся, чтение научит тебя уму-разуму. Не тут-то было. Тебя гложет честолюбие. Эх ты, бестолочь! Бедный безмозглый слизняк.

Палачом должен стать Ример. Кроме всего остального, это ослабит ту единственную нить, что связывает Хирку с Имландом. Нить между нею и Римером.

Сейчас или никогда!

— Отец, я хочу детей. По твоей воле мне сделали операцию — закрыли семенные каналы. Прошу тебя, прикажи их открыть.

– Тогда позволь мне поговорить с ним, – сказал Ример.

Снова передо мной величественный бог.

– Конечно, – ответил Грааль. – Следуй за мной.

С таким шутки плохи. И-и-и, еще бы!



Стро-о-гий.

Цена

— Стерилизация есть стерилизация. Она окончательна. Да, я позаботился о том, чтобы ты был бесплоден. Твои больные хромосомы не загрязнят нашу расу. Что касается тебя самого, мне все равно, куда бы ты ни метил. Вверх или вниз — не вижу разницы. Но после тебя не должно остаться потомства.

Ример уставился на массивную стальную дверь в подвал. Она была гладкой, как меч. На всей поверхности ни единой неровности. Она казалась совершенно нетронутой, чужеродной, но ведь ее наверняка сделали люди.

За этой дверью находится Всевидящий. Наиэль. Трупорожденный, отвернувшийся от собственного народа, ради спасения Имланда. Так было написано в Книге Всевидящего. Такие рассказы он слышал с самого рождения.

А!

О!

Даже его собственное появление на свет было знаком Всевидящего. Рождение, которое могло обернуться трагедией. Они с матерью едва не лишились жизни еще до того, как он сделал свой первый вдох. Но потом к ложу роженицы, которое окружала толпа лекарей, подошла Илюме и заявила, что Всевидящему угодно, чтобы дитя выжило.

Так он появился на свет. Ребенок, которого все ждали. Ример Ан-Эльдерин. Благословленный богом, которому он посвятил свою жизнь. Которому поклонялся. За которого проливал кровь. Против которого восстал и довел дело до решительного конца – он вломился к Ворону только для того, чтобы узнать, что его не существует.

У!

Но Всевидящий совершил ошибку более серьезную, чем несуществование. Он всех их забыл.

Он громко зовет:

Ример прикоснулся рукой к двери. По ладони разлился холод. Он позволил ему наполнить руку. Холод – подтверждение того, что он должен совершить. Хирка никогда не поймет. И не простит. Но пусть лучше живет его врагом, чем вообще не живет. И разве грех – позволить умереть мужчине, обреченному на вечные мучения?

— Ммм!

Не начинай того, чего не сможешь довести до конца.

Тут же появляется Иоанн.

Он нажал на кнопку возле двери и услышал грохот входящих в пазы болтов. Щелчок. А потом дверь распахнулась настежь. Ример вошел внутрь. Всевидящий вскочил на ноги. Он был по-прежнему наг, не считая штанов того человека. Того, что обнимал Хирку.

Он явно был поблизости. Все подстроено-о-о.

На стене зажглась лампа, хотя Ример до нее не дотрагивался. Свет упал на грудь слепого. Голую. Сильную. Без шрамов от ножа Хирки. Неудивительно, что страх перед набирнами прочно засел в народных традициях. И неудивительно, что один из них получил статус самодержца. Бога.

Моего бога. Это Всевидящий, за которым я следовал.

— Я здесь, Эдуард.

Наиэль насмешливо улыбнулся:

— Ммм.

— Отлично. — Иоанн призывно хлопает в ладоши. — Кардинал Бейкерсфилдский! Кардинал Далласский! Кардинал Ричмондский!

– Он послал тебя? Чтобы ты сделал работу, которую он не решается сделать сам?

Верная троица не заставляет себя ждать.

Ясно, что все идет по заранее намеченному плану. Ну и ну!

– Я умолял его об этом, – ответил Ример. – Поскольку я ведь уже убил тебя в Имланде.

— Живо, живо, — говорит Эдуард. — Ммм.

– Льстишь самому себе. Я жив и здоров, Ример.

— Отлично.

– Значит, тебе известно, кто я?

Юного красавца Иоанна распирает от гордости. О!

– Я долго жил в вороне, но кое-что я запомнил, – Наиэль опустил глаза и посмотрел на свои когти.

Ого!

– Жил в вороне? В то время, когда за тобой следовал целый мир? Я посвятил твоему слову всю свою жизнь. Твоим ненастоящим мыслям.

