И снова смешки и переглядывания. Глаза… глаза повсюду…

3.9…

Я закрываю глаза. «Зеленые деревья голубое небо белые облака зеленые деревья голубое небо белые облака…»

Слышу тяжелые шаги… прикосновение руки к плечу.

– Все в порядке, Кайла? – спрашивает мистер Гудман.

Я открываю глаза.

– Да.

– Молодец. А теперь, пожалуйста, спиши с доски клятву гражданина.

Я открываю тетрадку.



На последнем утреннем уроке меня ожидает приятный сюрприз – Бен в моем классе по биологии.

Провожу карточкой по ридеру у двери и вижу, как он машет мне и говорит что-то сидящим рядом парням. Те ворчат, но пересаживаются, освобождая место рядом с ним.

– Как дела?

Я молча пожимаю плечами, но он все понимает по моему лицу.

– Ничего, дальше будет лучше, – совершенно серьезно говорит Бен. – Нет, правда. У меня первый день тоже получился поганый.

Смотрю на него и не знаю, что думать. Иногда он кажется мне таким же, как все Зачищенные, – туповатым, с глупой ухмылкой. С другой стороны, я вижу, что у него есть и свои мысли. Может быть, я не так уж и отличаюсь от других, как представляется порой. Или дело в Бене, рядом с которым я не чувствую себя одинокой.

Он гримасничает.

– Не забывай – никаких улыбок. Это больно.

– Ах да. Верно. – Я сдерживаю только-только пробивающуюся ухмылку и улыбаюсь ему одними глазами.

Наша учительница биологии, мисс Ферн, чудаковатая и забавная. Дает задание: выбрать птиц, которыми нам хотелось бы быть, посмотреть про них в книгах и на веб-сайтах, а потом сделать постер.

Какую птицу выбрать? Не представляю. Начинаю с того, что пролистываю книгу и натыкаюсь на черные глазки, белые перышки, серьезную, в форме сердечка, мордочку, такую плоскую, что напоминает маску с темными прорезями. Сипуха. Что-то в сове говорит: «Это я».

Составляю таксономическое описание, отмечаю пищевые привычки и для начала делаю наброски совы в разных положениях, а уже потом рисую ее в полете, с распростертыми крыльями. Увлеченная делом, вовремя напоминаю себе не пользоваться левой рукой.

Над плечом склоняется мисс Ферн.

– Потрясающе! Кайла, у тебя талант.

Меня окружают другие ребята, и все хвалят, говорят приятные слова. В этом классе меня принимают намного лучше, доброжелательнее, хотя, может быть, лишь потому, что на моей стороне Бен. Девчонки не сводят с него глаз, и отношения с мальчишками у него ровные, дружелюбные. Он – один из них, они приняли его и теперь принимают меня. Как у него это получается?

Звенит звонок. За стеклянной стеной, в коридоре, ждет миссис Али.

– Идем на ланч? – спрашивает Бен.

Я улыбаюсь.

– Пойдем, но только дай мне минутку. – Неторопливо складываю принадлежности. Почти все ученики уже ушли, и только Бен ждет, вопросительно глядя на меня. Наберусь ли смелости?

Подхожу к учительскому столу.

– Мисс Ферн? Я… то есть… вы не могли бы мне помочь?

– В чем дело, Кайла? Смелее.

– Я хочу заниматься на курсе основ искусства, но они не дают. Говорят, у меня нет права выбора.

– Это так. Посмотрим, можно ли здесь будет что-то сделать. Не против, если я возьму вот это? – Она показывает на мой рисунок, и я протягиваю его ей.

Поворачиваюсь и… вздрагиваю – миссис Али стоит у меня за спиной, сжав губы в тонкую линию. Я и не слышала, как она подошла. Не слышала даже, как открылась дверь.

– Мне можно пойти на ланч с Беном? – спрашиваю я.

– Нет. Согласно расписанию, у тебя ланч в Отделении, и ты должна его соблюдать. – Миссис Али поворачивается к Бену, который все еще стоит у двери. – Извини, Кайла сейчас занята.

Он машет мне и уходит.

Мы возвращаемся в Отделение, и миссис Али приглашает меня следовать за ней, но не в столовую, а в офис.

