Сестра моя качает головой:

– А разве это не по воскресеньям делают? – поразилась Риченда.

– Окей, да, нйет, черт… – Ей трудно найти слова.

– Вообще-то я с его собакой поладила, овчаркой, у нее поразительно нежная шерсть. Почти как у Игоря, – немножко смягчаюсь я. – Если б Женевская конвенция не запрещала отбирать собаку-поводыря у слепого, я бы отправила пса папе под опеку.

– Вы что-то хотели?

Сестра моя участливо кивает и ставит мне пиво в «Эйфеле».

Даже в ночных заведениях парни в основном пялятся на Ольгу. Хотя она постоянно представляет меня и знакомит с кем-то. Просто ее пылкость и зеленый взгляд приковывают всеобщее внимание и отвлекают любого потенциального ухажера, вот и весь сказ.

– Я услышала шум на чердаке и подумала, что это может быть жена Мюллера, – призналась она.

– А ты кто такая? – вежливо спрашивают меня.

Хотя я от природы застенчива, даже чуть ли не замкнута в себе, в глубине души что-то подсказывает мне, что здесь скромничать не следует. И поэтому я из кожи вон лезу, чтобы поддержать разговор, чтобы никто не чувствовал себя обойденным. В особенности когда нахожусь под воздействием алкоголя. И добиваюсь ровно противоположного эффекта: начинаю орать громче всех в помещении, где полным-полно незнакомых, из-за чего у меня чуть ли не мгновенно появляется желание убраться восвояси, ведь выпячивать себя – это такое позорище.

Я взяла свечу со столика, чтобы получше разглядеть ночную гостью. Щеки были нормального цвета, не раскраснелись.



Йохана уволили с его ученической должности, то есть с работы. Это не шутка – вставать в пять утра, если баиньки отправляешься в три ночи. Но во времена, когда на дворе нефтяной кризис и сотни тысяч других людей сидят без работы, об этом можно особо не беспокоиться и спать подольше. Получай себе пособие, и только через два года тебя вызовут в службу занятости. Вот и Йохана вызвали и поинтересовались, есть ли у него какие-либо мысли о дальнейшем трудоустройстве или, может, об учебе.

– А вы много вина за ужином выпили? – решила напрямую уточнить я.

– Я попытался объяснить им, что сэр Эдвард Маунтин в тридцатые годы направил двадцать безработных на Лох-Несс следить за Несси и описывать необычные явления на водной поверхности, – рассказывает Йохан.

До такого в службе занятости вряд ли дотумкают, и, скорее всего, по прошествии некоторого времени Йохана признают нетрудоспособным. Во всяком случае, с тех пор его никуда не вызывают. Так что Йохан по-прежнему раз в месяц ходит отмечаться на биржу труда, а в остальное время пишет песни о бездонных озерах.

– Зачем же грубить, – фыркнула Риченда. – Я читала в кровати, как вдруг услышала какой-то грохот наверху.

* * *

– Кто-нибудь из слуг упал с кровати.

Через год я вновь собираюсь с духом, сворачиваю в рулон лучшие из моих эскизов, добавляю к ним пару пейзажей и в последний раз отправляюсь на вступительные испытания в Шарлоттенборг[91]. Ольга оказывает мне всяческую поддержку и идет сдавать работы вместе со мной. Она, как и раньше, уверена в моих способностях.

– В Библии же четко и ясно сказано. Нельзя зарывать в землю свой талант. Иначе тебе это дорого обойдется.

Риченда покачала головой:

Мы отдаем мои работы в комиссию, и теперь остается только ждать.

По воскресеньям мы с Ольгой и Игорем ходим на прогулку, чтобы и телом и духом воспрянуть после бурной ночи. На подходе к Лангелиние нас останавливает пожилая американская пара.

– В той части дома, где моя спальня, помещений для слуг нет. Мюллер расположил главные спальни так, чтобы никого из слуг рядом не оказалось ни днем, ни ночью. Конечно же, есть колокольчики, – добавила она.

– Do you know the way to The Little Mermaid?[92]

Американец, видно, думает, что Русалочка сопоставима по размерам со статуей Свободы, потому что еще он спрашивает, есть ли в Русалочке наверху ресторан.

– То есть наверху только чердак со старыми вещами?

– Yes, yes, – ухмыляется Ольга. – Там замечательное бистро наверху рядом с коктейль-баром… Good luck[93].

И мы плетемся дальше.

– Нет, это не просто шум падения, – возразила Риченда. – Там был звук движения.

– Вообще-то удивительное дело с этой Русалочкой, – говорит Ольга. – По ней не скажешь, что она страдает. Такое ощущение, будто на самом деле она только что небрежно положила хвост на диван и смотрит телепрограмму о морях-океанах.

– Да уж, только скуку нагоняет, – киваю я. – К счастью, у нас другая Русалочка есть. Кататоническая.

– Кто-то двигал мебель?

– Что это за рыба и с чем ее едят?

– Ну это кататоническая Русалочка, – объясняю я. – Так я ее называю. Работы скульптора Анны-Марии Карл Нильсен, жены Карла Нильсена[94].

– Чтоб тебя! – притопнула ногой Риченда. – Отнесись серьезно, я не шучу! Разве не странно, что мужчина обустраивает целое крыло так далеко от собственных слуг?

Ольга вопросительно смотрит на меня.

– У этой Русалочки хвост раздвоен, и она как бы сидит на поперечном шпагате, а в распахнутых глазах читается ужас от осознания, в какую цену обходится любовь.

