– Да, коняга в очках.
– У меня тоже он. А я на допросах вообще молчал, ни слова не говорил, как немой. И ничего не подписывал! А ты?
– Я один раз, в начале, что-то подписал… Но я готов идти на зону! – сказал Кока правду.
– Я тоже. Если такая судьба – что поделать? – Нукри развёл руками.
– Я Господа прошу каждый день помочь, – признался Кока. – Библию читаю.
– Дай Бог. Аминь! С праздником тебя! Братве привет! – кинул напоследок Нукри, когда Харя подогнал его:
– Двигай поршнями! Новый год на носу, а они сопли разводят!
И Кока пошёл в камеру, думая о том, что часть его души уже смирилась с предстоящим – а что остаётся делать? – но теперь ожила другая часть души: в ней зрела пусть слабая, но надежда. И он начал мелко креститься, со страхом думая: неужели в самом деле кому-то ведомы эти его кресты? – и одновременно не веря, что есть некто или нечто сущее, сущий Сущ, что может уследить за всем живым на земле…
Дело шло к вечеру. В камере – оживлённый разговор. Две пустые бутылки стоят под раковиной.
Но Замбахо вдруг сказал, что такой хаотный блудняк не пойдёт: вот Кока будет тамадой, его слушайтесь!
Неожиданно. Но что делать?
Кока перебрался на главное место. По левую сторону сидят Замбахо, Хаба, Али-Наждак, Гагик, Гольф, по правую – Трюфель, Тёща, Лом и Рудь. Лебский остался на нарах. Придурок молчал возле параши, для него праздников нет, хоть Кока и намекнул, что в старину цари на Рождество ходили по тюрьмам, раздавали еду и мелкие деньги.
– Тебе надо – ты и раздавай, но к нам потом не садись! – предупредил Хаба, и Кока оставил свою затею, чтоб самому не запачкаться о чушкаря. С какой стати? Человек сам довёл себя до скотского вида. Хаба, прочитав Кокины мысли, сказал:
– Не стыдно упасть, стыдно не встать, да простит аллах наши грехи!
– Иншаллах, – подтвердил Али-Наждак.
– Аминь! – Кока поднял стопку. – Братья! Надо проводить старый год! Проводить с почестями, чтобы он напоследок нам не нагадил! – вспомнил, как дед-охотник на Новый год веником мёл пол в открытую дверь, приговаривая: “Уходи всё плохое!” – Уходи спокойно, старый год! Уноси с собой всё плохое, нехорошее, что случилось с нами и нашими близкими! А хорошее оставь, оно нам понадобится! Оно нам очень нужно!
Тост оказался в жилу – у всех год паршивый, с арестами и тюрьмой, поэтому пусть скорее уходит!
– Кыш отсюда, проклятый!
– Пора шампаниолу открыть! Вдову с клюкой!
Голос у него ледяной, и хотя знаю, что это не я, что это кто-то из новеньких, их страх так заразителен, что захватывает и меня. Душа холодеет от того, что сейчас будет.
– Ананасы-бананасы тащи!
Он пристально смотрит в их побелевшие лица, одно за другим, прежде чем добирается до темноволосой девушки, которая, как мне кажется, учится в десятом классе. Она дрожит и не встречается с ним взглядом.
Дальше Кока вспомнил о тех людях, которые покинули мир в этом году. У каждого свой покойник. Пожелали им светлую память и землю пухом, не чокаясь.
Нико вздыхает. Делает знак Катрану, и тот хватает ее, вытаскивает вперед. Держит перед Нико.
– Третий тост, как всегда, за братву! Достойным по жизни всего хорошего пожелаем, а гады пусть сами с собой разбираются! – разошёлся Кока. – Пусть нас не пачкают, будут от нас далеко! Бог их простит, но мы запомним!
— Холли, не так ли? — спрашивает Нико. Он протягивает руку, девушка вздрагивает, но он лишь легонько дотрагивается до щеки. Улыбается. — Расскажи нам, что ты сделала, — велит он мягко.
– Верно! С чушками не яшкаться!
Холли поднимает голову, в глазах отчаянная надежда. Она не знает его так хорошо, как я: лучше бы он злился, это было бы менее опасно.
– Да, бог не яшка, видит, кому тяжко!
— Прости, Нико. Я должна была увидеть его, попрощаться.
– Ворам по масти, ментам по пасти!
— Кого? Приятеля? — Нико бросает взгляд на Катрана, тот закатывает глаза.
Опять с почестями провожали старый год, причем Кока запретил его ругать: его нельзя костерить, чтобы напоследок он не выкинул чего худого (хотя куда уж хуже – сидеть в камере и ждать приговора?!).
— Нет. Моего брата.
– Хоть год был плох, но чтоб новый хуже не оказался! – пьяно буркнул Лом.
— Холли, я помню, с какой страстью ты рассказывала мне, как ненавидишь лордеров, что ты готова на все, чтобы одолеть их; что мы твоя новая семья.