– У нас по расписанию ланч, – дерзко напоминаю я.

Она захлопывает дверь.

– Кайла, слушай очень внимательно. Ты висишь на короткой веревочке. Сорвешься – разобьешься.

Угроза? Однако же она улыбается мягкой, заботливой улыбкой.

– Не понимаю.

– Кайла, я здесь для того, чтобы помочь тебе интегрироваться в общество, стать его полезным и счастливым членом. Для этого ты должна следовать правилам. Расписание – одна из форм, которые могут принимать правила. Выходя из больницы, ты подписала договор, согласно которому взяла на себя обязанность исполнять их все: семейные правила, школьные правила, правила Группы, более широкого сообщества. – Она касается моей щеки. Пальцы у нее теплые, как и глаза, но слова холодны. – Нарушишь правила, попытаешься их обойти, и тебе не избежать последствий. Все. Отправляйся на ланч.

Глава 18

– Всем добрый вечер. – Сестра Пенни в еще одном ярком джемпере, который тоже подходит ее голосу; на этот раз он оранжевый.

Четверг, 7 вечера – время для Группы. Ни Бена, ни Тори, если уж на то пошло, не видно. Остальные на своих местах, сидят и улыбаются. Я стараюсь подражать им. Опухоль на губе не сошла, но болит уже не так сильно.

– Пусть каждый коротко расскажет, как для него прошла неделя после нашей последней встречи, – предлагает сестра Пенни и начинает с сидящих у противоположной стены. Слушая, она то и дело поглядывает на часы. Кто-то покатался верхом на лошади; у кого-то проверили зрение; кому-то купили щенка. Захватывающие истории.

Моя очередь приближается, но тут дверь вдруг распахивается, и в комнату вваливается насквозь промокший Бен. Футболка и шорты облепляют фигуру, выделяя интересные детали.

– Извините за опоздание. – Он хватает стул, придвигает поближе ко мне, а я стараюсь не таращиться уж слишком откровенно.

Пенни делает вид, что сердится на своего любимца, но получается у нее плохо.

– Тебе не стоит бегать в такую погоду.

Бен пожимает плечами.

– Ничего страшного. Промок немного – да и только. От этого не умирают.

– Кайла как раз собиралась рассказать нам, что с ней случилось за прошедшую неделю.

Все смотрят на меня.

– Уф, в понедельник я пошла в школу. Со вчерашнего дня хожу на уроки. Мы с Беном в классе биологии.

– Ты уже на основном курсе? – удивляется Пенни. – И как? Все хорошо?

Пожимаю плечами.

– По большей части да, но… – Я замолкаю. Будет ли нарушением правил, если упомянуть, что меня не допустили до уроков основ искусства?

– Но что? – спрашивает Пенни.

– Ничего. Все в порядке.

– Не забудь рассказать про воскресенье, – напоминает Бен.

Пенни поворачивается к нему, и он объясняет:

– Мы встретились на Тейм-шоу. – Тут Бен начинает рассказывать про выставку, и все хихикают. Даже Тори тогда смеялась над их глупыми кличками и парадом овечек.

– Подожди-ка, – перебиваю его я. – А где Тори?

Бен смотрит на меня, потом на Пенни, и на лице у него проступает большой вопросительный знак.

– Тори больше не в нашей Группе, – отвечает Пенни и переходит к моей соседке, которая за прошлую неделю научилась делать печенье с шоколадной крошкой. На свет появляется пакет с печеньем, и разговор на некоторое время останавливается.

Бен набрал целую пригоршню и шумно хрумкает рядом. Крошки падают на мокрую футболку, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не смахнуть их ладонью.

– Бен, – говорю я, понизив голос, – почему Тори больше не в нашей Группе? Она тебе сказала? Почему она не была в школе на этой неделе?

Он качает головой.

– Не знаю. Мне она ничего не говорила.

– И ты не беспокоишься? Может, с ней что-то случилось.

Бен ненадолго задумывается.

– Может, простудилась или что-то еще. Вообще-то я об этом не думал, – говорит он, но по его лицу видно, что теперь задумался. – Слушай, я сегодня загляну к ней и проверю, все ли в порядке.