— Глава нашей церкви Эдуард сообщает, что он решил — здесь, сию минуту — назначить кардинала по своему усмотрению. Нижеподписавшийся, аббат Бостонский Иоанн, назначается кардиналом Нашвиллским с должностью верховного теолога.

Наиэль рассмеялся. Напоминающий воронье карканье звук отражался от гладких стен.

Все осеняют себя ритуальным тройным знамением.

А я?

– Ты-то? Тот, кому едва исполнилось двадцать зим? Прости, что я не рыдаю, муха-однодневка, но вся твоя жизнь – всего лишь один вдох. Ты живешь недостаточно долго для того, чтобы понять: нельзя винить других в твоем желании поклоняться. Ты склонился перед тем, кого не было. И кто из нас согрешил? Ты или я?

До Римера вдруг дошло, что он прав. Наиэль взял власть, потому что это было возможно. Народ следовал за ним, потому что хотел этого, и теперь он так же следует за самим Римером. И так же забытые следуют за Граалем.

О, я тоже!

– Я прощаю тебя, – сказал Ример. – Я прощаю тебя за то, что ты захватил власть. Но я не прощаю украденного Потока, сломанных вен и закрытых врат. Я не прощаю тебя за всех тех, кто пожертвовал своими жизнями, чтобы ты обрел единовластие. И я не прощаю тебя за то, что ты собираешься совершить. Против нее. Ради спасения собственной шкуры ты при первой удобной возможности вонзишь ей в спину нож.

17

Наиэль подмигнул ему, как будто их связывала общая тайна.

Эгеге, люди!

– Не сразу. На мой вкус, так слишком просто. Сначала ей суждено страдание, это единственное, в чем ты можешь быть уверен.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни…

Ример протянул руку и вынул из-за спины меч.

Я застаю Елизавету в тот момент, когда она (с развитым в ней эстетическим чувством) заканчивает тщательно укладывать поверх мусора утренние покупки.

Наиэль поднял верхнюю губу и обнажил клыки.

Туфли, консервы, косметику, рубашки, зонтик.

– Это доказывает, насколько мало ты знаешь об Умпири. Не имеет никакого значения, что ты сделаешь. Или что я сделаю. Она в любом случае будет страдать.

То же, что обычно.

Ример опустил меч.

Елизавета не пропустит ни одной вещи с поощрительной скидкой. Из тех, что периодически пропагандируются (рекламируются) с целью привлечь к ним внимание наиболее сознательных домохозяек.

Эге.

– Ты прав.

Жена обнаруживает мое присутствие, почувствовав на себе язвительную тень, наползшую на нее как бы невзначай.

Хирка хотела спасать жизни, а не забирать их.

— Ай!

Так какое же страдание он причинит ей? Позволит Наиэлю уничтожить ее или позволит ей узнать, что Ример убил его? Он метался между своими убеждениями и ее. Он уже проиграл.

— Бетти, тебе записка.

Но это Ример знал еще до того, как спустился в подвал, так чего же он медлит? Выбор прост. Либо ее любовь, либо ее безопасность.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни. — Она поворачивается ко мне. — Опять?

Ример взглянул на Всевидящего. Не было никаких сомнений в том, что слепому хочется умереть, а не вновь встретиться со своим народом. Он желает воспользоваться простейшим решением. Страшным решением.

— Будь уверена, — говорю я раньше, чем это скажет она. — Нет, нет, на этот раз я нашел ее не среди мусора. Ее принес полковник Эней. А я любезно согласился выступить в роли второго посредника. Записка подписана А.

Ример повернулся к нему спиной.

Ага!

Он услышал, что Всевидящий подошел ближе.

— Опять А., как тогда?

– Никто не поворачивается ко мне спиной, Ан-Эльдерин.

– Ты повернулся спиной ко всем нам, – ответил Ример, не оборачиваясь.

— От него, от него. На этот раз не записка, а целое послание. Оцени, каких усилий стоило ему столько написать.

– И я вновь сделаю это. После того, как сгорят Умпири. После того, как она совершит свой последний вдох. Обещаю тебе, мальчик, она очень пожалеет, что вообще появилась на свет. Ты спрашивал, доводилось ли мне испытывать настоящую боль. Никому из нас не доводилось испытывать такой боли, какую испытает она. Проклятое потомство моего брата лишится девственности при помощи меча.

Ример закрыл глаза. Выбор сделан. Он Колкагга. Он не начинает того, чего не может завершить.

Она берет записку.