Хаба не пил, но другим подливал. Али-Наждак тоже тянул фанту. Гагик налегал на бастурму, Замбахо даже пошутил:
– Гагик-джан, эта уважаемая бастурма у тебя в постели растёт? Сколько там её у тебя на плантации? В каком районе Армении делают самую лучшую бастурму, а? Что говорит ваш мудрец, Сосун Давидский?
— Да! Да! Это правда! Так и есть. Вы должны мне верить. Я готова на все.
– Не Сосун Давидский, ахпер-джан, а Давид Сасунский! – поправил Гагик, но Замбахо упрямо повторил:
– Нет, правильно будет Сосун!
— На все? — Он кивает сам себе. — Посмотрим. Но ты подвергла нас риску.
А простодушный Али-Наждак, увидев, что Гагик обиделся, решил его поддержать:
– Гагик-джан, ты хоть и подлый армяшка, но хороший человек! – Чем привёл Гагика в полное недоумение: то ли обижаться, что подлый армяшка, то ли радоваться, что хороший человек?..
— Он никому не расскажет!
Замбахо перевёл разговор:
– Братва! А мы забыли за тамаду выпить! Удачи тебе, Кока! Ты отличный пацан! Веди наш стол так же достойно, как сам сидишь!
— А как я об этом узнаю? — Когда эти слова доходят до нее, лицо ее, если это вообще возможно, белеет еще больше. — Правила устанавливаются нами не просто так, Холли. Преданность нашему делу требует полного отречения от связи с прошлым, от всех прошлых уз. Они делают вас уязвимыми и слабыми.
Незаметно день перетёк в вечер. По тюрьме катился гул. Всюду шла гулянка. Где-то гремел транзистор. Поющие голоса. Хохот. Весёлая ругань. Пьяные выкрики. Даже бренчание гитары в коридоре!
За их столом хаос тоже нарастал, и Коке с трудом удавалось добиться тишины, однако стук ложки о миску пока действовал.
Нико смотрит поверх их голов, машет рукой. Группа молча расступается; со стороны леса к нам приближаются двое мужчин, между ними мальчик лет тринадцати, не больше. Он вырывается, но мужчины крепко держат его за руки.
– Достойные сидельцы! Приближается Новый год! Он вот-вот родится! Вступит в свои права! Я уверен, он принесёт нам счастье! Каждому – своё!
– Дядя Мор-р-роза на Новый год, эли, мешок денег нам пр-р-ринёс, бана! – поддержал его Гагик, уже заметно пьяный.
Нико вглядывается в лица.
В двери вдруг залязгал ключ, в камеру ввалились вертухаи: Сало с накладной дед-морозовской бородой и Харя в какой-то юбчонке (очевидно, Снегурочка). Они с трудом стояли на ногах, но всё ж таки сумели сделать неверный круг по камере, кривляясь и виляя задами. Выпили по четверти кружки водки (поданых услужливым Трюфелем) и удалились – по грохоту соседних дверей стало ясно, что вертухаи залезли теперь туда, чтоб исполнить танец маленьких лебедей и тяпнуть на дармовщину.
— Познакомьтесь с братом Холли. — Он снова поворачивается к Холли. — Итак, передо мной дилемма. Ты говоришь одно, даешь обещания, а потом нарушаешь правила. — Нико улыбается. — Однако ты сказала, что готова на все ради нашего дела. — Он кивает Катрану, тот отпускает ее. Она вся дрожит. — Ты создала риск для нашей безопасности, ты же должна его ликвидировать.
– В конце коридора уже спать будут! – пьяно кивнул Тёща.
Нико лезет рукой под куртку, достает пистолет. Проверяет. Протягивает его Холли.
– Лучше такие, чем этот зверь нерусский, Какун, – ответил Лом с набитым ртом. – Вот почему в жизни так получается – чем народ тупее, беднее и глупее, тем больше у них детей? В Европах – один-два, в Африках – десять. Или в нашей Африке возьми, у бородатых папуасов…
Нет. Она этого не сделает. Он не заставит ее. Нет!
Хаба услышал.
До ее брата доходит раньше, чем до нее. Он перестает вырываться. Огромными карими глазами он смотрит на сестру, которая держит в руках пистолет. Таращится на него так, словно не понимает, как он здесь очутился.
– Это какая наша Африка? Какие бородатые папуасы? Опять за своё? – вперился он в Лома, но тот глаз не отвёл, хоть и вильнул:
Нико кладет руку ей на плечо, заправляет волосы за ухо и мягко говорит:
– Да я про Какуна… А что, и в природе так! Скажи, Кока, ты же рассказывал, что у львицы рождается два львёнка, а у крыс – сотни крысят…
— Знай, что ты сама сделала с ним это, и неважно, ты нажмешь на спусковой крючок или кто-то другой. Это твоих рук дело. Заканчивай то, что начала.