Сестра Пенни идет дальше, а я думаю о Тори и реакции Бена на ее внезапное, без какого-либо предупреждения, исчезновение. Она была его подружкой; по крайней мере так мне казалось. Но впечатление такое, что если бы я не спросила, он о ней и не вспомнил бы. Да я и сама ничем не лучше: заметила же, что ее нет в школе, но ничего не сделала, ни у кого не спросила – своих забот хватало.

Интересно, если я когда-нибудь тоже исчезну из-за того, что нарушу слишком много правил, заметит ли Бен мое отсутствие? Или будет преспокойно сидеть на уроке биологии рядом с другой девчонкой и ни о чем не думать?

После занятия меня задерживает Пенни.

– Что у тебя с лицом, дорогая? – озабоченно спросила она.

– Споткнулась и упала в автобусе.

– Понятно. Случайно?

Не знаю, что сказать, и молчу.

– Говори, Кайла. Я никому ничего не скажу, если ты сама этого не захочешь.

Я качаю головой.

– Не случайно. Кто-то сделал мне подножку.

– Какой ужас. Мне так жаль. Тебе нужно быть осторожнее. Увы, не все милы и доброжелательны. Как у тебя дела в школе?

– Хорошо. Я знаю, кого опасаться.

– Дорогая, есть люди, которых следует опасаться, и ты сделала большой шаг вперед, осознав это. – Она сжимает мою руку.

Я смотрю на нее и думаю, как все запутано. Миссис Али казалась доброй и внимательной, а потом вдруг так переменилась. Сестра же Пенни, раздражавшая вначале, теперь оказалась на моей стороне.

– Спасибо, – говорю я и улыбаюсь ей. По-настоящему.

Встаю и уже собираюсь уходить, но она качает головой.

– Подожди, Кайла. Я попросила твою маму заглянуть к нам на минутку.

И почти сразу же дверь в заднем конце коридора открывается, и появляется мама.

– Ну и погодка! – Она трясет зонтиком, хмурится и направляется к нам.

Мама – еще одна загадка. На моей ли она стороне? И кто она – Дракоша или заботливая опекунша, готовящая суп, когда мне больно? Не знаю.

Они говорят обо мне, Пенни и мама, но на этот раз я не вмешиваюсь. Пенни считает, что мне уже можно дать немного свободы, позволить делать что-то самой, чтобы развивать независимость. Мама возражает, но в конце концов все же соглашается.

Вечер полон сюрпризов.

Глава 19

Поворачиваю лицо к небу. Капельки дождя такие крохотные, что ощущаются не по отдельности, а как нечто единое, сырое, влажное. Больше похожее на туман, чем на дождь. Но капельки собираются вместе и тонкими холодными струйками стекают по моему лицу. Совсем не то, что слезы, – те горячие.

– Капюшон, чтобы не мокнуть, полагается надевать на голову, а не стелить по плечам, как будто ты им дождь ловишь, – ворчит Бен, натягивая капюшон и убирая под него мои волосы. Руки у него теплые.

Наши взгляды встречаются, и его ладони замирают на моих щеках. Дождь и лес отступают далеко-далеко, а вот его глаза, глубокие, с золотыми искорками, остаются на месте.

Бен опускает вдруг руки и оглядывается по сторонам. Никого не видно, но неподалеку слышны голоса.

– Идем, – говорит он и направляется в сторону от других. Потом оборачивается и смотрит на меня. А я стою в нерешительности и не могу определиться. Идти за ним? Бен поднимает правую руку и сгибает мизинец. Смотрю на его руку, пока он не переводит взгляд на мою левую руку. Поднимаю. Он цепляет мой мизинец своим и тянет, а потом поворачивается и идет через лес. Я тащусь за ним, как на прицепе. Это так смешно, что я хихикаю.

Что Бен понемножку, по чуть-чуть уводит меня от остальных, я заметила не сразу. Зачем? День холодный, но мне жарко. У нас урок биологии, и класс разбрелся по лесу. Задание – взять образцы воды из ручья и собрать листья, чтобы потом определить по ним деревья. Голоса ребят удаляются, и вскоре их совсем не слышно.

Бен останавливается и поворачивается ко мне. Сама не знаю почему, делаю шаг назад.

