История показывает: если отнять у общества право голоса, последуют проблемы.
Линеа Армстронг, жена премьер-министра Армстронга, в прошлом борец за гражданские права
1. Ава
Прозвенел звонок. Первым уроком шла химия и лекция о законах термодинамики. Рука механически водит по бумаге, делая записи, но разум в это время бродит далеко. Закрытая система всегда строится на энтропии, хаосе, но сейчас порядок насаждают насильно. Сколько еще смогут они удерживать энтропию на коротком поводке?
Второй звонок. Перемена.
Кажется, всем уже известно о папе, и коридоры заполнены бесконечным потоком сочувствия.
Только и слышу: «Сожалею о твоем папе». А о маме? Она тоже умерла, и я только недавно об этом узнала, но никому не рассказала. Незачем – не открывай рану, не будет и крови.
Знает только Сэм.
Последний раз мы общались позавчера, когда я сказала ей включить телевизор, и больше от нее никаких вестей не было. Надеюсь, она в порядке, насколько это возможно после случившегося, учитывая, что ее отец во всем этом замешан. Раньше во время перерыва на ланч она всегда перекусывала в холле корпуса искусств. Но встречаться с Шарлиз и ее друзьями мне не хочется.
Я чувствую себя опустошенной и беззащитной. Мама умерла давно, но узнала я только сейчас. Первое потрясение прошло, но теперь боль от потери и застарелая тоска слились в невыносимую утрату и печаль – все эти чувства я раньше отодвигала в дальний угол сознания.
Никогда прежде не чувствовала я себя такой одинокой. Мне очень не хватает Сэм. Я хочу остаться с ней наедине. Пожалуй, только с ней за всю свою жизнь я могла говорить свободно. Но что чувствует она? Утаила про поездку в Чекерз, как знать, может, и о другом не рассказывает. Но, несмотря на такие мысли, я все же ужасно скучаю по ней, и это чувство сплетается с тоской по потере родителей.
Я уединились в излюбленном углу библиотеки в окружении книг. Раньше я любила проводить время только в компании бумажных приятелей, которые аккуратными рядами заполняли полки вокруг.
Но все изменилось.
2. Сэм
– Смотрите-ка, кто про нас вспомнил, – прищурившись, фыркнула Шарлиз.
– Не глупи! – осекает ее Энджи, и они с Рут меня обнимают. Но Шарлиз по-прежнему раздражена и даже обижена, и я пытаюсь понять причину. Наконец до меня доходит, и я холодею. Не может быть! Как я могла забыть про ее день рождения? Меня захлестывает чувство вины.
– Шарлиз, мне правда жаль, что я не смогла прийти на твою вечеринку.
– Уверена, что поездка в Чекерз куда важнее.
– Все не так, и ты знаешь, что это неправда – я бы охотнее пришла к тебе. Но мне не оставили выбора и не разрешили никому рассказывать. Простите, что пропала.
– Не совсем. Кто просил меня передавать сообщения?
– Ты права. Я была ужасной подругой. Прости.
Я искренне сожалею, но как-то отстраненно, будто расстроила постороннего человека. Мы, конечно, давно дружим, но теперь, наверное, уже по привычке. С Шарлиз не получится говорить так откровенно, как с Авой.
– Ну хватит уже, – встревает Энджи. – За то, что чуть не погибла от взрыва бомбы, тебе положены небольшие поблажки. И еще это нападение на Чекерз. Ты в порядке?
Я не тороплюсь с ответом. Нападение на Чекерз – значит, вот как об этом сообщалось. Стоит ли рассказывать, как все было на самом деле? Хотят ли они услышать правду, по силам ли им ее узнать?
– В чем дело, Сэм? – спрашивает Энджи, но я медлю. Отец Рут занимает высокую должность в полиции. Мама Шарлиз работает на Би-би-си. Я им, конечно, доверяю, но стоит тщательно подбирать слова.