– Я тебе покажу крыс – рад не будешь, клянусь аллахом! – угрожающе поднялся Хаба, но Замбахо усадил его на место:
Она едва не роняет пистолет, так трясутся у нее руки, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не броситься к ней, не забрать у нее пистолет, чтобы потом вот так же стоять между теми двумя мужчинами, как сейчас этот мальчик.
Она наконец поднимает глаза. Смотрит на Нико. Тот кивает.
– Садись, брат, успокойся. На Новый год не надо спорить!
Лицо ее белее мела. Она держит пистолет обеими руками, пытается выровнять его.
— Бах! — выкрикивает Катран. Все вздрагивают, а он смеется, забирает у Холли пистолет. Открывает его и показывает всем: не заряжен.
Коке пришло самое время сказать:
Холли кулем валится на траву. Нико опускается на колени с ней рядом.
– Друзья, Новый год у дверей тюрьмы! Солдаты с башен ему грозят! Вертухаи-гады его не впускают! Пропуск требуют! Но он настойчив! Он силён! Он своего не упустит! Добьётся! Желаю, чтобы и вы всегда добивались своего! Новый год к нам стучится – скоро всё хорошее случится!
– Правильно!
— Я бы никогда не заставил тебя убить брата, глупышка. Вы все слишком дороги мне. Но нужно было преподать тебе этот урок. Всем вам. — Он поднимается и смотрит в глаза каждому из Группы, одному за другим. Кивает мужчинам, которые держат брата Холли. Мальчишка теперь улыбается, подбегает к сестре, и они обнимаются.
– Мир вам и милость аллаха!
— Прости, — говорит он. — Я должен был подыграть, чтобы мне разрешили прийти. Чтобы я тоже вступил в «Свободное Королевство».
– За всё хорошее!
Нико протягивает руку, помогает Холли подняться.
Трюфель сказал стишок, выученный к празднику:
Я дрожу от облегчения. Конечно, мне следовало быть умнее, иметь больше веры в Нико, а я попалась на крючок, как и все эти новички. Катран тоже все знал с самого начала или понял в процессе. Вот и мне следовало бы понять.
Пускай желанья вмиг свершатся!Снежинки в деньги превратятся!Скорей в мешок их собирай!Пусть будет жизнь наша, как рай!
Холли цепляется за руку Нико, глаза светятся благодарностью.
От него не отставал Тёща:
– Выпьем, чтоб денежек было, как иголок на ёлке, жизнь сияла, как гирлянда, а любовь была сладкой, как торт!
— Спасибо тебе, Нико, огромное спасибо. Ты не пожалеешь, что дал мне второй шанс.
– О, в сладком у нас хорошо Трюфель разбирается! Мастак! Поддерживаем! – шутили в ответ.
Выпили за то, чтобы дорога у молодого нового года была гладка и чиста, чтоб он не запачкал сапожков, чтоб не оступился, не упал, чтоб добрался до нас, убогих сидельцев, и удивил чем-нибудь приятным!
— Не пожалею. — Он произносит это со спокойной уверенностью, и Холли, может, и не сознает, на сколь тонкий лед она ступила, но я-то знаю. Тот, кто хоть раз предал Нико — кто бы это ни был, — не останется безнаказанным. У меня сосет под ложечкой. Ее проступок — то, что она рассказала брату, — не идет ни в какое сравнение с тем, что сделала я. Если Нико узнает, что моя небрежность привела к задержанию… ох. Пули в пистолете уж точно будут.
– За Новый год! Скоро, скоро всё будет по-новому, по-хорошему!
Нет, я не могу ему рассказать.
Незадолго до полуночи начались первые пьяные стычки. Вначале полаялись Рудь и Тёща за место за столом: Рудь чуть не столкнул Тёщу со скамейки, но тот удержался. Потом Али-Наждак ни с того ни с сего наорал на Гагика, потрясая у него перед носом лапами-лопатами:
Но как же Бен?
– Вы – подлые выгодники, задницу даёте каждому, кто вам бабки даст! Правильно турки вас порезали! – А Гагик возмущённо каркал в ответ, уклоняясь от шершавых лап:
Нико поворачивается к группе:
– Вы сами жопочники! Из нашего Кар-рабаха как бар-ранта бежались, эли, а сейчас у Тур-рция сосёте!
— Пока вы здесь, хочу сообщить вам одну важную новость. Это большая честь для всех вас. Благодаря кое-какой информации, полученной от Принцессы, — он криво улыбается уголком рта, произнося это прозвище, и показывает на Тори, — нам удалось засечь местонахождение одного из ЦТ лордеров. Центра терминации, куда они увозят и где убивают так называемых нарушителей контракта. Вы нападете на него через несколько дней.
– Карабах – наш! Молчи, Пздян, не то кизды дам!
Центр, куда увезли Тори? Где Зачищенных убили и свалили в яму? У меня сжимаются кулаки, боль за них переполняет душу. С Тори едва не сделали то же самое, но судьба, которая могла быть еще страшнее, вмешалась и спасла ее.
