Но задумываться было некогда – дел полно! Мальчики постарше под руководством Олиного папы косили траву, кололи дрова, чинили заборы и ступеньки. Матушка Вера на столе под старой сосной принимала больных, мерила давление и раздавала лекарства и одежду. Девочки мыли в избушках полы и разносили продукты. В Кошках жило всего пять стареньких старушек со своими кошками, а в Вишнёво – три. Они очень радовались велопоезду и старались в ответ подарить баночку ягод или нитку сухих грибов.

– Даже не начинайте, – строго отвечала им матушка Вера. – А то не будем больше приезжать.

Но больше всего старушки радовались не гостинцам, уборке и помощи, а детям. Они просто обожали, когда в деревне кричат, визжат и хохочут. Ведь осенью и зимой к ним иногда пробирались только социальные работники на вездеходе – скучные взрослые дядьки и тётьки, и старушки скучали по детским голосам и визгам. Одна бабушка болела и не могла выйти на улицу, так она специально просила, чтобы дети пошумели и поиграли у неё под окном.

– Папа, – спросила Аня вечером после велопоезда. – А кто разломал мостик через речку, чтобы в Вишнёво было невозможно проехать? Кто разрушил магазин и заколотил аптечный пункт? Кто оставил старушек одних без лекарств и без помощников? Фашисты? Враги нашей Родины?

– Главные враги нашей Родины, доченька – лень, дурость и равнодушие, – сказал папа довольно строго. – Это самые опасные враги, потому что они живут у людей в головах и в душах. Эти враги заставляют тётю Свету с дядей Борей из восемнадцатого дома с утра пить пиво вместо того, чтобы навести порядок в избе или хотя бы причесаться. Эти враги заставляют людей бить стекло на берегу озера, мусорить, ругаться «чёрными» словами. А администрацию сельского округа заставляют не ремонтировать мостики через речки и делать вид, что всё и так хорошо. И врагов этих надо уничтожать безжалостно. Давить, душить и побеждать. Тогда никакие другие враги не будут страшны.

А для того, чтобы старушки не оставались в деревнях одни, чтобы их дети и внуки не уезжали, нужно только одно – рабочие места. Чтобы у людей в деревне была хорошая работа.

7

Паломники приехали после обеда. Отец Владимир показал им чудотворные иконы и выбоину в старой толстой стене, куда во время войны попал снаряд, и рассказал, что тут было хранилище медикаментов для госпиталей Калининского фронта. Паломники попили воды на источнике за храмом, пофотографировались и стали собираться около крыльца для раздачи котят и щенков.

Отец Владимир, Олин папа и Оля были в это время высоко-высоко под куполом, в маленькой круглой комнатке, где батюшка оборудовал себе что-то вроде кабинета.

Как же красиво было смотреть во все стороны через круглые окошки… Поля, облака, река и озеро, как будто нет на свете больших городов.

Паломники толпились около крыльца.

– Ну, идёмте, – отец Владимир перекрестился, положил в карман стартовый пистолет, и все пошли по винтовой лестнице вниз.

Там уже выстроилась очередь из паломников, вернее, паломниц – больше всего в очереди было тётенек, похожих на Олину бабушку.

– Сестры! И братья. – Красивым и громким голосом сказал отец Владимир. – Мы раздаём не мягкие игрушки, а живых существ, Божьих тварей, братьев наших меньших. А для святых угодников братьями меньшими являемся мы, простые смертные. Если мы не будем заботиться о животных, если возьмём, наиграемся и выбросим котёнка или щенка, то нам не́чего и надеяться, что святые и угодники Божьи будут помогать нам и заботиться о нас. Понятно говорю?

– Понятно! – ответили паломницы.

– Приступайте, – скомандовал отец Владимир.

Паломницы поднимались на церковное крыльцо, направо и налево. Справа и слева стояли Кирилл с Надей и Маша с Никитой. Из корзинок они доставали котят и щенков с голубыми бантиками и передавали паломникам:

– Котёнка на радость! Щеночка на радость!

Паломницы прижимали котят и щенков к сердцам, целовали в бархатные тёплые ушки и клали монеты в картонные ящики.

Когда котята и щенки закончились, те, кому не досталось, продиктовали свои имена и контакты Наде и Маше, и они записали всех в большую тетрадь, чтобы потом, когда подоспеют новые котята и щенки, можно было пригласить людей на получение.