– Конечно, в порядке. Как иначе? Но я хочу кое-что обсудить. Даже два вопроса, по правде говоря.
– Что такое?
– Расскажите мне все о вечеринке – каждую мелочь. И о Лукасе.
3. Ава
Не поднимая взгляда (реже смотришь в глаза, меньше слышишь сожаления), я выхожу из библиотеки во двор. Я не видела ее и почти прошла мимо, но что-то заставило меня вскинуть голову, и мы столкнулись взглядами.
Впервые за день я улыбаюсь.
– Сэм?
– Ава. Привет.
Она заняла ту же скамейку, где мы сидели в тот раз под темнеющим небом и рисовали друг друга, пока еще можно было что-то увидеть. Кажется, будто прошла целая вечность. Всему виной обилие событий в моей жизни и в мире?
– Как твои дела? – Я присаживаюсь рядом.
– Не знаю. А твои?
– Так же.
– Странно вновь ходить на занятия, когда все вокруг притворяются, будто ничего не случилось. Для тебя наверняка все еще хуже.
Она озвучивает в точности, о чем я думала целый день. Я киваю и уже собираюсь согласиться, но тут понимаю, что она не улыбнулась в ответ, а сейчас поглядывает на часы.
В сумке Сэм зазвонил телефон.
– Извини, нужно ответить. – Она поднимается и отходит в сторонку.
Я растерялась и забеспокоилась.
То время, что я провела у Сэм, совпало со сложными переменами в моей жизни и жизни ее семьи, нам обеим хотелось выговориться. Похоже, все прошло. Или я просто надумываю.
А может, Сэм никак не примирится с тем, что устроил ее отец, не хочет смотреть правде в глаза и потому избегает разговоров со мной.
Или что-то случилось и ей нужна помощь? Я хмурюсь. Если бы не телефонный звонок, я бы узнала.
Погодите, она же сказала, что потеряла телефон.
Я качаю головой. Что за нелепость. Нашла или купила новый. Что с того?
И все же мне неспокойно.
4. Сэм
– Лукас, это ты?
– Единственный и неповторимый. Уже подумал, что не ответишь.
– Прости, я была не одна.
– Нужно встретиться. Сегодня сможешь?
– Да. Собираюсь с Шарлиз и Рут за покупками в новый магазин на Бонд-стрит. Там есть кафе на четвертом этаже – я улизну от них и буду ждать тебя около пяти?
– Да. Я знаю, где это. Кафе найду. Встретимся на месте.
– Я одолжила телефон Энджи, мне нужно его вернуть. Если что, звони Шарлиз.
– Хорошо. Береги себя.
– Ты тоже.
Мы попрощались, и я нажала «отбой», но так и осталась стоять на дорожке за библиотекой. Сердце бешено стучит, ладони взмокли. Соберись, Сэм! Мы живем в свободной стране (пока что), и договориться о встрече с другом в кафе – это не преступление.
А вот наш возможный разговор – другое дело.
Чтобы успокоиться, я сделала пару глубоких вдохов и стала обходить библиотеку.
Стоп. Вдруг Ава еще не ушла?
В ожидании звонка от Лукаса я глубоко погрузилась в собственные мысли, и она застала меня врасплох. Пожалуй, я не готова с ней разговаривать, во всяком случае сейчас. Почему-то рядом с ней меня тянет на нежелательную откровенность. Ей не стоит знать, что я встречаюсь с Лукасом и почему это делаю, но, даже если я ничего не скажу, она догадается, что я что-то утаиваю.
Но дело не только в этом: я все еще не возьму в толк, зачем она искала информацию о нас с папой.
Я разворачиваюсь в обратную сторону – придется обойти пару зданий, чтобы не проходить мимо входа в библиотеку.
День тянется невыносимо медленно, минуты кажутся часами. Когда наконец раздается последний звонок, я подскакиваю на месте.