– Нет, может, ему необходимо уединение.

Сестра кивком поощряет меня продолжать.

– Эта Русалочка, она почти безумна и словно бы по лезвию ножа идет, после того как отдала свой хвост. Самая печальная история о тех, кто сходит на землю в тщетной попытке спасти потерпевшего кораблекрушение моряка.

– Именно! Он что-то прячет.

Ольга поддергивает свои длинные рукава и оттаскивает Игоря, готового наброситься на невесть откуда взявшегося маленького жирного пекинеса.

– Вчера я читала в «Семейном журнале»[95] ответы Тове Дитлевсен[96] на письма читателей, – вспоминает она. – «Женщина с разбитым сердцем перечисляет в своем письме все те жуткие вещи, что творил с нею ее муж. Она спрашивает: Дорогая Тове, мне нужно уйти от него? Нет, Вам нужно бежать! – таков был короткий ответ. – Именно бежать, если Вы еще в состоянии и не принесли свой хвост и всю навигационную систему в жертву страсти». – Ольга смотрит на меня с решимостью во взгляде.

– Но он же туда вас поселил!

– То есть мамочка считает, что мне необходимо встретить парня, который сможет выбить у меня почву из-под ног? – вставляю я.

Ольга раздраженно накручивает локон на палец:

– Перестань занудствовать и пошли со мной! – потребовала Риченда. – Помни, что я плачу тебе жалованье!

– Да ни боже мой. Это уж точно последнее, в чем ты нуждаешься. Делать ноги – вот наше единственное спасение.

Я киваю и вспоминаю Вариньку, как она противится тому, чтобы ее носили на руках и на крыльях. Как ниоткуда не вынимает костей.

Я вздохнула и накинула на плечи шаль.

– Вот именно. А иначе слабость тебя одолеет, уступчивой станешь, потакать начнешь. И враз позабудешь все, на что ты сама способна, куда идешь и вообще, что надо следовать своим путем. – Да, сегодня сестра моя черна, будто финская смола, и на редкость проницательна.

– Возьми подсвечник, – велела Риченда. – Из него выйдет отличное оружие.



На обратном пути мы заходим в «Каналькафе» и сталкиваемся с Толстухой Лолитой с Эльбагаде.

– Не такое уж и отличное, – пробормотала я, нехотя идя следом. Подсвечники в этом смысле меня уже подводили.

– Привет, – говорит она как бы между делом.

Толстуха Лолита больше не толстуха. Она принимала «Субстрал» и походит теперь на испанский подсолнух с таким же длинным стеблем и девизом «Месть сладка» во взгляде.

Некоторые люди, видимо, обладают способностью врастать в свое имя.

Вполне возможно, что на этом месте многие слуги распрощались бы со своими хозяевами, но для меня полночная прогулка на подозрительный чердак была как свежее дуновение после нашей первой с Ричендой встречи, когда она попросила меня вытащить за ноги труп ее кузена из коридора на свет, «чтобы получше разглядеть».

– Как дела? – с неохотой спрашиваю я.

Малиновые Лолитины губы вытягиваются в трубочку.

Что ж, взволновать меня может, скажу без гордости, разве что полный чердак трупов.

– Супер. Мы с моим парнем ждем в сентябре ребенка и вот дом купили в Клампенборге.

– Что ж, поздравляем! – рассеянно говорит Ольга. – А мы только что кота в мешке купили.

Риченда подвела меня к своей комнате и распахнула дверь:

Игорь виляет хвостом, Лолита недоуменно глядит на Ольгу, а мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Румянец покрывает мою физиономию вплоть до самого пробора. Меня так и подмывает раздухариться по полной программе. Только вместе с сестрой моей. Тут как раз по мостику через канал дефилирует один из бывших Ольгиных ухажеров под ручку с новой пассией. Два свежеотглаженных личика. Оба улыбаются и проходят мимо, не замечая нас. Ольга дрожит всем телом, пока экс-воздыхатель не скрывается за ближайшим углом. Игорь лижет ей руку, а она осыпает парочку проклятиями.

– Черт возьми, умеют же мужики, не задерживаясь, так вот быстро двигаться дальше, – замечаю я.

– Вот, послушай!

– Да уж. Даже к вдовцу надо спешить на женины похороны и посылать ему взгляды, если хочешь, чтобы твою кандидатуру вообще рассмотрели. Ибо через неделю он себе новую отыщет. – Ольга знает, о чем говорит. Она встречалась с парнями из Рио, Ганы и Ставангера. И все они поначалу были просто-напросто поглощены ею. Однако все ее интрижки кончаются в Бермудском треугольнике, где поклонники беззвучно исчезают. Тонут в океане вместе с черными ящиками.

– Типичная ситуация. Стоит людям развестись, как они теряют двадцать четыре кило и начинают заниматься степом. Отчего не делать этого раньше, пока они еще вместе? – задаюсь я вопросом.

В комнате будто побывали грабители, и там витал запах плохо постиранных вещей. Комнату Риченды ни с чем не спутаешь.

– Хм, ну, наверно, и я где-то поленилась, – отвечает Ольга и чешет Игоря за ушком. –   Очень сложно выдержать всю каденцию. Взять, к примеру, светло-коричневые сапоги, что ты мне подарила на день рождения в прошлом году. Первые полгода я над ними тряслась, как над новорожденным беби. Я их и смазывала, и мягкой тряпочкой протирала, и лужи стороной обходила.

Я киваю и замедляю ход.