– Слава Богу, без драки обошлось, – сказал отец Владимир. – А то ведь иной раз такую толкотню затеют, из пистолета приходится стрелять для острастки…

8

Оле очень понравился велопоезд. Захотелось каждый день делать что-нибудь хорошее, для справедливости. Например, купить корове бабы Вали из церкви целый арбуз, потому что нечестно, что корове достаются только корки от арбуза. Но Тимофей, как местный житель, сказал, что такого тут не поймут.

Филиппу тоже очень понравился велопоезд. Теперь по вечерам Оля, Аня, Даша, Тимофей и Филипп собирались поговорить о том, как жить дальше и что надо делать для улучшения жизни и увеличения справедливости не только в Новой Дордони, Кошках и Вишнёво, но и во всём мире.

Аня собиралась прославиться на весь белый свет, стать знаменитой и очень богатой. Вот некоторые думают, что богатые – это какие-то злые жадные дураки. Но Аня будет честной и доброй. Она будет помогать людям, особенно в деревнях. Ездить по деревням и всем раздавать, кому что надо, а ещё искать среди детей таланты, чтобы их учить, чтобы они тоже стали знаменитыми и богатыми и помогали бы своим.

– А когда журналисты будут спрашивать меня, почему я так забочусь о деревне, я скажу: я взросла́ на скромной русской природе, каждое лето дышала воздухом в деревне Новая Дордонь, и буду всегда ей благодарна.

– С ума бы не сойти, – поддразнил Тимофей. – Прославишься и забудешь про нас через пять минут.

– Все мальчишки дураки, – пожала плечами Аня. – Нарочно вот приеду и подарю тебе горный велосипед. Вот тогда посмотрю, как ты поприкалываешься…

– А вдруг я уже уеду? – сказал Тимофей. – Я в офицерское училище хочу. Давай уже славься скорей.

– Но ты же вернёшься потом?

– Куда ж я денусь? Кто порядок-то наводить будет? Браконьеров этих гонять, пьяниц, лентяев и тех, кто на берегу мусорит?

У Оли тоже были идеи – всё заасфальтировать. Кроме полей и лесов, конечно. В такие деревни, как Кошки или Вишнёво, будут ездить автолавки, аптеки и парикмахерские. А ещё концерты с настоящими знаменитыми артистами. Старикам вообще всё будет бесплатно. У каждой одинокой старушки будет няня-богатырь для пиления дров, таскания воды и разговоров. Детям запрещено будет летом жить в больших городах. Детей (можно, кстати, с мамами и папами) надо отправлять в деревни с одинокими старушками, для воздуха, шума и взаимного веселья. Чтобы в каждой такой деревне располагался маленький детский лагерь отдыха!

– Точно! – сказала Даша. – Тогда местные смогут работать вожатыми, поварами и просто помогать. Будет работа, и никто не станет уезжать.

– А главное, – решил Филипп, – отменить границы и визы, чтобы люди ездили друг к другу в гости, смотреть, у кого можно научиться полезному. И ещё, конечно, придумать один для всех общий язык.

– Ну, такого не бывает, – это Аня сказала.

– Это у взрослых не бывает, а у детей должно быть, – решил Филипп.

– Точно! Надо придумать общемировой детский язык! – согласилась Оля. – Поговорю с папой, он умный, что-нибудь посоветует.

9

В деревне, конечно, весело. Особенно летом. Только в августе многие дачники уезжают на юг и становится тихо и скучно, почти как зимой.

А тут ещё солнце куда-то девалось, не видно уже несколько дней, наверное, тоже на юг уехало.

Никого не осталось, кроме Оли. Тимофей от скуки пошёл к ней в гости. Хотя у Оли тоже не очень-то весело – если Олиного папы нет дома, то командуют мама и бабушка, надо разуваться, Тимофей этого не любит, потому что носки у него не всегда одинаковые, так получается…

А папа Олин почти всё время на работе в Москве.

На веранде Оля, отвернувшись к окну и высунув кончик языка, что-то резала большими ножницами. Слышалось, что играют на гитаре – по радио, что ли? Пахло чем-то вонючим.

– Привет, – не поворачиваясь, сказала Оля. – У меня тут кладбище шершней.