– Не Пздян, а Бздоян, скольки раз сказать! Вы, татары, где были, когда Великий Армения был?..
Все нервно улыбаются, потом раздаются радостные возгласы. Их первый раз? Готовы ли они? Я бросаю взгляд на Катрана, он вопрошающе вскидывает бровь. Тоже не уверен.
Но я готова. Может, таким образом мне удастся избежать всех этих неприятностей с Коулсоном.
Но Замбахо строго осадил их:
— Нико, а можно я…
— Подожди. — Он кладет руку мне на плечо. — Идем в дом, особенная ты наша. Пора нам с тобой закончить разговор.
– Харэ гнилой базар нести! Не то распишу вам табло! Здесь войны нет! Здесь мир и дружба! У нас всех общий враг – менты!
Я возвращаюсь следом за ним в дом, спиной чувствуя устремленные на меня взгляды. Особенная. И он навесил на меня этот ярлык перед всеми ними.
Насмешка Катрана звучит в ушах: «слишком особенная, чтобы рисковать тобою».
Али-Наждак, бормоча проклятия, ушёл смотреть, охладилось ли шампанское, лежащее в раковине под проточной водой. Но Гагик не унимался, стал теперь цепляться к Лому:
Ну, это мы еще посмотрим.
— Итак, что ты хотела мне сказать?
– Змей, бана, без р-руков, без ногов, без зу́бов, без ушов – и на охот ходит. А если тебе, Лом, р-рук-ног обр-р-рубить – ты чего делать будешь?
— Позволь мне помочь. Я хочу остаться здесь, участвовать во всем.
Нико улыбается:
– Себе руки-ноги руби, меня оставь в покое, – огрызнулся Лом.
— Я так рад услышать, как ты говоришь то, что я уже знаю, Рейн. — Он наклоняется и целует меня в лоб. — Но ты не можешь здесь остаться.
– И кто выходит умный, эли? Ты или змей? – не унимался Гагик, пока Лом не замахнулся на него:
— Но…
Он вскидывает руку.
– Хлебало залепи, ублюдок, пока кондратий тебя не обнял! Отхватишь, обезьяна бесхвостая!
— Пока. Пока не можешь. Есть и кое-что другое, что ты можешь сделать для нас, если еще на некоторое время останешься в другой своей жизни. Грядут великие перемены, Рейн. Скоро я расскажу тебе. А пока знай вот что: лордеры и их порядок под угрозой, так как готовятся скоординированные атаки по многим фронтам. И тебе уготована во всем этом крайне важная роль. Ты должна оставаться целой и невредимой.
– А ты – бычар-р безмозглая, клянусь мамой-джан!
— Пожалуйста, позволь мне поучаствовать в нападении на ЦТ. Пожалуйста! Я сделаю все, что ты скажешь. — Мне слышится отголосок недавних слов Холли, и в глубине души я задаюсь вопросом: я и вправду сделала бы все? Она едва не сделала.
Он смотрит пристально, раздумывает. Молчит так долго, что я едва не начинаю умолять снова. Потом кивает.
– Ты, чурка, знай своё место, а то русскому человеку уже места нет на своей земле! Всё захватили черножопые! Вас колючей проволокой отделять надо! – закипятился Лом.
— Значит, я могу пойти?
— Да, Рейн, можешь, — говорит он, улыбаясь мне, и я купаюсь в его одобрении. — Ну, есть что-то еще?
– А, за Р-р-русь уср-русь, да? – закричал Гагик, жестом разрывая на груди рубаху, как партизан перед расстрелом. – Ты злой, бана, как мар-ркиза де Сада!
«Бен. Помоги мне найти его, спрячь его от Коулсона. Избавь меня от власти Коулсона надо мной», — думаю я, но под пристальным взглядом Нико не могу произнести этого вслух. Не могу рассказать ему о Коулсоне. Нико будет в бешенстве. Все, чего я хочу, — это быть частью этого дела. Нашего дела. Чтобы Нико и дальше смотрел на меня, как сейчас: с теплотой и симпатией. Я буду избегать Коулсона и ничего ему не расскажу. Я сама придумаю, как спасти Бена.
Замбахо поднял голос:
— Нет, Нико. Больше ничего.
— Тогда пошли, тебе пора ехать.
– Хватит собачиться, не то в нюх дам, кто за нацию или веру всякую херню вякать будет! Ясно? – Потряс складным тонким ножом, оставив его на видном месте на столе, а Гагика, уже мирным тоном, попросил посмотреть, как там зэковский торт – остудился ли?
Во дворе уже нет ни Тори, ни остальных, но Катран ждет у двери.
— Отвези ее домой, — велит Нико.
Время шло к двенадцати. По тюрьме волнами плыл шум – камеры гудели, вопили, пели. Вспоминали, как смешно вертухаи с бородой и в юбочке крутили и вертели задами, а сейчас, верно, уже беспробудно дрыхнут, если по дороге не попадали с лестниц.