Я послушно сделала, что велели. Посвятив этому около двух минут (в конце концов, платила она мне не так много), я уже собиралась предположить, что ей все приснилось, как вдруг явственно услышала какое-то движение над головой.

– А теперь, через год, сапоги валяются где-то в углу со скошенными каблуками, соляными разводами, грязными голенищами и вздутиями от костяшек пальцев. Измочалены до неузнаваемости. Положа руку на сердце, мне как-то все равно. Я ведь на самом деле уже о новых мечтаю, в витрине сверкающих, – заканчивает тираду Ольга и смотрит на меня своими огромными глазищами.

– Точно, – тихо говорю я. – О паре, что еще не утратила эластичность.

– Вот! – вскрикнула Риченда. – Ты слышала?

– Ей-богу, сестричка, нам с тобой Вечную Любовь не встретить, пока мы с этой планеты не сверзимся.

Я закусываю губу. Если бы меня хоть кто-то заметил.

– Если не хотите разбудить мистера Мюллера и спросить, не спрятал ли он жену на чердаке, лучше говорить потише, – посоветовала я спокойно, хотя меня переполняли совершенно противоположные эмоции.

* * *

Впрочем, мир движется дальше. Вдову Мао арестовали по обвинению в участии в заговоре. Королева Маргрете держит речь в Ребильд Баккер[97] в День независимости США, но ее прерывают ребятишки из группы «Сольвогнен», с индейскими перьями на голове. А еще в моду вошли расклешенные брюки. Все это, правда, нас не особенно занимает.

Риченда нервно хихикнула. Лицо ее покрылось неровными пятнами, и я сделала мысленную пометку сказать ей не делать так на людях.

У нас – свои любимые игры, у Ольги, Йохана и меня. Иногда и Мясникова Лили к нам присоединяется.

– И как мы попадем на чердак?

Путешествия во времени — это, конечно, классика. Скорее даже жизненно необходимая штука, если мы все еще хотим встретить Песнь песней. Именно теперь, когда джентльмены и ореструповская страсть исчезли, как утренний туман. Все ходят в одинаковых джинсах, а женщины во имя равноправия думают только о том, как бы перед ними не придержали дверь. Танцы с партнером противоположного пола ушли в далекое прошлое. А колористу к тому же невыносимо видеть засилье удушливого коричневого и оранжевого. Какое-то бесчеловечное сочетание тонов царит в большинстве жилищ, где обитает молодежь.

К счастью, ночной антураж в затуманенном табачным дымом «Эйфеле» великолепно подходит для путешествий во времени.

– Я думала, ты, как служанка, уже знаешь, – нахмурилась Риченда.

– Ревущие двадцатые, – таков выбор Ольги.

Еще бы – встретить молодых деда и Вариньку в Петрограде, пройтись в шляпке с лебедем по Конгенс Нюторв или спеть «Тоску» в Ла Скала на пике бешеной популярности оперного искусства. Умчаться прочь от нынешнего, смехотворного и шершавого десятилетия.

– К горничным уже не отношусь, – сообщила я.

– А я бы хотел попасть в 1934-й, в тот день, когда Мармадюк обнаружил следы Несси, или в Мемфис 1931-го, где Лерой Карр[98] написал свой первый блюз для электрогитары, – бормочет Йохан.

Лили предпочитает настоящее, но это не подходит для путешествия во времени.

– Но разве ты не знаешь?

В течение ночи на стол ложатся и другие предложения.

– Арль в 1888-м. Я бы разлучила Ван Гога и Гогена. Уговорила бы Винсента сохранить ухо, пить поменьше абсента и продолжать творить, – рассказываю я.

На чердаке над нами что-то загремело, и мы обе подпрыгнули.

– Типично для тебя, Эстер, – заявляет Ольга и заказывает еще по пиву. – Даже путешествуя во времени, ты решаешь чужие проблемы. Может, тебе и Французская революция по душе, или как насчет битвы при Дюббёле[99]? Алло, Луковичка, а для себя самой тебе вообще ничего не нужно?

– Хотите сказать, мне должен подсказать присущий низшему сословию божественный дар? – огрызнулась я.

– Нужно, конечно. Я хочу жить во времена, когда моя живопись будет считаться авангардистской… Хочу делить ателье с моей любимой художницей Ольгой Бознанской[100] или с финкой Хеленой Шерфбек[101] в период, когда она писала парящие портреты в 1912-м.

– Клево, – мямлит Йохан. – То есть «парящие» и «1912» – это здорово. Я бы присоединился. Только вот мне первого числа каждого месяца дома надо быть, а то пособия не получу.

– А мне откуда знать! – взъерепенилась Риченда. – Я родилась в другом мире!



Когда мы с сестрой моей бредем домой, на улице уже светло. Мы покупаем только что испеченный хлеб, а у нашего подъезда встречаем почтальона.

Ответное «я тоже» чуть не сорвалось с языка, но я сдержалась, и тут же по дымоходу прокатилось эхо, как от раската грома.

– Есть что-нибудь для меня? – спрашивает Ольга, она все еще надеется получить примирительное письмо от Франческо Альбы.

– Может, и для тебя, если ты Эстер.

Ольга с удивлением глядит на меня.

– Вы уверены, что хотите подняться наверх? – уточнила я.

Я передаю конверт сестре. Сама не решаюсь прочесть вердикт.

– Тебя приняли в Академию! – восторженно кричит она.

– Ну разумеется, – фыркнула Риченда. – Только ты пойдешь первой. Свеча у тебя.

«Ко всеобщему, включая и мое, изумлению», – так и хочется добавить.