– Торопишься? – подмигивает Шарлиз. Подруги решили, что между мной и Лукасом что-то есть, и я не спешу их разубеждать. Это правда отчасти, только в другом смысле.
Во дворе уже дожидается новый лимузин. Пришлось рассказать маме, чтобы получить разрешение охраны, но говорить при этом на понятном ей языке: я и так пропустила день рождения Шарлиз и просто умру, если не куплю ничего нового на вечеринку к Рут и не выберу это сама. Без участия мамы на одобрение потребовалось бы несколько дней.
Водитель открывает для нас двери, и Шарлиз первой ныряет в салон и тут же приходит в восторг. Впереди рядом с водителем сидит Коулсон. Он молча кивает в зеркало заднего вида.
Дороги пугающе спокойные. Мы проезжаем контрольно-пропускные пункты, где сканируется номерной знак автомобиля. Поток машин останавливают, чтобы мы проехали, но их и так мало, как и людей, что странно для Лондона.
– Тихо, правда? – произносит Рут и нарушает тишину в салоне.
То и дело на углу разных улиц нам попадаются вооруженные люди. Кто они? По виду – не военные и не полиция. На них черные массивные костюмы и пуленепробиваемые жилеты.
Это и есть лордеры? Быстро же они появились. О новых силах правопорядка только объявили, но, наверное, их планировали создать давно, иначе откуда тогда взялись эти костюмы? Со всеми этими событиями кажется, что прошла вечность, но на самом деле минуло только пару дней.
Я приноровилась делать украдкой снимки, сидя у окна, – камера зажата между пальцами, руки скрещены на груди.
На место мы приезжаем около четырех. Минуем охрану, проходим через большие стеклянные двери, и бразды правления тут же забирает Шарлиз. Для вечеринки по случаю шестнадцатилетия Рут заявлена формальная одежда – смокинги и вечерние платья. С пустыми руками домой возвращаться нельзя, поэтому нужно купить наряд, который понравится маме. К счастью, вкус у мамы и Шарлиз совпадает.
Я иду в примерочную с Рут, а Шарлиз приносит одно за другим платья, и мне приходится все примерять, то и дело поглядывая на часы и жалея, что нельзя просто надеть смокинг. Наконец осталось всего три.
– Рут, раз вечеринка твоя, то и выбирать тебе.
– Не терпится улизнуть на свидание, а? – подкалывает Рут. – Пожалуй, вот это.
Она выбирает черное платье. Простое, но в то же время потрясающее.
– Нужно, чтобы понравилось маме, – замечает Шарлиз.
– Верно. Лучше с ней не ссориться.
– Тогда голубое, – предлагает Шарлиз, и Рут соглашается.
Шарлиз быстро подкрашивает мне глаза и губы, и только затем подруги меня отпускают.
Я поднимаюсь на четвертый этаж. Кафе в глубине здания, но я пришла на пару минут раньше и останавливаюсь у отдела с сумками, притворившись, что выбираю. Одна подходит к купленному платью, мне она даже нравится. Я примеряю ее перед зеркалом и кручусь в разные стороны.
Краем глаза я замечаю движение – в отражении мелькнул человек. Мужчина. Он торопливо отступает и отворачивается.
Он появляется всего на мгновение и тут же скрывается, будто поняв, что его заметили. Хоть расстояние и большое, но я уверена, что разглядела верно.
Это Коулсон.
5. Ава
Я заперлась в своей комнате. Кажется, прячусь.
Не могу выносить, что люди смотрят на меня со смесью сочувствия и неуверенного желания поступить правильно, а потом отступают с облегчением от выполненного долга. А еще в их глазах прячется страх, как будто случившееся со мной заразно и может перейти на другие семьи, но они избегают таких мыслей.
А я ни о чем другом не могу думать.