Действительно, на деревянном подоконнике валялись огромные дохлые и полудохлые шершни, и Оля разрезала их пополам большими ножницами.

– Я их сначала одуряю этой вонючкой из баллона, чтобы они не могли летать, а потом разрезаю пополам. Там есть ещё ножницы, давай тоже!

– Да? – нерешительно спросил Тимофей.

– А ты думай, что это твои враги, – посоветовала Оля. – Вот, например, это у меня Олеся Тарасовна по сольфеджио, ужасно вредная. Это Алиска, она надо мной на физре смеялась… А это – лень, дурость, разгильдяйство и равнодушие.

Тимофей тоже представил себе своих врагов, и дело пошло!

Пятым был врач Сергей Борисович, который, когда мама спросила, что делать, чтобы младшая сестрёнка не болела аллергией, ответил «снимать штаны и бегать».

Сергей Борисович приятно хрустнул и развалился на две части. Из него потекло что-то жёлтенькое. Тимофей вздохнул от удовольствия, но тут вошла Олина бабушка:

– Вы что делаете?! Нелюди! Бедные жучки! Да что же это такое! – запричитала она. – Жучёчки бедные…

За стеной перестали играть на гитаре.

– Не паникуйте, Инесса Вадимовна, – послышался голос Олиного папы. – Шершень – паразит, кровососущее насекомое, чей укус опасен для здоровья, особенно людей с маленькой массой тела. К тому же, у шершней нет нервных окончаний.

– А у бабушки есть нервные окончания? – заинтересовалась Оля, лязгая ножницами.

– Нелюди! – застонала бабушка.

Олин папа вышел на веранду и забрал у Тимофея и Оли ножницы.

– Пойдёмте, братцы, погуляем, – предложил он.

Вот это да! Олин папа дома, играет на гитаре, никуда не спешит и сам предлагает погулять!

Трое вышли на улицу, кутаясь в целлофановые плащи. Лил дождь.

В гнезде на водокачке сидели аисты. Вернее, мама и двое детей сидели в гнезде, а папа, самый большой аист, сердито нахохлился и честно мок на макушке столба с проводами.

– Обиделся на своих, – догадалась Оля.

– Замучили они его, вот как вы меня, – сказал Олин папа.

Из-за озера ветер гнал тёмные тучи. Они летели чёрными некрасивыми клочьями, как будто на небе кто-то ссорился, дрался и пускал «клочки по закоулочкам».

– Там у них фабрика тёмных туч, что ли? – спросил Олин папа. – Не знают, что туч уже полно, и всё продолжают их делать.

– А я знаю, из чего делают тучи! Из недоставленных эсэмэсок и символов, которые не может прочитать Word, – сказала Оля. – Нам на «окружающем мире» практиканты говорили.

– Это пурга, – поправил папа.

– Пурга из снега, а тучи точно из недоставленных эсэмэсок.

– А из того, что остаётся и не годится даже для туч, из этих остатков делают крабовые палочки, – решил папа.

Оля обожала крабовые палочки и огорчалась, что ей запрещают съедать по пять упаковок сразу.

– Крабовые палочки делают из туалетной бумаги, это всем известно, – сказал Тимофей.

– Из использованной, – добавила папа.

Оля покосилась на Тимофея и на папу.

– Да, – подтвердил папа. – Гадость эти крабовые палочки. А вот железо не помешает растущему организму.

Все помолчали, глядя на мокрых аистов.

– В магазин, что ли, зайти? – поёжился папа.

В магазине продавщица тётя Надя смотрела телевизор. Начинался дневной сериал. На экране мелькали всякие белобрысые тёти с большими красными губами, и мужской голос встревоженно говорил:

– Краткое содержание предыдущих серий. Лесные пожары, борьбой с которыми заняты все герои телеромана, продолжают бушевать. Неожиданно Раиса узнаёт от Ларисы, что Алиса уже предупредила Олесю о том, что Роман знает, что Леонард Акиндинович – не его сын. Неожиданно возвращается из тюрьмы Богдан. Он по-прежнему безумно любит Оксану, но, не застав её дома, женится на Айгуль… Неожиданно начинается наводнение…

Тётя Надя слушала, открыв рот.

Папа спросил погромче:

– Есть у вас вентиляторы или фены большие?

Тётя Надя вздрогнула и уставилась на папу.