Катран кивает, и я иду за ним к нашим мотоциклам. Не говоря ни слова, он срывается с места и мчит по лесной тропе, а я качу следом. Мы возвращаемся тем же путем до развилки после ручья, потом сворачиваем в другую сторону. Тропа, по которой мы едем, петляет вместе с дорогой вдоль канала, используемой, судя по ее состоянию, довольно редко. Дважды мы вынуждены останавливаться, переносить мотоциклы через поваленные деревья.
После развилки дорога расширяется и выглядит знакомо: я почти уверена, что с другой стороны она соединяется с дорогой, проходящей мимо дома Бена. Точнее, мимо его бывшего дома. Что означает лишь одно: этот путь сливается с той дорогой, которая проходит над нашей деревней.
– Хоть бы упали, ноги поломали, руки вывихнули!
Вскоре Катран останавливается.
— Туг место, где мы прячем мотоциклы. — Мы сходим с дороги и продираемся сквозь кусты. — Можешь оставить здесь свой, чтобы добраться до нас, если понадобится.
А Коке вспомнилось, как однажды в Ленинграде, в весёлой поездке, полной курева, таблеток и девок, он полез, в стельку пьяный, принимать душ перед свиданием, поскользнулся, упал и вывихнул руку… Адская боль, горячая вода хлещет, он намылен – кого звать на помощь?! Пришлось самому вправлять, отчего боль из сильной превратилась в адскую: он дёргал обвисшую руку так и эдак, пихал её куда попало, и эта мука продолжалась до тех пор, пока кость случайно не встала на место. Но молодость и алкоголь!.. Даже после получаса мучений он, проклиная свою чистоплотность, всё-таки домылся и поволокся на свидание, во время которого, повесив больную руку на шейный ремень, кое-как управлялся свободными членами, иногда даже забывая, что недавно чуть не окочурился от болевого шока!..
— Спасибо.
— Нико попросил меня разобраться с этим. — Он прячет мой байк и указывает на ящик сзади, раскрашенный под листву. — Обычный запас: вода, еда, бензин, — говорит он, потом накрывает все это брезентом и ветками. — Не знал, что все это для тебя, а то еще дважды подумал бы.
Мне решительно не нравится язвительность в его голосе.
— А в чем дело? У тебя какие-то проблемы?
Вдруг вспухла перепалка между Хабой и пьяным в дупель Ломом: тракторист, упрямо тряся головой, опять зло заговорил, что Сталин правильно делал, что чеченцев выселял.
Он возвращается к своему мотоциклу.
— У меня? У меня никаких проблем. От тебя же, напротив, одни проблемы, особенная ты наша. — И он срывается с места и исчезает за поворотом.
– Вы со своим Дудаевым – предатели, и больше никто! Чуть что – тут же отпрыгнуть норовите! Когда весь народ воюет, вы гауляйтера фашистского хлебом-солью встречаете! Правильно Берия провёл операцию “Чечевица”!
Ну, здорово. Катран — тот человек из моего прошлого, без которого я могла бы прекрасно обойтись, и вышло так, что именно он оказался здесь.
Солнце низко висит в небе, когда я плетусь домой, надеясь избежать вопросов о том, где я была, если уже слишком поздно. Всю дорогу меня одолевают безрадостные мысли.
Хаба, играя желваками, отвечал:
Я струсила.
Да, нужно посмотреть фактам в лицо: я побоялась сказать Нико правду. Уж если Холли подверглась такому испытанию только за то,
– Опять завёл свой поганый язык? Вы – главные позорники! Триста лет нас воюете – завоевать не можете, хоть вас миллионы, а нас – десятки. Вы все пьяницы, и бабы ваши шлюхи, клянусь аллахом! Скоро уберётесь с Кавказа! Понял, баран рогатый?
что рассказала брату, почему ушла, то что бы он сделал со мной?
Я перестану быть особенной, если он узнает о Коулсоне. В особенности, когда я не рассказала ему о нем при первой возможности. Я даже не уверена, останусь ли в живых.
– Кто баран? Черножопый, фильтруй базар! – закричал Лом, набычившись и угрожающе двигая плечами.
Мы теперь твоя семья. Нико не стал бы помогать мне найти Бена. Для него Бен — лишняя опасность разоблачения, так как из-за него я стала беспечной. Узы прошлого делают тебя уязвимыми и слабыми.
Да, я уязвима и слаба, так как разрываюсь между Нико и Беном.
Хаба с гримасой передразнил:
Есть только один способ узнать, что делать: я должна увидеть Бена.
– “Фильтруй… базар…” Ты кого, козёл, черножопым назвал?
Глава 24
— Да, дорогая?
Лом мотал головой, размашисто рассыпая слова:
Тетя Кэма старше, чем я ожидала, седые волосы собраны в пучок на макушке. Беспокойные глаза внимательно смотрят сквозь стекла очков в металлической оправе.