Я без конца перечитываю мамины письма, будто эта пара листиков бумаги, которые она когда-то держала в руках, могут рассказать о ней все. Долгие годы я считала себя брошенной и гнала прочь всякие мысли о маме. Теперь, узнав правду, я болезненно выуживаю из памяти все, что ее касается, но от времени и настойчивого забывания много стерлось и выцвело. Образ мамы никак не складывается.
Если я хочу узнать о ней все возможное и открыть ее с другой стороны, то стоит обратиться к оставшимся письмам. Тем, что она писала папе, и тем, что папа писал ей.
С одной стороны, мне хочется их прочитать, но, с другой стороны, я не могу себя пересилить. Стоит серьезно задуматься о папе, как приходят боль и злость. Я хочу горевать о маме и не хочу скорбеть об отце, который ее отнял.
Правильно ли это? Не знаю. Теперь уже я не смогу спросить, почему они так со мной поступили, но сейчас меня переполняют именно такие чувства, хоть и несправедливо сердиться на отца, который только что умер и чье тело до сих пор не предали огню. Мне кажется, что я поступаю дурно, и из-за этого чувствую себя виноватой, но гадко поступила вовсе не я.
Только вот ему уже никогда не испытать этого чувства. И никакого вообще.
Я держу письма, которые мама написала отцу. Не могу открыть их и прочитать. Сейчас точно. И, возможно, никогда не смогу.
И я никогда не смогу простить того, что он сделал.
Я вытянулась на кровати и оглядела свою комнатку. Вот и все, что у меня теперь есть. Стены наступают, сжимаются, давят. Эта тесная коробка не отпускает меня, стискивает в объятиях.
Мне остается или с боем вырываться наружу, или сжаться в углу и кричать.
6. Сэм
Я притворяюсь, будто разглядываю сумку, повернувшись спиной к Коулсону, чтобы скрыть от него изумление. Он что, ходит за мной по пятам даже в магазине?
Что же теперь делать? Мы с Лукасом знакомы и, наверное, можем встретиться, даже если Коулсон узнает.
А как же мама Лукаса? Они быстро выяснят, кто он такой, если уже не выяснили, и вряд ли обрадуются, что я встречаюсь с человеком из такой семьи. Нельзя ставить все под удар в самом начале. Подошла девушка-консультант и принялась расписывать достоинства сумки – ну еще бы, за такие деньги. Такое количество нулей и маму заставило бы засомневаться.
Я улыбнулась и протянула кредитку, про себя надеясь – хоть бы Лукас не прошел мимо, не увидел меня и не поздоровался.
Девушка упаковывает сумку в оберточную бумагу, а затем осторожно, даже с некоторым благоговением, кладет в специальный мешочек, а я мысленно ее поторапливаю. И тут замечаю Лукаса. Он стоит в дверях кафе и оглядывает столики – должно быть, поднялся с другой стороны по эскалатору.
«Только не оборачивайся».
Он будто услышал и скрылся в кафе. Продавец протянула мне чек, и я поспешила к эскалатору.
– Простите! Ваша сумка! – Я обернулась – сумка так и осталась на прилавке.
– О. Простите. Спасибо.
Я забрала ее и вернулась туда, где мы разошлись с Шарлиз и Рут. Коулсона теперь нигде не видно, но я уверена, что он по-прежнему следует за мной по пятам, просто не показывается.
Подруги все еще в примерочной с целой кучей платьев теперь уже для себя.
– Быстро ты, – удивилась Шарлиз.
Не знаю, как все объяснить, поэтому, покачав головой, рассказываю правду:
– Тот агент, который ехал с нами в машине, следит за мной. Я не пошла.
– Что? Правда? – ужасается Шарлиз. Подруги обмениваются взглядами.
– Ужасно, – говорит Рут. – Но какая разница, если даже он и увидит тебя с Лукасом?
Я возвела глаза к потолку и решила приукрасить:
– Мне можно встречаться с кем-то только с полного одобрения охраны, а я пока еще сомневаюсь.