– Нам аистов надо подсушить, а то сидят, как мокрые курицы, стыдно гостям показать.

– Вон, берите, в углу стоит, деньги потом занесёте…

– А гво́здики есть какие-никакие? Детям железо необходимо, хоть погрызут…

– Берите, берите, только сами взвесьте…

И опять повернулась к телевизору, как намагниченная.

Но папа не отставал:

– И ещё, пожалуйста, вон тот сборник финских анекдотов на русском языке.

Тут тётя Надя на миг оторвалась от сериала, взглянула, куда показывал папа, и сказала с укоризной:

– Это житие местного святого, блаженного Пролетария.

– Но там дядька с рыбой, вроде, нарисован? – прищурился папа. – Или я опять не те линзы надел?

– Вот по этому чуду с рыбой его местный художник и нарисовал, – уважительно сказала тётя Надя, жадно впучиваясь обратно в телевизор.

– Тёть Надь, нам бы ещё ножей каких, пил, вил, сейчас пойдём с детишками по деревне, может, зарежем кого, – жалобно попросил папа.

Это он нарочно такое сказал, чтобы тётя Надя отвлеклась от телевизора.

Но тётя Надя только рукой махнула.

– Берите-берите, деньги потом занесёте, я же вас знаю.

Но пилы и ножи они брать не стали.

Встали там, где луг начинает спускаться к озеру и кричали на тот берег, на фабрику чёрных туч:

– Прекратите делать тучи!

Но не помогло.

Тогда папа прокашлялся и сказал с выражением:

– Дорогой и уважаемый блаженный Пролетарий! Извините, что мы про вас ничего не знаем. Мы только первое лето тут живём. Как покровитель этих мест, вы не могли бы остановить на некоторое время работу фабрики чёрных туч?

Но чёрные клочья всё летели и летели из-за озера.

– Надо хоть узнать про него что-нибудь. А то невежливо получается, – решил папа. – Зря книжку не купили.

– Ну, он ещё лет сто назад такой тут жил… – попытался рассказать Тимофей. – С завода из города приехал… Помогать там, чтобы новая жизнь, после этой, как её, после революции… Была война, только не с фашистами, а эта, как её… Ну такой чудак, короче, он был… Баба Валя из церкви наверняка знает.

– У вас кто историю преподаёт? – спросил папа.

– Снежана Леонидовна, только она улетела. Замуж за лётчика вышла. Тут вертолётная часть в Высоком, у нас все учительницы, которых присылают, сразу замуж за лётчиков выходят и улетают.

– Разберёмся на досуге, – пообещал папа и опять сказал погромче: – Торжественно обещаем, дорогой блаженный Пролетарий, что выучим наизусть ваш полный испытаний и чудес жизненный путь, дорогой блаженный Пролетарий, – пообещал папа.

– Да! – крикнула Оля, задрав голову, а Тимофей молча кивнул.

Подействовало. Чёрные тучи стали лететь помедленнее, а потом вообще кончились.

Небо посветлело и как будто поднялось, и в белизне тёплым пятном проглядывало солнце. От мокрой травы, от дороги и особенно от озера поднимался туман…

– Ну, пошли с нами обедать? – пригласил папа.

– Мне у чужих не разрешают, – нахмурился Тимофей.

– Ну, будь ты другом, думаешь, мне сильно весело с одними девчонками? Сядем на улице, под сосной, как люди…

Это папа нарочно сказал, чтобы Тимофей не боялся, что заставят разуваться.

– Не разрешают, – покачал головой Тимофей.

– Тогда до следующего раза, – решил папа.

За обедом бабушка просила Олиного папу:

– На какое число намечен наш переезд в Москву? Всё-таки, уже конец августа, Оленьке скоро в школу.

Оле тут же есть расхотелось.

А папа посмотрел на бабушку и на маму и сказал с удовольствием:

– Ни на какое. Понимаете? В Москву нам теперь ехать не за чем. Что там делать? Работы у меня больше нет, банк лопнул, вы это прекрасно знаете.

Папа встал из-за стола и принялся ходить по веранде, а мама и бабушка, как кошки, следили за ним глазами.