– Нам ведь нужно собрать листья, да? Как насчет вот тех…

– Мне надо с тобой поговорить. – Бен уже не улыбается. Припоминаю, что он и утром, в автобусе, был сам не свой. Я еще спросила его глазами, что случилось, и он, также глазами, ответил, мол, позже.

Значит, вот оно и пришло, это позже. Он просто хотел поговорить наедине. За облегчением приходит раздражение, а потом растерянность.

– О чем?

– О Тори.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как вспыхнули мои щеки, когда он произнес ее имя. Можно было догадаться.

– Вчера вечером, после нашего разговора в Группе, я пошел к ней домой. – Бен медлит.

Дождь усиливается, и он прислоняется к дереву. Крупные, тяжелые капли ползут по оставшимся листьям и срываются, падают на землю. Бен берет меня за руку, притягивает под толстый сук.

– Ее там больше нет, – говорит он тихо, почти шепотом, словно деревья – шпионы.

– В каком смысле?

– Я поговорил с ее мамой. Все очень странно. Сначала она сказала, что Тори не живет там больше. Я спросил почему и не уехала ли она к отцу, в Лондон. И тут мама как-то непонятно заговорила, с каким-то чудным выражением. Мол, что-то не сработало, и Тори пришлось вернуть. Потом она вроде как встряхнулась и сказала, что я не должен приходить, не должен расспрашивать. Едва ли не вытолкала меня за дверь.

– Ее вернули? – От изумления у меня глаза полезли на лоб. – А разве так можно?

Бен кивает.

– Так она сказала. Как будто речь шла о паре ботинок, которые не подошли по размеру, или посылке, которую доставили не по адресу.

– Но куда ее вернули? – спрашиваю я, и ужас начинает вытеснять шок. Тори было семнадцать, а зачищают только тех, кому не исполнилось шестнадцать. Определят ли ее в другую семью? А если нет, то что с ней сделают?

Какой-то звук, едва уловимая вибрация, приглушенная курткой.

– Дай-ка посмотреть. – Он протягивает руку. Я отворачиваю рукав и вижу его «Лево» – 4.3. – Что я могу сделать?

Бен беспомощно пожимает плечами.

– Надо бежать, – говорит он, но с места не трогается. Пальцы сжимают мое плечо, и «Лево» опять вибрирует – 4.1.

Я обнимаю его. Он кладет руки мне на плечи. Придвигается ближе. Дождь сильнее, но Бен высокий и нависает надо мной, так что на меня не падает ни капли. И даже через школьные джемперы и куртки я чувствую тук-тук-тук его сердца. Мое бьется быстрее. Я тычусь лицом в его мокрую куртку, и тепло перетекает через меня. Бен расстроен из-за Тори. И обнимать он хочет не меня.

Свист. Мы вздрагиваем и отстраняемся.

– Это мисс Ферн. Собирает всех к себе. Решила, наверно, что дождь слишком уж сильный.

– Побежали?

Мы бежим, скользим на мокрых листьях и через две-три минуты добираемся до группы. Мисс Ферн считает учеников по головам.



Практическое занятие пришлось прервать, и учительница дает нам другое задание: ответить на вопросы.

Но сосредоточиться не получается. Что случилось с Тори? В животе у меня засело неприятное ощущение – ничего хорошего. Я знала ее недолго. У нее была привычка высказывать вслух то, о чем я только думала. На выставке мама оборвала Тори, посоветовав быть сдержаннее. Может быть, я неправильно оценила ее тогда? Может, мама пыталась предупредить Тори?

Уровень у Бена то падает, то поднимается, и в конце концов мисс Ферн отпускает его с урока и посылает под присмотром ассистента на спортплощадку.

Звенит звонок. Мисс Ферн подходит, заглядывает мне через плечо и видит, как мало я успела сделать.

– Вот как ты меня благодаришь, – укоризненно говорит она и тут же улыбается.

– За что?

Мисс Ферн садится на стул Бена.

– Я разговаривала с мистером Джанелли, руководителем отдела искусств, показала ему твой рисунок совы. Сказала, что ты мечтаешь стать художником. – Она подмигивает.

– И?..