– Я знала, я знала! – кричит Ольга и облизывает мне все лицо.

– Наше смертельное оружие, – пробормотала я, и на этот раз Риченда рассмеялась. А потом вздохнула:

Себастиан

– Знаешь, на самом деле я не считаю, что там покойная жена Мюллера. Ну или по крайней мере я бы так не думала, не будь сейчас половина четвертого утра и не стой мы здесь в темноте в одном исподнем. Просто иногда окружающая обстановка…

Я начинаю заниматься в Академии художеств в сентябре и поначалу мне даже не верится, что все это происходит со мной. В отличие от Ольги, я в своей группе старше всех. Первое время я очень смущаюсь, проходя через ворота Шарлоттенборга, но потом меня охватывает чувство абсолютного одиночества. Огонек гордости за себя весело горит в глубине моей души, но я никак не могу встроиться в нынешнее время. Я рождена быть несовременной. Фовистские дикие звери Янлова поставлены в угол, а колоризм клеймят за принадлежность к салонной эстетике. Зато вовсю пишутся политические манифесты и раскручиваются бесконечные видеоинсталляции. Талант ощущать вибрацию цвета всеми священными фибрами души и тела не ставится более ни во что. Прошли времена, когда можно было дать желтому, как моча, цвету петь свою песню.

– Влияет на воображение? – подсказала я.



– И это крыло дома странное.

Что до Палермской, то папа бо́льшую часть времени проводит в саду, где всячески холит и лелеет своих голубей. И раз в месяц он по-прежнему отправляет одну из птиц Свена, прикрепив к ее ножке письмо, обратно в Швецию. О чем друзья вот уж сколько лет пишут друг другу, знают лишь они двое.

Растительная жизнь папы доводит мать мою до безумия. И после очередного скандала она обращается в SAS и возобновляет свои полеты. О разводе и речи быть не может. Ева и Карл Густав, они вместе до самой смерти. Но вот прямо сейчас матери моей требуется улететь далеко-далеко.

– То есть современное?

Этажом ниже Варинька ведет себя все более и более эксцентрично. Как-то поздним утром я встречаю ее, когда она пешком возвращается с амагерского пляжа с лебедем под мышкой и следующим за нею Игорем, виляющим хвостом. Я даже чуть было не задаю ей очевидный вопрос, но тут замечаю, что лебедь уже неживой и я никогда не узнаю, каким образом он окончил свои дни. Я умолкаю и просто иду с ними вместе домой.

Повернув на Палермскую, мы видим сидящего посреди дороги отца Йохана с пустым бумажным пакетом. Все апельсины вывалились на землю.

– Или у него закончились деньги, – предположила Риченда. – Лучше о таком знать, раз я собираюсь принять его предложение.

Варинька качает головой, а Могильщик бурчит вроде бы какие-то ругательства в наш адрес, когда мы проходим мимо. Игорь тихонько рычит, и отец Йохана с трудом пробирается к себе.

– Он сделал предложение?

Позднее в тот же день пол в Варинькиной кухне устилают ангельские перышки, а на плите, побулькивая, варится на малом огне суп. Над кастрюлей сияет паровой нимб. Или это колечки дыма от бабушкиной сигарки? Они у нее такой безупречной формы, что Варинька вполне могла бы выступать в соревнованиях по пусканию дымовых колец в элитном дивизионе.

– Да ему это пока и в голову не пришло. Но скоро придет. Осенний бал, – пояснила она.

Я выглядываю из окошка ее кухни. Апельсины по-прежнему валяются на дороге. Два из них раздавила проезжавшая машина.

– Ненавижу отца Йохана! – говорю я.

– Будто специально для вас все готовится, – согласилась я.

– Шел бы он в жопу! – отвечает Варинька. – Дьявол сам со своими разберется.

Я и не подозревала, что она может оперировать такими понятиями, как дьявол.

Над нами раздался негромкий, но отчетливый шум.

Но говорить об этом Варинька, разумеется, не желает. Она встречается с Сергеем на бегах – там появился новый грейхаунд по кличке Лудлов, которому прочат великое будущее.

* * *

– Так что, как видишь, мне нужно знать, какие секреты он прячет на чердаке, – подвела итог Риченда.

Весной Ольга дебютирует, и дебютирует блестяще. Ее даже удостоили хвалебной рецензии в «Юлландс-Постен» за роль Флории Тоски, после чего она решает взять Варинькину фамилию. Сопрано Ольга Совальская. Это звучное имя вполне подходит какой-нибудь светской даме и напоминает мне о том месте, в котором я никогда не бывала.

За год учебы в Академии я написала целое море натюрмортов, портретов и пейзажей. На моем курсе полным-полно одетых в черное девиц в собачьих ошейниках. Девиц, что слушают Sex Pistols, рисуют граффити по ночам и презирают меня за мой взгляд на цветовую гармонию. Еще у нас учатся мальчики-интеллектуалы, которые считают меня закоснелой мещанкой, но сами пишут лишь итоговые контрольные работы, которые развешивают на стенах галерей вместо собственной живописи.

Едва различимый звук наверху не смолкал, и по коже поползли мурашки. Я попыталась скопировать легкий тон Риченды, хотя уже начала дрожать:

По средам мы по-прежнему рисуем крокус, что я обожаю. Но вот еженедельное обсуждение работ по пятницам после обеда в присутствии всех студентов-живописцев – это сущий кошмар. Всю первую половину дня я хожу с таким ощущением, будто у меня кишки завязали в узел, и, уж конечно, никому не рассказываю, что в свободное время пишу портреты домашних питомцев.