– Черт возьми! – говорит Шарлиз. – Вы и правда как Ромео и Джульетта. – Она взглянула на Рут. – А что, если пригласить его к тебе на вечеринку?
Рут ухмыльнулась.
– Запросто.
– Шарлиз, напиши, пожалуйста, Лукасу, что я не приду. Не объясняй почему. И расскажи о вечеринке у Рут. Только напомни, что стиль одежды официальный.
Он точно найдет, в чем прийти, – приходил ведь на благотворительный вечер.
– Сделаю, – проворные пальчики Шарлиз порхают по экрану, наконец она поднимает взгляд. – Итак. Не хочешь еще раз примерить платье? Ведь тебя в нем увидит Ромео… в смысле Лукас.
Мы возвращаемся по все еще пустынным улицам, но, несмотря на присутствие военных – при взгляде на них меня пробирает дрожь на каждом пропускном пункте, – новые меры действительно позволяют чувствовать себя в большей безопасности. По дороге мы подвозим Рут и Шарлиз и наконец остаемся только втроем.
Почему он следит за мной? Может, теперь так положено для детей выдающихся политиков?
Или, скорее, положено для меня? Не охранять, а больше приглядывать, чтобы ничего не задумала.
Мы въезжаем во двор.
Водитель помогает мне выбраться из салона и забирает мои покупки. Коулсон уже тоже стоит рядом.
– Можно с вами поговорить? – спрашиваю я.
– Конечно.
– Отнесите это в мою комнату, пожалуйста, – прошу я водителя.
Он кивает и уносит сумки. Мы с Коулсоном остаемся наедине.
– Зачем вы следили за мной в магазине?
Вопрос его явно удивил, но затем он развеселился.
– Заметили меня? Теряю хватку.
– Зачем?
– Моя работа – защищать вас.
– От грабительских цен и карманников?
– От любой опасности, – лицо непроницаемое.
– Кстати, раз уж вы так пристально за мной следите, то наверняка сможете мне помочь.
– С чем?
– Мой телефон пропал.
– Неужели?
– Исчез в Чекерзе.
– Ясно.
– Что-нибудь знаете?
– Сожалею. Этот воришка от меня ускользнул.
Кажется, ему снова весело. Он точно знает, что случилось с моим телефоном. Может, сам его и взял? Наверняка. Но зачем? И почему не сказал?
– Больше я с вас глаз не спущу, – это что, предупреждение? – Что-то еще?
Я качаю головой, разворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице. Водитель уже отнес мои покупки и теперь остановился, чтобы придержать дверь. Она захлопнулась за спиной, и я глубоко вздохнула.
Что, если бы Коулсон увидел меня с Лукасом?
Может, ничего бы и не случилось. Но на всякий случай стоит остерегаться.
7. Ава
Она укачивает меня и поет. У меня жар и сыпь, и все вокруг видится и ощущается иначе. Пижама трет кожу, как наждачная бумага, в голове будто взрывается фейерверк, и я поскуливаю.
Она целует меня в лоб, и губы у нее теплые и мягкие.
Она зовет меня lilla gumman, «своей малышкой» на шведском. И говорит, что завтра я проснусь и все забудется как дурной сон.
Это обещание.
Я открываю глаза. Она ошиблась.
В отдалении грохочет – наверное, поэтому мне и приснился фейерверк. В комнате холодно. Я встаю, одергиваю ночную рубашку и подхожу к окну.
Все та же полупустая парковка, окруженная стенами с колючей проволокой. А дальше… Вспышки и грохот.
Взрывы? Пожар? Ночь разрывает вой сирен.
Уже давно начался комендантский час, но никакие ограничения и правила не смогли остановить это.
Звук эхом разносится в холодной ночи, а я смотрю в окно и дрожу. Жаль, что Сэм нет рядом.
8. Сэм
Я не спала, когда все началось, – лежала и таращилась в потолок.