– Теперь он бьется за то, чтобы перевести тебя в свой класс. Посмотрим, чем это обернется, но я надеюсь, что победа будет за ним. Этому человеку долго отказывать невозможно – так или иначе он своего добьется.



В следующий раз я вижу Бена на Ассамблее.

Он сидит со своей Группой на одном из верхних рядов. Волосы влажные – то ли от пота, то ли от дождя, – и цвет лица заметно лучше. Когда мы входим, он замечает меня.

«О’кей?» – спрашиваю я одними губами. Он кивает – «да» – и даже выдавливает из себя улыбку.

Для каждого годового курса Ассамблея проводится раз в неделю; для меня эта Ассамблея первая. Я в конце ряда, Феб – довольно далеко, и ее можно не замечать. Девушку рядом со мной зовут Джулия, и мы сидели с ней на английском. Особенно дружелюбной я бы ее не назвала, но она показала, где мы остановились в «Ромео и Джульетте», и объяснила, что и как. Все ерзают на своих местах и негромко переговариваются, но затихают, когда открывается дверь.

– Это директор, Риксон, – шипит Джулия мне в ухо. Объясняет.

Он в голубом костюме, который не очень идет ему, но держится он прямо. Глаза холодные, и, оглядывая зал, директор останавливает взгляд то здесь, то там, словно говоря: «Я за вами наблюдаю». Все замирают, как будто обратившись в камень, но кто обратил их в такое состояние, он или следующие за ним двое мужчин и женщина, я не уверена.

Лица бесстрастные, костюмы на всех одинаковые: серые пиджаки и брюки.

– Лордеры, – шепчет Джулия так тихо, что я даже не знаю, услышала это слово или оно мне послышалось.

Мы видели их на выставке, где одно их присутствие, как и здесь, повергло в безмолвие толпу. И точно так же, как тогда, в животе у меня затягивается холодный узел страха.

Кто такие лордеры? Так получилось, что я и знаю, и одновременно не знаю ответ на этот вопрос. А потом вспоминаю сон: взрывающийся школьный автобус, умирающие ученики и вывеска на здании рядом с автобусом с надписью «Лордерс. Лондонский офис». Но если то был сон, реакция мозга на мое знакомство с мемориалом, как получилось, что я вставила в него лордеров, не зная, кто они такие? А если сон был необычный? Может, убившие школьников бомбы предназначались лордерам? Но если то был не сон… то почему я попала туда? Шесть лет назад мне едва исполнилось десять. Бессмыслица какая-то.

Лордеры отходят в сторонку, словно показывая, что они посторонние, что они только слушают и смотрят.

Риксон обращается к Ассамблее, и я отрываю взгляд от троицы в серых костюмах и стараюсь сосредоточиться на его словах той частью мозга, которая не застыла от шока. Между тем Риксон говорит о том, что наша школьная команда по бегу по пересеченной местности возобновляет тренировки по воскресеньям, и выражает надежду на нашу поддержку и участие, а потом называет имена учащихся, дошедших в прошлом году до финала. Командный отбор будет проходить в следующем месяце. Потом он с горечью добавляет, что некоторые школьники не в полной мере реализуют свой потенциал, и призывает проявить больше усердия.

Все встают, и Джулия толкает меня локтем в бок, чтобы я поднялась тоже. Вытянувшись гуськом, мы движемся к выходу – мимо лордеров. У меня перехватывает дыхание, но я все же иду, переставляю поочередно ноги и смотрю строго перед собой. И все равно ежесекундно ожидаю прикосновения к плечу холодной руки.

Нескольких учащихся останавливают у выхода и отводят в сторонку. Идущие мимо бледнеют и старательно отводят глаза. Может быть, это они не реализовали в полной мере свой потенциал.

Может быть, это случилось и с Тори.

Глава 20

Металлической штучкой, напоминающей лопатку для торта, он наносит на верхний ряд что-то белое и по одному кладет сверху кирпичи. Подхватывает белые потеки, разглаживает. Потом переходит к другому ряду.

Я смотрю. Несколько раз он отрывается от дела, поглядывает в мою сторону, но продолжает работать.

Понимаю, что пялиться на людей нельзя, что большинству это, как правило, не нравится. Но ничего не могу с собой поделать.

Кирпич за кирпичом. Над землей уже поднялись пять рядов.