– Окей, Эстер, у тебя есть чувство цвета, но что ты при этом хочешь показать нам? Что ты на самом деле горишь желанием выразить своими пейзажами? – говорит мне профессор, не ожидая ответа.

– А что, если он убил свою жену?

Он уже направляется к двери, чтобы успеть на свой вернисаж, хеппенинг с разбитыми зеркалами.

Нет ничего хуже посредственности. Добро бы я была совершенно бездарна, без всякого намека на способности, тогда да, тогда я, может быть, и оставила бы свои мечты. Но быть заурядным, пусть даже и очень добросовестным художником, не знающим, куда двигаться дальше, и находиться при этом рядом с демонически вдохновенными талантами просто невыносимо. За выходные я стараюсь собрать себя по чертежам в надежде на лучшие времена для тех, кто нутром своим понимает, что дыхание красок на холсте достаточно красноречиво само по себе.

– Даже ты, с твоими способностями притягивать убийства (пусть и иногда замаскированные под суицид), должна признать, что за один и тот же месяц наткнуться на третье тело, да еще и в новом доме, шансов мало.

В свободное от учебы время я по-прежнему работаю в «Лавке художника». Теневой боксер, Сюрреалист и Альфа-самец спорят о том, как выстраивать плоскость картины и чьи работы – от Гойи до Трампедаха[102] – вообще следует коллекционировать.

– Полагаю, все зависит от круга общения, – мрачно не согласилась я.

– Палец в дерьме и глаз Богу, да за каждой работой мастера – тайна! Вам с вашими глубокими познаниями этого не понять, – кипя от гнева, говорит Альфа-самец.

Теневой боксер в слезах покидает магазин, а Сюрреалист грозится никогда больше не переступать порог этой лавки.

– Но в этом-то мой брат замешан быть не может! – воскликнула Риченда. Пожалуй, более открыто признать, на что способен ее брат, она вряд ли способна.



Несмотря на то что мне недостает навыков эквилибриста, я не сдаюсь и продолжаю предлагать свои работы на выставки под эгидой Союза художников.

– Они с Мюллером дружат уже много лет, – добавила я.

Однажды, к моему великому изумлению, мою картину принимают к показу на выставке в Орхусе. По-вермееровски зеленые сосны на продуваемом штормовым ветром лиловом скалистом острове, с бледно-розовым небом и маленькой лазорево-голубой фигуркой на цыпочках слева на полотне. Картину отмечает рецензент, и грудь мою распирает надежда.

Мы с Ольгой отправляемся домой на Палермскую. У матери нашей двухдневная пауза, а потом она летит дальше. В кои-то веки они с отцом вместе сидят под августовским солнцем и пьют кофе в саду. По этому мотиву я уже, признаться, истосковалась. Голуби выпущены расправить крылья, они делают над нами плавные круги, на этот день родители мои заключили мир. Отец светится от гордости и за мою картину, и за сюжет. Мать моя, читая рецензию, тоже улыбается, и я жадно впитываю в себя ощущение радости и счастья.

– Ричард же не убивает направо и налево всех, кого встретит, – возразила Риченда. – Иначе бы у нас уже не осталось ни семьи, ни друзей.

– Ни в коем случае не суйтесь в Сёборг. Вы слышите? К тебе это тоже относится, – внезапно говорит моя мать. Она явно встревожена.

Тут я решила, что будет разумно предложить поискать лестницу. Получив обещание, что, если мы найдем вход на чердак, все равно первой пойду я, Риченда согласилась тоже взять свечу, и мы на цыпочках направились исследовать коридоры.

– И в маленькие помещения не заходите!

Мы с Ольгой отчаянно киваем и глядим на папу. Никогда не знаешь, как следует относиться к предсказаниям моей матери. Но так как у нас и в мыслях не было ехать в Сёборг, мы торжественно клянемся не соваться туда.

Да, тайком пробираться мимо спален гораздо проще, когда в доме много гостей. Боюсь, тут не обойтись без пояснений: представители аристократии нередко стремятся ночами сменить предоставленные им спальни в поисках дополнительных… развлечений. Таким образом, существует неписаное правило не обращать внимания на шум в коридоре. Но сейчас у Мюллеров никто не гостил, только Риченда (меня в расчет не брали). Так что, думаю, и Мюллер, и его матушка изрядно удивились бы, застав ее ночью, крадущейся по коридору. Узнать, обрадовался бы Мюллер такому шагу навстречу или же, как большинство мужчин, испугался – не представлялось возможным. Риченда с распущенными, неопрятно торчащими волосами больше чем когда-либо напоминала Медузу горгону. Поэтому мы обе в любом случае страстно желали подобной встречи избежать.

Следующим утром инкассатор телефонной компании КТАS Аста Хансен входит в телефонную будку на Магле Торв в Сёборге, чтобы забрать суточную выручку. Самодельное взрывное устройство разносит почти половину тротуара и уполовинивает саму Асту Хансен. Бомбист, которого в прессе называли Таинственный икс или Перевернутая семерка, действительно взорвал будку, а мать моя уже накануне знала, что это случится.

Впервые я встречаю Себастиана в Академии, в большом зале скульптуры, волосы и лицо у него заляпаны глиной. Он поднимает голову и бросает на меня быстрый взгляд.