Теперь я стою у окна в своей комнате, даже заставила себя выключить прикроватную лампу, чтобы не выделяться в ореоле света.
Обычно глубокой ночью бывает темнее. Все явно происходит неподалеку.
Жаль, что Авы нет рядом. Стоит пересечь коридор, и можно не быть в одиночестве.
9. Ава
Я проскользнула в общую комнату с телевизором, хоть до завтрака оставалось еще долго. Меня уже опередили – несколько девочек кутаются в пледы, сидя на диванах. Новости включены.
Показывают сцены беспорядков, пожары. Звук сирен в новостях сливается с воем за окном, но с приближением рассвета все постепенно затихает.
Сообщают, что ситуация уже под контролем, дороги снова под охраной и безопасны. Лондон уже живет обычной деловой жизнью, но школы сегодня закрыты, и занятия возобновятся только в понедельник.
В комнате раздается хоровой стон.
10. Сэм
В субботу утром, позевывая, я стучу в дверь Шарлиз.
– Привет, Сэм. – Это папа Шарлиз. Он бледный и слегка уставший, но я наверняка выгляжу не лучше. – Входи. Они где-то в гостевом крыле. Анна тебя проводит. – Он делает знак, и подходит одна из служанок.
– Спасибо, – благодарю я и следую за Анной, но тут в холле открывается дверь. Я оглядываюсь. Это мама Шарлиз, и она явно чем-то недовольна – об этом говорит поза, напряженные плечи и выражение лица.
Заметив меня, она кивает, и они с мужем скрываются за дверью.
Шарлиз пригласила парикмахера, визажиста, а еще маникюршу, чтобы блистать на вечеринке у Рут, если мы до нее доживем. Хотя это скорее не вечеринка, а утренник – из-за комендантского часа придется начать в два часа, что странно для праздника.
Последнее время я плохо спала, да еще и вчерашние беспорядки, как их назвал папа, были всего в миле от нас, поэтому мне очень хотелось отказать Шарлиз и встретиться с ней уже на вечеринке. Но я пропустила ее день рождения, и вряд ли она бы простила меня сейчас, даже если бы весь Лондон провалился в тартарары.
Пока мне делают укладку и наносят макияж, я размышляю о том, что увидела в холле. Мама Шарлиз – не последний человек на Би-би-си, какой-то продюсер, и отвечает за новости и информационные программы, в которых в последнее время перестали обсуждать политику.
Учитывая события, она сейчас должна работать в поте лица. Что она вообще делает дома?
Наконец с маникюром, макияжем и укладкой покончено, и мы направляемся в смежную комнату, чтобы переодеться.
Я стучу в дверь Шарлиз.
– Помоги застегнуть.
– Секунду. Входи.
Она тянет за молнию, до которой я и сама бы дотянулась.
– Все в порядке? – спрашиваю я. – У твоей мамы все хорошо?
– А что? – Она поворачивается к зеркалу и оправляет юбку.
– Не знаю. Она выглядит утомленной. И папа тоже.
Шарлиз глянула на меня искоса.
– Они не хотят, чтобы я об этом знала.
– Но ты знаешь.
– Подслушала немного. Мама расстроена, что некоторые программы не пускают в эфир. Подумывает уволиться.
– Не может быть. Правда? – Вот это да! Она же закоренелый трудоголик, который жизни не представляет без работы.
– А папа злится. Говорит, что нужно играть по правилам. – Шарлиз закатывает глаза. – В деньгах мы не нуждаемся, почему бы просто не бросить работу, раз так хочется, правда?
– Наверное. Не знаю.
Если она перестанет играть по правилам, то исчезнет, как мама Лукаса.
11. Ава
В мире вокруг столько всего происходит, а меня тянет возвращаться снова и снова только в одно место, только к одному событию. Я закрываюсь в своей комнате, беру коробку с письмами в руки и уговариваю себя их прочитать.