Проторчу здесь еще – будут неприятности. Уж мама-то точно знает, сколько требуется времени, чтобы дойти до угла следующей улицы и бросить письмо, которое я все еще держу в руке, в почтовый ящик. В первый раз мне позволено пойти куда-то одной. Если не справлюсь с поручением, первый, вполне вероятно, станет последним.

Он снова поднимает голову, потом опускается на корточки. Ему лет тридцать, на нем синий комбинезон в пятнах краски, цемента и сажи. У него замасленные волосы. Он сплевывает на землю.

– Ну?

Я вздрагиваю.

– Хочешь чего-то, дорогуша? – Он усмехается и бросает взгляд на мое запястье.

– Извините. – Я поворачиваюсь и мчусь по улице, до самого угла. Вслед мне катится смех.

Бросаю письмо в ящик и возвращаюсь той же дорогой. В том месте, где он работает, стоит белый фургон с надписью «Бест. Строительные работы» на боковой дверце. Он занят тем же, выкладывает кирпичную стену сада.

Увидев меня, каменщик свистит. Я иду и не обращаю внимания, хотя щеки горят от стыда.

– Что так долго? – спрашивает мама. Она сидит на ступеньке крыльца и, как только я выхожу из-за угла, сразу же машет мне рукой.

– Ничего. Просто прогулялась.

– Все в порядке?

– Да, все хорошо. – Я поворачиваю к лестнице.

– Куда идешь?

– Домашнюю работу делать. – А вот это уже вранье.

– Правильно. Прилежная ученица, да? Обед через час.

У себя в комнате я закрываю дверь и трясущимися руками достаю альбом для рисования. Уровень начинает падать: 4.4… 4.2…

Рисую стену. Кирпич за кирпичом, ряд за рядом стена поднимается над землей. Карандаш летает все быстрее и быстрее; уровень уже не падает и даже понемногу подрастает к отметке 5. Мне нужно закончить стену. Выполнить рисунок правой рукой – чтобы все было правильно: Тори вернулась, лордеры в школе, лордеры в моем сне. Почему-то я знаю, что если построю стену, то все будет хорошо.

«Зеленые деревья голубое небо белые облака зеленые деревья голубое небо белые облака…»

– Не самая интересная тема.

Я едва не подпрыгиваю. Эми. Открыла дверь, прошла через комнату и заглянула мне через плечо – и я даже не услышала.

Закрываю альбом и пожимаю плечами. Мне уже спокойнее – рисунок закончен, кирпичи заняли всю страницу, не оставив свободного места. Не знаю почему, но это важно.

Почему?

За обедом я почти забываю о стене. Мама ошарашивает заявлением насчет того, что Эми уже достаточно взрослая, чтобы встречаться, если ей так хочется, с Джаззом. Это их общее с папой решение. Мо́ю посуду – новизна прошла, и я начинаю понемножку ненавидеть это занятие. Потом делаю домашнюю работу, на этот раз уже настоящую.

Прежде чем лечь спать, достаю рисунок и проверяю, нет ли в стене зазоров и щелей, через которые можно пробраться. Кто или что может пробраться, я не знаю. Затушевываю по краям и наконец откладываю рисунок и закрываю глаза. Забыться, уснуть и ничего не видеть.

Но перед глазами кирпичи – их кладут один за другим на поднимающуюся стену.

Кирпич… раствор…

Стена.



Боль растекается по ногам, заполняет грудь. Сил больше нет. Я падаю на песок.

Пусть кричит, угрожает, умоляет – вскоре все это будет неважно.

Ближе.

Он опускается на колени, держит за плечи и смотрит в глаза. «Никогда не забывай, кто ты. Пора. Быстрее! Строй стену!»

Ближе.

И я строю стену. Кирпич за кирпичом, ряд за рядом. Я окружаю себя башней.

«Никогда не забывай, кто ты!» – кричит он и встряхивает меня, когда я кладу на место последний кирпич. Отрезаю последний лучик света.

Теперь вокруг лишь тьма и звуки.

Жуткие крики раскалывают голову. Ужас и боль. Загнанный в угол зверек дрожит в ожидании смерти.

Или чего-то еще хуже.

Не сразу, но до меня доходит…

Это же я.