– Теперь мы будем жить здесь, потому что деньги быстро кончаются, а в Москве жить дорого. Прекрасно помню, что вы, милые дамы, возражали против покупки деревенского дома. Вам дачу в Черногории подавай. Зато теперь-то как хорошо! Мы будем жить в деревне. Чтобы сэкономить на бензине, будем ездить на великах. А потом вообще машину продадим. «Ниву» купим, вот. Не машина – зверь! Разведём большой огород… В школу Оля здесь будет ходить.

– Ура! – завопила Оля. – Тётя Ира добрая!

Действительно, учительница начальных классов в деревенской школе была очень добрая и красивая, не то что Олина учительница в Москве, похожая на старого накрашенного карлика с большими зубами.

– А я буду ходить по дворам, помогать, кому что надо. Может, повезёт, на лесопилку возьмут. А то песни могу петь на площади перед магазином. Ты, Дашенька, научишься плести лапти и валять валенки. Вы с Олей ещё можете собирать ягоды. А Иннессу Вадимовну посадим у магазина продавать ягоды, валенки и лапти богатым дачникам из Москвы. У неё вид жалобный, все покупать будут, бедную старушку поддержать.

Бабушка, считавшая себя девушкой, поджала губы.

– Ага, – сказала мама. – Тут уже был блаженный Пролетарий какой-то. А ты, значит, следующий? Блаженный Банкирий, что ли?

– Ничего смешного, Дашенька, – строго сказал папа и сел за стол. – Иди в Интернет, пока деньги на счету не кончились, и смотри, как лапти плести.

Мама хотела обидеться, но посмотрела в окно и удивилась:

– А это ещё кто?

Собаки у Оли не было, и никто из обедающих не заметил, что под окнами возле крыльца стоит парень в брезентовой штормовке и в забинтованной руке держит большую бутылку с мутноватой жижей.

Папа тоже посмотрел на парня, не понимая, но встал из-за стола и вышел на крыльцо и поздоровался с парнем за руку.

– Чего ты, земляк? – спросил папа.

Парень застенчиво улыбнулся и молча показал папе бутылку.

– Чудно́й ты! Я по жизни не больно-то выпиваю и тебя в первый раз вижу, – сказал папа. – Иди своей дорогой, не обижайся.

Парень потоптался у крыльца и ушёл. Папа сел обедать дальше. А Оля вспомнила:

– Пап, да это же с лесопилки, ты его в больницу возил, помнишь? Ну, ты однажды в пятницу вечером приехал, мы только ужинать сели, а тут девушка прибежала, плачет, говорит, брат руку на пилораме порезал, а в больницу отвезти некому, потому что пятница, вечер, и все уже никакие. Помнишь? А ты говоришь, да, конечно, отвезу, а бабушка говорит, отбивнушки остынут, а ты говоришь, что же, пацану из-за моих отбивнушек без руки оставаться? Ну, помнишь? И ты его в больницу возил, и там ждал ещё, пока ему руку зашьют, и обратно привёз.

– А! – вспомнил папа, посмотрел в окно и увидел, что парень идёт обратно, и вместе с ним идёт дядька постарше, точно такой же и в такой же штормовке.

– Батю привёл, – догадался Олин папа. – Ничего не попишешь, надо уважить.

И встал из-за стола, чтобы выйти на крыльцо.

– Митя, – очень чётко сказала мама. – У тебя гастрит.

Папа вышел на крыльцо, поздоровался за руки с обоими и сказал:

– Не могу, братцы. Доктора не велят. Ты вот руку подлечил, а мне тоже организм подлечить надо. Никак не могу. К тому же, – папа оглянулся на дверь и сказал потише: – Дома жена с тёщей.

Двое переглянулись и ушли.

Папа вернулся к столу.

– Митя, – опять очень чётко сказала Олина мама. – Не вздумай пить вот это вот, что у них в бутылке. Спроси сначала, из чего у них оно.

– И есть ли разрешение санэпидемнадзора, – прибавила бабушка.

– Угу, – сказал папа. – И рекомендовано ли это программой Елены Малышевой.

Оля увидела, что двое в штормовках опять идут к крылечку, а с ними идёт…

– Папа, это же дядя Лёша Осипов! – обрадовалась Оля. Она давно хотела познакомить папу с дядей Лёшей, ей казалось, что они подружатся. – Это же папа Святослава, Аньки и Машки! У них самый красивый дом с башенками и балкончиками, резной, прямо теремок, и всегда навалом живности, даже лисёнок однажды жил, и дядя Лёша мне разрешил его погладить! Ну я тебе столько раз рассказывала! Папа!!!