Хотя бы коробку я могу открыть.
Сначала идут письма, написанные мамой для меня. Я так часто их перечитываю, что помню наизусть целые отрывки.
Дальше – мамины письма для папы и его ответы. Наверное, кто-то из хосписа отправил эти письма обратно.
А вот его последнее письмо, так и не прочитанное. Судя по дате на штемпеле, его отправили незадолго до извещения о маминой смерти – наверное, она не успела его получить.
Руки дрожат.
Ну же, Ава.
Я осторожно вскрываю конверт.
Внутри один листок и фотография.
Сначала я беру фотографию. Это же я! Я узнаю этот снимок! Я стою у вольера с обезьянами в Лондонском зоопарке – мы все втроем ходили туда каждый год на мой день рождения. В тот год нас было только двое – я и папа. Мне исполнилось двенадцать.
Я вынимаю письмо, но сперва не вижу букв. Приходится моргнуть, чтобы сфокусировать зрение.
«Драгоценная Брита,
представляю, через что тебе приходится проходить в полном одиночестве, но я ни на мгновение не забываю о тебе. Надеюсь, ты чувствуешь, как моя любовь, преодолевая огромное расстояние, укутывает тебя теплом.
Ты просишь рассказать о дне рождения мисс Проказницы. Прилагаю фотографию. Я сомневался, стоит ли нам идти вдвоем, – я бы сказал, что она скучает по тебе больше меня, но это невозможно, поэтому скажу, что мы скучаем одинаково. Как только мы оказались в зоопарке, она тут же принялась задавать свои бесконечные вопросы о животных.
Слушайся медсестер. Пускай тебя поскорее вылечат, и ты вернешься домой, где тебя ждут.
С безграничной любовью,
целую,
Итан»
Мисс Проказница. Я и забыла, что он меня так называл.
Теперь я вспоминаю, каким он стал после ухода мамы. Все время отпрашивался с работы. И очень старался ради меня, например вплетал ненавистные ленты в косы, и я сознавала, что он старался мне заменить маму, поэтому я терпела.
Мы были настолько близки, насколько могут быть отец с дочерью, и все же он утаил от меня то, что мне больше всего было нужно.
12. Сэм
– Рад видеть тебя, – с моим приходом лицо Лукаса озаряется улыбкой, хотя очевидно, что он тоже плохо спал. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. – Это место… ого! – говорит он, но во взгляде вовсе не восхищение. Это просторный пентхаус с видом на Темзу и огни Лондона. Наверное, вчера они потягивали шампанское и смотрели отсюда, как горит город. – Здесь живет Рут?
Я качаю головой.
– Ее дядя. Он разрешил провести здесь вечеринку.
– Я оценил. Думаю, лучше уединиться на балконе. – Он берет меня за руку, пальцы у него теплые. Наверное, как и я раньше, тоже изображает любовь, чтобы нас оставили в покое. Или он держит меня за руку, потому что хочет? Как бы то ни было, я не понимаю своих чувств. Но руки не отнимаю.
Он ведет меня сквозь толпу. Все провожают нас взглядами, в том числе Шарлиз и Рут, и щеки мои розовеют.
Мы выходим на полукруглый балкон. Люди собрались, болтают, сквозь открытые двери льется музыка. Мы идем мимо и выходим на узкую часть балкона, которая заворачивает за здание.
– Возьми, холодно. – Лукас стягивает пиджак, я возражаю, но он набрасывает его мне на плечи, и мы садимся на скамейку в дальнем конце балкона.
Руки моей он так и не выпустил и теперь взял и вторую. Темные глаза смотрят напряженно. Мы одни, и если будем говорить тихо, то шум вечеринки скроет голоса.
– Поверить не могу, что люди так живут, когда вокруг столько голодающих. Это просто… – Он качает головой.
– Прости.
– Не твоя вина, что мы оказались по разную сторону баррикад.