– Я – русский! И тут всюду – мой дом! А вот вы кто такие – никто не знает! Только с пальмы соскочили – и давай свои законы всюду ставить!
Я переминаюсь с ноги на ногу.
— Кэмдома?
У Хабы задрожали руки.
— Думаю, да. Входи, дорогая.
– Какой это на хер твой дом? Это Кавказ, наш дом, храни его аллах! Это вы на деревьях сидели и дерьмо жрали, когда тут жизнь цвела! Вы, дикари, пришли и всё обгадили, как и всюду, куда нос свой вонючий суёте, да покарает вас аллах!
Я вхожу вслед за ней в безвкусно обставленную прихожую, которая ведет в гостиную. Комната до отказа набита деревенским китчем, кружевные салфетки и фарфоровые статуэтки повсюду.
— Кэмерон? У тебя гостья, — кричит она.
– Вас уже покарал, ёб вашу мать! – огрызнулся Лом.
Он спускается с лестницы, и у меня при виде
его перехватывает дыхание. Спустя день то, что сделали с ним лордеры, выглядит хуже, гораздо хуже: половина лица фиолетовая и распухшая. Синяк просто ужасающий, и виновата в этом я.
Трудно уловить, кто первый ударил, но вдруг полетели миски и бутылки, Хаба вскочил на стол и кинулся сверху на Лома. Тот отбивался, как мог, сумел вывернуться, вскочить на ноги, но Хаба вцепился зубами ему в щёку. Кровь с лица Лома лила обильно, однако он не обращал внимания и всё кидался на Хабу. От его удара чеченец полетел спиной на “телевизор” – со звоном посыпалась всякая мелочь из ячеек.
— Спасибо, — говорит Кэм и смотрит на тетю, которая, кажется, несколько разволновалась. Она уходит на кухню и закрывает дверь.
— Э… у вас тут весьма мило.
– Ар давехмарот?
[196] – с волнением спросил Кока, видя, что Али-Наждак ручищей удерживает Рудя (тот тоже порывался в драку), но Замбахо обронил:
— Ой, только не надо, я тебя умоляю.
— Не хочешь пойти прогуляться?
– Твитон изамс!
[197] – хотя на всякий случай взял со стола свой складной нож.
— Конечно. — Он улыбается мне той половиной лица, которая может улыбаться. Мы выходим, и я понимаю, что у нас с ним гораздо больше общего, чем я полагала. Атмосфера в этом месте странная. Настороженная. И он вынужден жить в чужом доме с родственниками, которых практически не знает. Это мало чем отличается от того, что произошло со мной пару месяцев назад, когда я стала жить в доме напротив. По крайней мере, у мамы вкус получше.
Но почему я пошла и постучала в его дверь именно сегодня? После нескольких часов с Тори, Катраном и Нико меня неодолимо потянуло сделать что-то обыденное: повидать друга. Если он все еще хочет быть моим другом после того, что случилось. Или, может, это просто нежелание оставаться наедине со своими мыслями?
И правда – Хаба, оттолкнувшись от “телевизора”, сбил Лома с ног и молотил его так, что во все стороны летели кровавые ошмётки. А когда тракторист сумел как-то подняться, Хаба схватил со стола хлебную заточенную ложку и со всего размаху ударил ею Лома в задницу.
Мы минуем окраину деревни, прежде чем он начинает:
— Не видел тебя сегодня в школе.
Крики, суматоха! Хаба стоял с кровавой ложкой, тяжело дыша, озираясь, как волк в загоне, но никто к нему не лез. Стало так тихо, что слышно было, как потрескивает зэковский торт, растекаясь по полу, – его в сумятице уронили с подоконника, и все труды Гагика пошли насмарку.
— Извини.
— В обеденный перерыв тоже. Где ты была?
Замбахо кинулся к Лому (тот, сидя на полу, весь в крови, зажимал рукой порванную щёку):
— Да так, везде понемногу.
— В конце уроков ждал тебя возле твоего класса. Тебя не было.
– Эй, Лом! Скажешь, на гвоздь напоролся! Понял? Тёща! Трюфель! Сюда! Перевяжите ему лицо! С жопой ничего не случится, ложка чистая была. Но тоже перевязать!
— Кажется, мне больше нравилось, когда ты со мной не разговаривал, — говорю я, и тут же жалею о своих словах. На его избитом лице отражается обида.
— Прости.
После чего пьяно стонущего тракториста кое-как уложили на нары возле удивлённого Лебского.
— Послушай, если ты расскажешь мне, что происходит, может, я смогу помочь. — Мы уже подошли к краю деревни, и я поворачиваю назад, но Кэм тянет меня за руку к темной тропе вдоль поля.