Внезапно, я словно переношусь в калейдоскоп, все сдвигается и меняется. Трава щекочет босые ноги. За деревьями слышатся детские голоса, но я лежу, скрытая высокими стеблями, и смотрю на ползущие по небу облака. Сегодня мне не хочется играть.

Мало-помалу облака и трава уплывают. Я открываю глаза, на сегодня хватит. Больше я их не закрою.

Сработало. У меня снова получилось – укрыться от кошмара в моем «безопасном месте».

Только на этот раз, как бы ни было ужасно, я не хотела его покидать. Я знала и не сомневалась, что вот-вот найду нечто важное. Как будто укладка кирпичей, одного за другим и каждого на свое место, затронула что-то скрытое глубоко внутри. Показала след, идя по которому можно наконец понять, кто я или что я и что со мной не так.

Кто преследует меня? Кто он, тот человек? «Никогда не забывай, кто ты» – так он сказал.

Но я забыла.

И самое главное: почему и как я строила стену?

Глава 21

Я еду в больницу. Впервые с тех пор, как меня выпустили оттуда. Ощущения странные. В тот день я так боялась покинуть ее стены и окунуться в большой мир. И вот, кажется, прошла вечность, целая другая жизнь, которая на самом деле исчисляется днями.

Встреча с доктором Лизандер назначена на 11 часов, но мы можем опоздать. Более того, можем вообще туда не попасть. Эми развернула карту и отыскивает альтернативные маршруты, а мама негромко клянет все на свете и, переключаясь со станции на станцию, слушает дорожные сводки.

– На последнюю милю у нас ушло двадцать минут. Можно поворачивать и ехать домой, – ворчит она.

– Давай повернем на следующем съезде? – предлагает Эми. Ей очень хотелось поехать с нами, и она даже убедила маму, что, может быть, встретит доктора Лизандер. Упустить такой шанс она не хотела.

Мама выключает радио и сердито хмурит брови.

– Никаких сводок. Не нравится мне это. Что-то происходит. Эми, найди мой телефон и позвони папе.

Эми находит телефон в маминой сумочке и тычет пальцем в кнопки. Я наблюдаю за ней с удивлением. Пользоваться мобильными разрешено с двадцати одного года. Может, все дело в том, что мама сама разрешила ей воспользоваться телефоном?

– Никто не отвечает. Оставить сообщение?

– Да. Скажи, что мы застряли, и попроси позвонить.

Машина медленно ползет вверх по скату. Над головой пролетают вертолеты. Мы уже почти на вершине холма. Останавливаемся. Слышны сирены. Мимо проносятся черные фургоны.

Звонит телефон. Мама отвечает.

– Понятно… Хорошо… Пока.

Она дает отбой.

– Впереди дорожные посты. Думаю, нам беспокоиться не о чем.

Движение возобновляется. Мы добираемся до вершины холма. По другую сторону трасса М-25. Ползем как черепахи, и снова остановка. Мужчины в черном, похожие на больничных охранников, проверяют идущие в обе стороны машины. Нам машут – проезжайте.

– Кто они такие?

– Лордеры, – отвечает Эми.

Я оборачиваюсь. Эти не в серых костюмах, а в черном: черные брюки и длинные черные рубашки, сверху какие-то жилеты. Если они одеты как больничные охранники, то, может быть, те охранники тоже лордеры?

Мне становится не по себе, но я все же задаю вопрос, которого долго избегала:

– А кто такие лордеры?

Мама поворачивается и вскидывает брови.

– Разве ты не знаешь? Агенты «Закона и порядка». Выслеживают бандитов и террористов. Вот и сейчас кого-то ищут.

Должно быть, они действительно очень хотели найти кого-то, если решились останавливать и осматривать каждую машину на автотрассе.

– Но это те же люди, которые были на выставке и в школе? – спрашиваю я. – Только не в черных костюмах, а в серых, да?

– Да, на выставке были они, уж и не представляю зачем. Обычно они в сером, но для оперативной работы – а в наше время это по большей части контртерроризм – одеваются в черное. Раньше занимались бандами. Но чтобы лордеры пришли в школу… – Мама хмурится. – Эми, это правда?

Эми кивает.