– Ты в порядке? А семья?
Он пожал плечами.
– И да и нет. Нас выселили из дома.
– Что? Почему?
– Без причины. Если бы не родственники, мы бы остались на улице.
– Ох, Лукас. Мне так жаль.
– Мы держимся. Что случилось с тобой вчера?
– Я пришла, собиралась войти в кафе, где мы договорились встретиться, но заметила «хвост» – агент из приставленной охраны. Подумала, что нам не следует показываться вместе.
– Мудрое решение, пожалуй, учитывая мое семейное положение. Нам следует поостеречься, если ты решила участвовать.
– В чем?
– Я собираюсь сделать все возможное, и не только из-за мамы. Но тебе вовсе не обязательно ввязываться. Ты уверена? Точно хочешь участвовать? Ты хорошо подумала? Осознаешь все возможные последствия?
– Честно говоря, ни о чем другом я вообще не могу думать. Как можно остаться в стороне? Но и ответить не могу, пока не узнаю точно, во что ввязываюсь.
– Справедливо. Я поддерживаю связь с другими людьми, в основном подростками – мы пытаемся решить, что лучше предпринять. Думаем, что в первую очередь нужно выяснить, почему пропадают журналисты. Правительство не хочет, чтобы правда выплыла наружу, поэтому наша задача – донести информацию до как можно большего количества людей.
– Хорошая мысль. Например, через социальные сети?
– Именно. Мы регистрируем аккаунты с поддельными именами, которые нельзя отследить, и планируем начать с постов о пропавших людях вроде моей мамы. И о том, как правительство, вместо того чтобы остановить насилие, само его провоцирует – во что превратился мирный протест в поддержку Кензи, когда вмешалась полиция?
Я задумчиво кивнула.
– Тогда это обсуждалось в сети, но не слишком бурно, и все быстро затихло. Люди верят чему хотят верить, а они не хотят верить, что правительство ошибается. В политике умеют перевернуть все с ног на голову – у них на все готов подходящий ответ.
– Звучит безнадежно.
– Я имею в виду, что просто рассказывать о происходящем мало, нужно показывать, что на самом деле творится.
– Каким образом?
– С помощью фотографий. Попросить людей постоянно делать фото и видео и делиться ими.
Лукас кивает.
– Хорошая идея.
И он начинает перечислять, какие снимки можно раздобыть, например, с протеста в защиту Кензи, но на самом деле я имела в виду свои фотографии.
Но как их использовать? Тот, кто взял мой телефон, знает, что их могла сделать только я. А если телефон все-таки потерялся и никто этих фотографий не видел, все равно в вертолете над Вестминстером в день так называемых протестов, а потом и в Чекерзе было мало людей. Меня не трудно вычислить.
– А еще нам нужен тег, тот, что все смогут использовать, – говорит Лукас. – Тот, что сможет жить и без нашего участия, если все получится. Я все думаю о последней маминой статье – «Смерть демократии».
– СД. Напоминает какой-нибудь судебный департамент. И не очень понятно. Нужно что-то более запоминающееся. Как насчет: Борись за Демократию?
– Лучше так: борись за единство и демократию – БЕДА.
– Мне нравится. Но целиком аббревиатура звучит странно, тебе не кажется?
– Так легче запомнить. К тому же если взрослые услышат, то решат, что это какой-то подростковый сленг, и не обратят внимания.
– Согласна, – киваю я. Но дело не только в этом. Слово звучит настоящим, живым. Хочу, чтобы все получилось. А еще хочу рассказать о фотографиях. Но боюсь.
Лукас заглядывает мне в глаза, будто ищет какой-то ответ. Если заглянет слишком далеко, сможет ли он увидеть, что я скрываю?
Внезапно музыка обрывается, и голоса замолкают. Лукас отстраняется и оборачивается к выходу на балкон.
– Что происходит? – спрашиваю я.