Замбахо приказал придурку срочно отмыть всюду кровь, что тот и стал делать, украдкой подъедая с пола рассыпанную еду. Гольф, ретировавшись на верхние нары, подслеповато щурился оттуда и спрашивал, путая русские и немецкие слова:
— Пошли, — говорит он, и мне становится не по себе. Эта дорога ведет в лес, где нашли Уэйна, а я больше никогда в жизни не хочу там оказаться.
Но как только дорога скрывается из виду, он останавливается и прислоняется к ограде.
– Was ist los? Чтьо драк? Warum
[198] драк? Зачема so etwas
[199]? – Но никто не отвечал – не до него.
— Кайла, послушай. Я понимаю, что ты сейчас думаешь. Что не можешь ничего мне рассказать. И не говори, что рассказывать нечего, я тебе не поверю.
— Ладно.
Замбахо поднял голос над ухом Лома:
— Но если я чем-то могу помочь, чем угодно, только скажи, и я все сделаю.
Я смотрю на него во все глаза. Горло сжимает, как будто я вот-вот заплачу, и все потому, что он предлагает помощь, прекрасно сознавая, что это может довести его до большой беды. Он ведь не дурак и очень хорошо понимает это после вчерашнего. Но в то же время я задаюсь вопросом: почему? Почему он готов рисковать ради человека, которого знает без году неделю? Это просто дружба или что-то еще? Я протягиваю руку и легонько дотрагиваюсь до его разбитой щеки.
— Ты пытался, и вот что за это получил, разве нет?
— Ну, будь у меня еще один шанс, я бы показал тому ничтожеству, где раки зимуют. Еще чуть-чуть, и он бы сдался, верно?
– Лом, слышь! На гвоздь напоролся! Никакой драки! Новый год, то-сё! Выпил! Понял, нет? На гвоздь напоролся сам, по пьяни…
Я улыбаюсь:
— Само собой. На нем не было ни царапины, но он уже готов был дрогнуть.
– Лучше говорить, что бутылка разбилась, – предложил кто-то, но на него шикнули: опера не идиоты, понимают, что бутылка не живая, прыгать сама от лица до задницы не может, да и нет в тюрьме стеклянных бутылок (этого правила вертухаи придерживались строго, после того как широкой “розочкой”, обломком банки из-под огурцов, были зарезаны два зэка и ранен вертухай).
— И он больше не посмел бы нас тронуть, — заявляет Кэм и принимает боксерскую стойку.
Я смеюсь:
— Ага, ты совершенно прав. И спасибо еще раз, что вступился за меня. Хоть это и было полнейшим безумием.
Из коридора тем временем зазвучало транзисторное новогоднее пипиканье, отсчёт секунд до заветной полуночи:
— Я еще и не на такое готов, чтобы отомстить проклятым лордерам, — говорит Кэм, и лицо его вновь становится серьезным. Взгляд обращается вовнутрь, фокусируясь на каком-то другом месте и времени, и я сомневаюсь, что он имеет в виду вчерашнее. Он качает головой. — А как насчет тебя?
Кэм снова здесь, в настоящем, и внимательно смотрит мне в глаза.
– Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Семь!.. Шесть!.. Пять!..
Я медлю в нерешительности:
— Мне нужно кое с чем разобраться. Это все, что я могу сказать.
И вся тюрьма вторила грохотом и эхом, а ровно в двенадцать заколотила кружками и мисками по дверям, стоякам, батареям, трубам.
— Загадочная Кайла, — отзывается он. — Идем, не то опоздаем на ужин.
Он протягивает руку, и я беру ее и держу, наверное, чересчур крепко, пока мы с ним возвращаемся домой. Словно это мой якорь.
Под этот адский грохот в камеру ввалились красный распухший Сало с бородой, надетой наоборот (борода висела сзади, на спине), и длинный Харя, в порванной юбочке, с кружкой в руке кланяясь во все стороны.
Или спасательный круг.
Вечером, на собрании Группы, Пенни продолжает тему игр. Она нашла еще несколько комплектов шахмат, очевидно решив, что если один Зачищенный освоил эту игру, то и другие
– С Новым годом, жулики, бандиты, аферисты, воры! Размножайтесь! Родитесь! Сидите! Без вас нам не жизнь! Салям!
смогут. Разделяет нас на две подгруппы, меня определяет в одну, сама присоединяется к другой, и мы изучаем расстановку фигур на доске, как они все ходят. Потом начинаем несколько партий, но я делаю все машинально, не в состоянии сосредоточиться.
– Сало, одного надо на больничку отправить! По пьянке на гвоздь напоролся, – прокричал сквозь шум Замбахо, но Сало отмахнулся:
Это перемещение шахматных фигур по доске — ход одного игрока, потом ход второго — очень похоже на реальную жизнь. Мои мысли бродят кругами. Нико, похоже, всегда находится в центре событий, направляя и контролируя действие. Гроссмейстер знает так много ходов наперед, что всегда может предсказать позиции и цели противника. Но даже он не знает обо мне и Коул соне.