Поэтому как парочка неопытных, но осторожных грабителей мы проверили обе стороны холла. Спальня Мюллера находилась в самом конце и, судя по внешнему виду здания, насколько я смогла его вспомнить посреди ночи, занимала несколько комнат. Миссис Мюллер располагалась в апартаментах по соседству, через две двери – оттуда отчетливо слышался храп. Комната Риченды была еще на две двери дальше. Получается, всего в коридоре было восемь спален.

В следующий раз я вхожу в автобус на Конгенс Нюторв. Он сидит в одиночестве на заднем сиденье, поглощает устрицы прямо из бумажного кулька и запивает их хересом из бокала, специально предназначенного для этого напитка. Потом он вытаскивает какой-то комикс и углубляется в чтение. Рядом с ним лежит книга о квантовой механике. Все пассажиры глазеют на него. И я в том числе. Меня до глубины души поражает, насколько ему плевать на то, что о нем думают окружающие.

Никогда не знаешь, чем закончится его выход или его реплика. Именно за это я и люблю его уже сейчас и едва могу усидеть на самом краешке кресла.

Осмотрев коридор, мы обнаружили только лестницу, ведущую вниз; милосердно толстый роскошный ковер мягко пружинил под тапочками.

В детстве мы с Ольгой обожали одну игру. Надо было подобрать три карточки так, чтобы они составили целую фигуру. К примеру, водолаза, начиная снизу, с картинки с водолазными галошами, далее баллон с кислородом и, наконец, сверху – лицо в водолазном шлеме. Вуаля. Перед нами целая фигура.

– Возможно, здесь есть тайный ход, – прошептала Риченда.

Но лучше всего тем не менее было надевать на водолаза шапку охотника за пушным зверем, врачебный халат и ласты. Тогда чувствуешь себя счастливой, дурашливой и свободной, как во сне, когда вдруг обнаруживается еще одна дверь в стене, выход, которого раньше не замечала. Харпо, Чико и Граучо в одном лице.

– Или одна из спален – не спальня, – догадалась я.

В третий раз я встречаю Себастиана на рождественском празднике в Академии. И тут уже он не сводит с меня глаз. Мне выпадает один из лучших моих дней на этом фронте. Я вхожу в зал с высоко поднятой головой и прямой спиной, с мутоновой горжеткой на плечах и в высоких сапогах. Все глазеют на меня, в особенности Себастиан, и я чувствую себя избранной.

– А как мы поймем, которая?

– Ты медвежечка, – шепчет он мне на ухо.

Откуда он знает, что именно медвежечкой я больше всего и хочу быть. Наконец-то! Оказывается, быть дородной – это красиво! Надо же хоть что-то заполнять собой.

– Ну, если бы я хотела спрятать потайную лестницу на потайной чердак, то поместила бы ее рядом с собственной комнатой или же прямо в ней.

Себастиан дает мне все, о чем я мечтаю. Он и сам-то огромный медведь из Вильсунда, что в Тю, с пшенично-золотистой гривой и глазами как два оливкового цвета лесных озера, в каждом из которых плавает малюсенький осенний желтый листик. Я не смогла бы смешать краски лучше. Мне остается лишь упасть на колени и благодарить судьбу. Я счастлива, что меня приняли в Академию художеств, я безумно рада, что обрела Себастиана именно здесь. Выходит, время чудес все-таки еще не миновало. «Милый Бог! Позволь мне удержать его, и больше я ни о чем никогда не попрошу».



– Но не можем же мы забраться в комнату Мюллера, – пискнула Риченда.

В начале были слова. Я становлюсь Себастиановой Медвежечкой, и в первые январские ночи мы обмениваемся эпитетами, льющимися бессвязным потоком. Все у нас теперь общее, и мы беспрестанно хохочем. Я рассказываю ему о Вариньке и других моих родственниках, а когда он ночует у меня, мы смеемся до того заразительно, что сосед опять кричит за стеной: «Вы что там, гашиш курите?»

Тем не менее я сильно нервничаю перед первой встречей Себастиана с Ольгой. А вдруг я поблекну на фоне ее медовой красоты? Он только входит в прихожую, а сестра моя его уже обнимает. Что делать вовсе не обязательно. Того и гляди, она все лицо ему оближет. Впрочем, я знаю, это лишь для того, чтобы показать: мой дружок принимается в члены семьи. Однако же и Себастиан не падает в обморок перед ее божественной красотой. Новые трепетные серебряные струны звучат только на нашей с ним волне.

– Нет, – согласилась я. – Давайте проверим двери по обе стороны. Если ничего не найдем, можно будет поздравить себя с тем, что нас не поймали, и вернуться в спальни. Если хотите, поменяемся на сегодня комнатами – в моей точно никакого шума не слышно.

Неделю спустя я привожу его к нам на Палермскую. Мать моя предлагает напитки в гостиной. Наверное, она вспоминает, как сама выбирала себе в мужья лесоруба, ибо ведет себя точно шаловливый подросток. Папа тоже явно рад за меня.

«Луковка», – улыбается он мне глазами.

– Это лишнее, – высокомерно заявила Риченда.

Себастиан рассказывает, как работает над своими скульптурами из бразильского мрамора, а еще о том, какой я, по его мнению, способный художник.

– А он датчанин? – звучит голос внезапно возникшей в дверях Вариньки.

Она выбрала дверь слева от комнаты Мюллера, я – ту, что справа. Даже в отблеске свечи было видно, как Риченда собирается с духом, медленно, всей ладонью толкает дверь и заглядывает внутрь, высоко держа свечу дрожащей рукой. Потом она закрыла дверь и обернулась ко мне.

Она показывает на Себастиана, который, улыбаясь, кивает. Между прочим, он вдвое выше ее ростом.