Папа в третий раз вышел на крыльцо.

– Прости, хозяин, одичали они на своей лесопилке, – стал объяснять дядя Лёша. – Пришли спасибо говорить, а сами молчат, как упыри. Нет бы сказать по культурке – выпьем, мол, Дмитрий Маркыч, за здравие раба Божьего раздудуя Антония и за его трудовую руку, которая уцелевши, Дмитрий Маркыч, только благодаря твою человечную отзывчивость.

Папа опять поздоровался за руки, теперь уже с троими, и, обернувшись в дом, крикнул нарочно густым басом:

– Дарья! Накрывай в беседке!

А в калитку уже входила тётя Марина, дяди Лёшина жена, мама Святослава, Машки и Аньки. С миской горячей картошки и банкой огурчиков.

– Ну, вы молодцы, додумались среди бела дня людям на голову свалиться, да без закуски… Оляна, а ты что не заходишь, у нас опять щенята новые подоспели…

Новые щенята! Тут одного щенка за всю жизнь не выпросишь, а в деревне старых, весенних щенков ещё толком не раздали, и тут уже новые… Вот жизнь в деревне, вот везуха!

Поговорить с тётей Мариной вышла и Олина мама, и скоро все, кроме бабушки, уже сидели в беседке под сосной.

– А мы теперь всегда здесь жить будем, – сказал папа. – Накрылся мой банк бордовой шляпой…

– Да! – похвасталась Оля. – Мы с мамой будем лапти плести, а папа по дворам ходить помогать или песни петь у магазина…

– Ой, да прям… – махнула рукой тётя Марина. – Да вас хоть сейчас на пилораму возьмут! Или в школе работать можно. Вы же и иностранный, и алгебру, и информатику… Работы хоть отбавляй! Это кто делать ничего не хочет, говорит, что в деревне работы нет.

– Точно, – кивнул дядя Лёша.

Заговорили про всякие болезни, кто как резался, ранился или ушибался, про состояние районной больницы, починку моста и водонапорной башни, и дядя Лёша вдруг решил:

– Тебя, Дмитрий, в президенты двигать надо. Не голова, а дом советов. И совесть на месте.

– Кто ж за него скажет? – серьёзно спросил Тошин папа.

– Я скажу. Ты скажешь. Ира Вовина, учительница. Вова Ирин, тракторист. Баба Валя из церкви. Баба Валя Пиратская тоже. Надя-магазин. Ты, Тоша, скажешь, и Танюха твоя. Комаровы с того края. Мои – все целиком. Пилорама – вся за тебя. Да все скажут. И ты президент.

– Президентом не хочу, – сказал папа. – Хлопот много. Страна большая. Вот одной деревни – это да, годится. Нет, лучше царём! – решил папа. – Царём согласен. Царём деревни.

– Царём родиться надо, – подсказал Тоша.

– Это всей России царём родиться надо, – серьёзно сказал дядя Лёша. – А одной деревни – можно и путём голосования.

– Собрание, значит, надо устраивать, – сказала тётя Марина.

– Можно с подписным листом по дворам пройтись, – придумал Тоша, он совсем осмелел и говорил теперь складно и хорошо. – Если большинство согласно, то будете, дядь Мить, вроде как председатель сельсовета. Даже главнее! Вас, считайте, народ выбрал, а Борман предом стал, потому что никто вообще ни за кого голосовать не ходил.

Все замолчали, вспоминая местное начальство по кличке Борман, потому что он был похож на Бормана из старинного фильма про семнадцать мгновений весны.

– Хапуга этот Борман, – сердито сказала тётя Марина. – Соглашайтесь, Дмитрий Маркыч. Борман будет думать, что он начальство, и ладно. А на самом деле все вас слушаться будут.

– А я? – спросила Оля. – Я тогда буду принцесса?

Все засмеялись.

– Нет, – серьёзно сказал папа. – У выбранного царя родственники остаются простыми людьми, но они помогают царю работать, а его подданным – жить.

Но Оля сделала всё-таки папе крутую корону из коробки от чайника и цветной бумаги.

Мама и бабушка ждали, что сейчас папа скажет, что пошутил, и все поедут в Москву.