Он слышал шаги Всевидящего у себя за спиной. Ример взмахнул мечом. Продолжение руки. Невесомый. Острый. Меч встретил сопротивление. Увяз, попав в мясо. Потом снова стал легким. Это упражнение он выучил назубок.

Круг воронов. Превосходно.

Он проделал целый оборот и теперь оказался спиной к тому, что наверняка было мертвым Всевидящим. С меча на пол падали красные капли. Он смотрел на дверь.

— Эй, парни, у!

Хирка…

О!

Она стояла в проеме босая, в белом белье. Растрепанные рыжие волосы, широко раскрытые глаза. На ее голые ноги попала красная кровь.

— Он тебя очень любит.

Ример услышал, как у него за спиной Всевидящий рухнул на пол.

— Эй, парни — эй, парни. О’кей, ой, какой там о’кей, совсем не о’кей!

Хирка побледнела. По ее щекам покатились горестные слезы. Они текли до тех пор, пока в глазах не осталось ничего, кроме пустоты.

Однако ясно, что эта история с любовными записками — ишь ты! — начинает ее интересовать.

— Не бойся, жена. Хотя у нас в Стране нет развода, ваши любовные грезы очень скоро увенчаются законным браком.

Она повернулась к Римеру спиной и побежала вверх по лестнице. Он не последовал за ней. Ему нечего сказать. Он ничего не мог поделать. Ример вынул из кармана тряпку и провел ею по лезвию меча, стерев с него кровь Всевидящего.

— Не верю, будь уверен! Эй, парни — эй, парни.

Он сделал выбор. Он знает, кто он и что он готов совершить.

Теперь он заплатил за это.

— Оракул, действительно исправный компьютер, сказал мне, что скоро-скоро меня ожидает конец, достойный героя. Да-да, он так и сказал. Клянусь, если это неправда, пусть у меня вторая нога отсохнет. Ты останешься вдовой.



Доспех

А знаете, в глубине души я бы не возражал, чтобы это была правда.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

Хирка шла вдоль черных каменных стен и осматривала коллекцию Грааля. Вазы, чаши, скульптуры разных очертаний и разных размеров. Их объединяло только то, что все они были разбиты. Потом их склеили, но не незаметно, как поступило бы большинство людей. Эти починили с помощью чистого золота. Как будто целью реставратора было показать, где проходили трещины.

Елизавета разглядывает (изучает) мою — ууу — гармоничную фигуру. Можно подумать, что она видит меня впервые.

Грааль сказал, что это вид искусства, названия которого она уже не помнила, из страны, о которой она никогда не слышала. Целью его было показать, что предмет может стать красивее после того, как его разобьют.

Хирка коснулась пальцами шершавой поверхности черной вазы. Золотые полоски разбегались от ее края, как кровеносные сосуды. Золотистое дерево. Возможно, эта ваза красива, но она никогда не будет такой, как прежде. К тому же она – одна из немногих вещей, которые можно было отремонтировать. Потому что на каждую вазу из этой комнаты приходилось десять тысяч других, которые никогда не удастся склеить. Которые разбились и изменились до неузнаваемости. Превратились в пыль.

Скорее удивлена, чем испугана.

Как и пути Потока между мирами.

Еще бы! Зрелище такого концентрированного уродства («Ричард неподражаем») может дать романтическое, я бы сказал, ощущение прекрасного.

Дело в принятии, сказал Грааль. В том, чтобы увидеть красоту в бренном. В следах случившегося. Грааль говорил много странного.

Хирка вышла из комнаты и направилась в гостиную. Необычно было находиться там одной. Единственной ее компанией было чучело ворона рядом с диваном. Хирка подошла к окну. Темнело. Горные вершины серели и сливались с небом. От этой картины у нее начала кружиться голова, хотя, возможно, недомогание было вызвано потерей крови. Перед ней проносились отрывочные образы. Попрошайка с израненными руками. Шуршащая под порывами ветра пленка на крыше церкви. Текущая между пальцами кровь.

Безграничной фантазии природы.

Грааль утверждал, что к ней приходили хорошие врачи. Женщина, которой Грааль доверял, взяла ее кровь на анализ, чтобы выяснить, из-за чего она способна излечивать гниль. У нее смешанная кровь. Сила сопротивления, как он выразился. Ей так не казалось.

Я нахожусь на крайних точках шкалы фенотипической изменчивости. Там, где биологическая наука теряет (утрачивает) определенность.

Хирка почувствовала его приближение. Он вошел в гостиную.

– Ушел? – спросила Хирка, не оборачиваясь.

Грааль подошел ближе.