– Спальня, – беззвучно сообщила она.

Я повернула ручку своей двери и осторожно толкнула ее, чтобы не заскрипели петли. Но за петлями, как и за всем в этом доме, внимательно следили и хорошо смазывали. Дверь поддалась легко. Порыв холодного воздуха задул пламя, и Риченда, подкравшись ближе, высоко подняла свою свечу.

– Да, – говорю я, не в силах удержаться от смеха. – Себастиан настоящий датчанин. Только он ютландец.

Лестница.

– Еврей? – Варинькино лицо озаряется внутренним светом. – То есть еврей, как и моя мать?

– Нет, Варинька, он ютландец, понимаешь, из Северной Ютландии![103]

– А, ну-ну, я ни слова из того, что он говорит, не понимаю.

Глава 6

Себастиан с непоказным интересом расспрашивает Вариньку о ее молодых годах, проведенных в цирке Совальской, и на мгновение мне становится страшно: вдруг он затронет тему Вадима и бегемота. Ибо Варинька ясно дала понять, что не выносит вопросов на этот счет. Но еще до того, как у него может появиться повод спросить о том роковом вечере, она треплет его по щеке. Варинька сразу признала его.



Существо на чердаке

Сердце мое колотится так, будто участвует в ривердансе на Принсессегаде, ведь оно встретило Себастиана. Он тоже пляшет, это какое-то божественное соединение Зорбы и Балу в одном лице. О, как он танцует, когда ему кажется, что я забавна и восхитительна! К счастью, это происходит часто. Он все время поражает меня – сел, к примеру, по ошибке в автобус с направлявшейся на экскурсию группой умственно отсталых и просто стал одним из них. А еще у него безумно воняют ноги.

– Скот на острове Фанё с ума сходит, стоит мне только носки снять.

С присущим ей особым талантом Риченда протянула руку со свечой туда же, куда и я, и огонек тут же потух. Она тихонько взвизгнула, но, если бы я не успела зажать ей рот рукой, получилось бы гораздо громче. Компаньонка может позволить себе больше, чем простая горничная, решила я, особенно стоя перед дверью потенциального убийцы.

По части самопознания ему нет равных.

Себастиан рассказывает, что читал немецких философов с циркулем-измерителем, чтобы не запутаться в немецких глаголах.

Бледно-голубые глаза Риченды расширились и закатились, и на краткий миг я с ужасом подумала, что сейчас она упадет в обморок. Упади она на меня, серьезных повреждений не избежать. Но я была к ней несправедлива. Не слишком аккуратно сняв мою руку, Риченда ожгла меня яростным взглядом и сердито прошептала:

Его мягкий, обволакивающий шарм совершенно обезоруживает мою мать. Как в ту апрельскую среду, когда мы с Себастианом, взяв напрокат автомобиль, пригласили ее съездить в Мёлле, что по ту сторону Эресунна[104]. Ольга репетирует с оперным оркестром, папа на работе, но с нами Игорь, он лежит на заднем сиденье. На поездке настояла я, хотя мать мою идея поначалу не шибко увлекла. Зато мало кто сохнет по Швеции так, как Игорь…

Этот день вырезан из солнца и глянцевой бумаги. Мы с Себастианом и Игорем купаемся, хотя сегодня всего семь градусов. Потом мы обедаем в прибрежном отельчике и добавляем к морю шнапса, чуть ли не глаза им заливаем. Такой развеселый день выдался и совершенно замечательный.

– И что будем делать?

– Юмор, – вдруг говорит моя мать на обратном пути.

На небо набегают несколько барашков, а Игорь перестает бить хвостом.

Так как никто из нас табаком не увлекался, никаких шансов зажечь свечи не было.

– Что бы мы делали, если б у нас не было юмора? – как всегда не без аффектации.

– Честно говоря, мать, мы ведь не из концлагеря возвращаемся. Заскочили ненадолго в Швецию, съели по бутерброду с селедкой.

– Желаете вернуться обратно? – спросила я.

Я ищу взгляд Себастиана, и наши улыбающиеся глаза находят друг друга в зеркале заднего вида. О, мой товарищ по играм со словами. Возлюбленный мой Себастиан.

Всю долгую весну продолжается праздничный банкет, и Себастиан по-прежнему не считает Ольгу первой красавицей мира, хотя она и снует по квартире едва ли не голышом.

– Луна яркая, – покачала головой Риченда.

Четырнадцать дней спустя Себастиан переезжает в квартиру в Кристиансхауне, и мы становимся неразлучны. Сие обстоятельство мы отмечаем первой совместной покупкой мебели. Речь об огромном, прозрачно-голубого, как керосин, цвета плюшевом диване, обнаруженном на блошином рынке. Себастиану пришлось просить четверых ребят из группы скульпторов помочь затащить его на пятый этаж. Замечательная голубая громадина, занимающая чуть не всю комнату, весьма подходит к океанически-зеленым полам и становится эпицентром нашей любви. Лежа на диване, Себастиан читает мне вслух «Падение короля»[105], мы и любим друг друга на нем, и празднуем, и отплясываем. Ольге же диван совершенно не по душе, и она засовывает между подушек недоеденные бутерброды с паштетом, так что они лишь через месяцы снова появляются на свет божий.

– На чердаке от этого проку мало.

По воскресеньям мы с моим Медведем топаем на выставку художников, пишущих ртом и ногами, или загораем в Королевском саду и целуемся.