Но папа и не думал никуда ехать. Он выключил все мобильники, надел старые джинсы, клетчатую рубашку и целыми днями возился во дворе или в сарае, что-то пилил, строгал, по вечерам смотрел на компьютере старые фильмы и вообще прекрасно себя чувствовал. Приходили Тошин папа, дядя Лёша Осипов и другие местные дядьки, вместе с папой они считали, сколько стройматериалов надо для ремонта старой водокачки и как самим, без Бормана, починить дырявый асфальт и аварийный мост.

В четверг в переулок въехала большая чёрная машина. За рулём сидел водитель в костюме и рубашке. Он привёз полноватого дядьку в майке.

– Девочка, это деревня Новая Дордонь? – сердито спросил дядька в майке. – Живёт у вас Ханин Дмитрий Маркович?

– Это мой папа!

– Проводи меня к нему. Скажи, мол, Проклов приехал.

– Папа сейчас не может. Он теперь царь. Ведёт приём подданных.

– Не шути, деточка, – добрым голосом сказал дядька. – Я всё бросил, четыреста вёрст за ним скакал…

– Ладно, сейчас, – согласилась Оля.

В открытое окошко было слышно, как две старушки жаловались папе:

– Дачники в августе месяце каждый год бросают котов, так эти коты дичают, в стаи собираются, в банды, вечером на улицу выйти страшно… У Петровых в прошлом году провода срезали… Надо решение принять, указ выпустить – котов одних не бросать!

Проклов вышел из машины. Он был в обрезанных по колено джинсах и «кроксах» на босу ногу.

Когда Проклов вошёл в избу, папа сидел на печи в разноцветной картонной короне, завернувшись в пёстрое одеяло.

– Ага, ну да… – сказал Проклов про корону, не очень-то удивившись. – Я к тебе напрямик, без реверансов… Как услышал, что твой банк гавкнулся – дух захватило… Вот, думаю, какая золотая голова сама в руки плывёт… Надо Ханина к нам в холдинг заполучить. Неделю тебе названиваю. А у тебя телефон отключён… На почту пишу – ни гу-гу…

– Мы не пользуемся мобильными, – пожал плечами папа. – Тут все друг от друга в шаговой доступности. В случае крайней необходимости – прекрасно работает синичковая почта, действует гораздо быстрее голубиной.

Проклов понимающе сказал: «Хе-хе», но вид у него был взволнованный.

– Я, Митя, человек простой, ты знаешь, – предупредил Проклов. – Не уйду, пока не согласишься, – решил он и крикнул своему лысому водителю в окно: – Валерий, паркуйся аккуратно, мы с ночёвкой.

Тот молча удивился и стал устраивать свою чёрную машину под клёном бабы Вали из храма.

– Приступай, Митя, хоть сейчас… – упрашивал Проклов. – Мы с тобой горы свернём…

Потом папа и Проклов долго разговаривали, потом сходили искупаться, потом Проклов и Валерий обедали вместе со всеми…

А на прощание папа сказал Проклову:

– Мост надо ремонтировать, да и водокачка на ладан дышит… Вот тут и крутись…

Наутро папа снова включил свои мобильники, они трезвонили всё время, и он отвечал непонятное – какими-то сокращениями или цифрами, а то вообще по-английски и по-немецки…

А ещё через день встал в шесть утра, сделал зарядку, побрился, упаковался в костюм с галстуком, побрызгался одеколоном и поехал в Москву, работать в совет директоров какого-то там чего…

Отъезд Оли в город наметили на двадцать девятое августа…

– Ладно, – решила Оля. – Заодно в Москве можно поискать писателя, который правильно напишет книжку «Шестнадцать котят и одна девочка». И посоветоваться с настоящими учёными, как создать общий детский язык для детей всего мира. Приедем снова в конце мая. Всего-то девять месяцев потерпеть. Ведь папа царь деревни. А царь должен хорошо зарабатывать, чтобы о своём народе заботиться.

– Через девять месяцев с доставкой на дом, о как! – рассмеялась баба Валя Пиратская.

Они с Пиратом и Тимофеем пришли проводить Олю и махали – кто руками, а кто хвостом – пока машина с Олей, мамой, бабушкой и банками варенья и огурцов разворачивалась и брала курс в сторону федеральной магистрали.



(Продолжение следует…)