Кто выиграет? Неужели для них обоих это просто игра?
– Хули там гвоздь!.. Гуляй, Вася!.. Больничка закрыта. Докторша бухая с утра. Завтра! Веселись, народ зэчный, но чтоб без месилова!
Вечером я пытаюсь сосредоточиться на лице Бена, силюсь удержать его в памяти, но напрасно. Черты ускользают.
Проделав круг по камере, не обращая внимания на кавардак (кровь успели замыть), пупкари удалились поздравлять другие хаты, а Замбахо поручил Тёще и Трюфелю перебинтовать Лому лицо и задницу и дать снотворное – пусть спит. На замечание Коки, что снотворное на алкоголь может плохо кончиться, пожал плечами:
Бен для меня все, и в то же время он лишь одна из множества жертв, число которых растет, пока лордеры находятся у власти. Что такое один человек, когда судьбы многих висят на волоске? Нико сказал, что мне отведена крайне важная роль в планах «Свободного Королевства». Эта мысль наполняет меня одновременно гордостью и нервным страхом перед тем, что это может быть за роль. Если Нико прав в том, что власть лордеров висит на волоске, как я могу поставить наше дело под угрозу, даже ради Бена?
Но и как иначе?
– Ай дарди, ам чем пехебс!
[200] Пусть кончится! Не видишь, что за пассажир? Он и в зонах на наших бросаться будет! Лучше его здесь, на месте, вырубить!
Я презираю себя за слабость, за то, что все так перемешалось у меня в голове. Но ответ всегда только один: я должна увидеть Бена. Должна предупредить его о Коул соне.
Я бегу со всех ног, но все равно недостаточно
Кока возразил:
быстро. Иногда я все еще продолжаю бежать, проснувшись, гонимая безымянными, невидимыми страхами. А порой бывает хуже: я падаю, и он отказывается оставить меня. Даже во сне я понимаю, что это сон. Он приходит так часто.
– Зачем поднимать шум? Начнётся следствие, кто убил, почему. Хабу повяжут, срок добавят. Лома его судьба и так найдёт в зоне, там и не такие, как Хаба, сидят. Надо будет – уберут, нам зачем такой порожняковый переполох? – Что вызвало у Замбахо улыбку:
Но знание не избавляет от животного страха.
– В зонах!.. Сидят!.. Ты откуда знаешь, как там, на зонах? Но думаешь правильно, по понятиям!
Я падаю. И он не уходит. Мои глаза крепко зажмурены, я не осмеливаюсь посмотреть. Не могу видеть, что будет дальше. Не могу…
Сам Хаба залез на верхние нары, предварительно согнув и кинув в мусорное ведро ложку-заточку с кровью.
Кричу, но чья-то рука зажимает мне рот, заглушая крик. Вырываюсь, но сильные руки твердо обнимают меня, покачивая из стороны в сторону. Голос успокаивающе шепчет мне в волосы: «Шшш, Рейн. Все хорошо. Я с тобой».
Я открываю глаза, и, когда рассудок возвращается ко мне, он убирает руку с моего рта. Катран. Это был всего лишь сон. Опять тот же самый? — спрашивает он. Я киваю, дрожа, еще не в состоянии говорить, охваченная другим страхом. Страхом потерять частичку себя.
Позвав Гагика, Замбахо дал ему задание вызвать завтра врача для Лома: с задницей его поганой ничего не случится, там один жир, крови почти нет, а на лице лучше зашить.
Глаза распахиваются в темноте. Страх из сна быстро сменяется шоком. Мой повторяющийся сон, который, как я всегда считала, из того времени, когда я была Зачищенной? Но этого не может быть, если в его сегодняшней вариации есть хоть доля правды. Если мне снился этот кошмар, когда там был Катран, значит, этот повторяющийся сон снился мне еще во время тренировок с Совами. До того, как меня поймали лордеры. До того, как меня зачистили.
– Если что, скажешь врачихе, что бутылка с полки упала, по лицу попала.
Но Катран, успокаивающий меня? Обнимающий? Должно быть, это вымысел моего подсознания. Такого просто не могло быть. Но если я отвергаю этого заботливого Катрана, того, которого не знаю, то возникает вопрос: не выдумка ли в таком случае и остальная часть сна? Но я чувствую, знаю, что нет. Он кажется более правдивым, более реальным, чем все, что было раньше.
И есть что-то еще, скрывающееся в этом сне. Оно так близко, что я почти могу дотянуться и коснуться его пальцами, но оно вновь ускользает.
– А в жоп как влетелся этот бутылька, балик-джан? Что сказать – космический бутылька, эли? – сопротивлялся Гагик неприятному заданию, но Замбахо отрезал:
Я крепко сжимаю кулаки, борясь с порывом закричать в отчаянии от этих провалов в памяти, но в то же время душу точит холодный червячок сомнения.
– Что хочешь говори, Робинзонович, но чтоб всё тихо было!
А действительно ли я хочу знать?