– Иногда они являются на Ассамблеи. Не всегда. В последнее время приходят чаще.

Слева от нас расстилаются поля, за ними – деревья. Краем глаза ловлю какое-то движение, блеск, как если бы солнечный луч отразился от стекляшки или металла.

– Там кто-то есть, – говорю я.

– Где? – спрашивает мама.

– В лесу. – Я протягиваю руку. – Вон там что-то блеснуло.

– Уверена?

– Да.

Она снова достает телефон, но в том месте, куда я указала, появляется вертолет, а к деревьям бегут какие-то люди.

Мама убирает телефон.

Рат-та-тат-та-тат…

– Что они делают? – удивленно спрашиваю я. – Неужели стреляют в кого-то?

– В террористов, – фыркает Эми. – Свобода или смерть, такой у них девиз? Вот и получили – смерть.

Через какое-то время движение возобновляется. Мама звонит в больницу и сообщает, что мы опаздываем.



К Новой Лондонской больнице мы подъезжаем по той же дороге, по которой уезжали из города почти две недели назад: те же картины разворачиваются передо мной в обратном порядке. Кишащие людьми и машинами пригороды; офисы и квартиры в разгар рабочего дня. Чем ближе к месту назначения, тем больше охранников на углах. Все в черном – лордеры. Люди обходят их стороной, словно натыкаются на невидимый запретный барьер.

Только-только впереди появляются сторожевые башни больницы, как на дороге возникает очередной контрольный пункт. Снова лордеры. Мы опять застреваем в очереди между грузовиком и автобусом, и перед моими глазами мелькают картины из сна: свист, вспышка, взрыв. Глаза бегают по сторонам, но не находят ничего подозрительного. Лордеры проверяют каждую машину, и мы дюйм за дюймом продвигаемся вперед. Но потом, как и на автостраде, нас пропускают без досмотра, просто машут – проезжайте. На этот раз я замечаю, что лордеры, увидев маму, касаются правой рукой левого плеча, а потом протягивают вперед ладони.

– Почему нас не останавливают, как других? – спрашиваю я.

– Иногда быть дочерью моего отца имеет свои плюсы, – говорит мама, и я вспоминаю Уэма, человека, разгромившего банды, тридцать лет назад терроризировавшие страну.

– Что ты имеешь в виду?

– Почему ты задаешь так много вопросов? – бросает она. Потом вздыхает. – Извини, Кайла. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, ладно?



– Почему во сне ты играешь в прятки? – Доктор Лизандер откидывается на спинку и складывает руки на груди. Смотрит и ждет.

Я уже решила, что должна дать ей что-то настоящее, что-то значимое. Я никогда не рассказывала ей о береге, страхе, бегстве: в различных формах это все повторяющийся сон, появившийся тогда же, когда я впервые осознала, что нахожусь в больнице.

И дело даже не в том, что доктор отлично разбирается в мимике, непроизвольных жестах, движении глаз, моргании, то есть во всем том, что можно наблюдать и интерпретировать. Все еще проще, когда у меня на запястье «Лево», прибор, осуществляющий мониторинг моих эмоций. Ей достаточно просканировать его, чтобы понять, говорю ли я правду или лгу. Впрочем, доктор Лизандер уверена, что обращаться к помощи каких-то штучек ей совсем ни к чему. И, надо признать, ее уверенность оправданна.

И все же обман не исключен полностью, хотя это и нелегко. Я чувствую себя иллюзионистом, задача которого состоит в том, чтобы отвлечь ее внимание от того самого объекта, который она намерена исследовать. И при этом не выдать себя.

– Можно спросить? – говорю я.

Доктор Лизандер откидывается на спинку стула. Она часто отвечает на вопросы – надо только осмелиться спросить. Но для начала все же лучше убедиться, что она в подходящем настроении.

Наклоняет голову вперед. Разрешение даровано.

– Почему вас так интересует эта игра в прятки? Сон же счастливый, я просто играю. В нем не случается ничего плохого.

– Что он означает?

– Не понимаю.

– Ты прячешься от других, и это твоя игра, понимаешь? Почему ты прячешься? Что ты прячешь?

О… Я на секунду задумываюсь. Неужели я прячу что-то? Вот уж не знала.