– Здо́рово, что ты надела это зеленое платье под цвет травы. Так что я могу наслаждаться видом весь день, – улыбается он кривоватой улыбкой.

– На этом – достаточно, – понизила голос Риченда, предположительно, чтобы звучать зловеще. – Там есть окна. Я проверила снаружи. Если пройти к лесу слева, прямо с опушки их хорошо видно.

– Краски на твоих картинах вибрируют, – шепчет он, заходя в зал живописцев только для того, чтобы поцеловать меня в затылок.

Другие студенты поглядывают на нас не без зависти. Себастиан, он нечто особенное в Академии. Стоит ему зайти в помещение, как там зажигается свет. А я – возлюбленная Себастиана, и статус мой значительно повышается. На меня смотрят с уважением. Если мой чокнутый возлюбленный случайно встречает в городской электричке венгерскую семью, он всех их притаскивает домой на обед. После чего мы уговариваем Ольгу спеть для них пару арий, если она в настроении.

– Странно, – заметила я.

Когда Себастиан не откалывает грубые куски с голубой гранитной глыбы, освобождая свои скульптуры от лишнего материала, он забавы ради читает книжки по астрофизике. Я бы хотела, чтобы они встретились с Филиппой. Он бы смог почувствовать и понять ее.

Риченда кивнула.

– Я рапсод[106]! – кричит он в ночь.

Как красиво и как музыкально. И все другие «академики» хохочут вместе с ним. Всем ясно, насколько он своеобразен.

– А мы обязательно должны проверять чердак посреди ночи? – спросила я. – Можно подождать, пока Мюллер не вернется в город, а его матушка не устроится на послеобеденный отдых.

Я погружаюсь в фоторастворитель Себастиана, и в любви сходит на нет прежняя Эстер. На сцену, облизываясь, выступает японская кошечка в кимоно, она сидит верхом на своем любимом и наслаждается каждым неторопливым движением и завтраком, который плавно растягивается на весь день. Та Эстер, со своими неуклюжими собачьими ногами и виляющим хвостом, изменилась до неузнаваемости. Неужели я всегда была соблазнительной красоткой? Наконец-то я покончила с прежней Эстер. Обрела свое подлинное «я». Стала броской и грациозной. Отыскала свою суть. Теперь у меня все по-иному.

Поначалу, рассказывая Ольге о Себастиане, я умалчиваю о самых безумных его признаниях в любви. Хотя она и не может не слышать ночные звуки нашей страсти в соседней комнате. Сдается мне, что пока ей недоступно понять многое из моей Песни песен. Ибо, хотя за ней и тянется длиннющий шлейф приключений на любовном поприще, все Ольгины воздыхатели все так же пропадают с ее горизонта через две недели после знакомства.

– Не думала, что ты окажешься такой трусишкой, – хмыкнула Риченда.

Мы с сестрой моей по-прежнему слушаем оперу в Королевском театре. Этой весной в городе гастролирует сопрано Биргит Нильссон[107]. Ольга буквально свешивается с балкона и впитывает в себя каждое движение настоящей мировой звезды.

– Ты видела интервью с нею в утренней газете? – шепотом спрашиваю я. – Биргит Нильссон живет на ферме в Сконе[108], сама убирает двор, доит коров и только потом отдается пению.

Я вздохнула:

– Ш-ш-ш… – Ольга посылает раздраженный взгляд из-под нахмуренных бровей в мою сторону.

– Погляди, как Нильссон принимает овацию уже по четвертому заходу. Вот это мастерство, Эстер.



– Вы не можете отрицать, что натыкаться на неприятности и неожиданности у меня получается чертовски хорошо. И я уверена, что при свете дня заниматься этим было бы проще.

После того как я встретила Себастиана, проснулась моя тоска по свадебному платью. Я сливаюсь с этим волнующим душевным союзом, что заключается на сцене. Купаюсь в чувствах людей восемнадцатого века, выражаемых голосами, валторнами и виолончелью. Хотя и не могу повторить мелодию.

– Ну и что? – утешает меня Ольга, которой прекрасно известно об отсутствии у меня каких-либо музыкальных способностей. – Зато поют твои краски.

– Если Мюллер и запер там свою сумасшедшую жену, лично я предпочла бы найти ее, когда она спит, – заявила Риченда.

Мы вместе выходим после спектакля, но возле «Эйфеля» расстаемся. Я спешу вернуться в квартиру и оказаться в объятиях Себастиана на прозрачно-голубом, как керосин, ложе. Сестра же моя отправляется пьянствовать.

Следующим утром мне из телефонной будки звонит Варинька. Она обнаружила Ольгу валяющейся на тротуаре возле «Свадебных платьев от Бьянки», прямо под витриной с белоснежными лебедиными нарядами. Бабушка случайно проходила мимо по пути на автобус в Торнбю, где проходят собачьи бега, и рядом с нею трусил Игорь.

В этом она была права. С большой осторожностью я шагнула на первую ступеньку. Конечно же, она скрипнула. «Погоди, вот наступит на тебя Риченда, – мысленно укорила я ступеньку. – Ты еще не так заскрипишь». Я быстро двинулась вперед, сомневаясь, что лестница выдержит вес нас обеих одновременно. Здесь оказалось не темнее, чем в коридоре, и глаза уже начали привыкать, как вдруг нас накрыла кромешная тьма.

– Слишкам рамантишеская девушка! Слишком романтическая девушка, вся в деда, – бурчит Варинька в трубку.

Приходится нам с Себастианом садиться на велики, ехать на Амагерброгаде и буксировать сестру мою и ее ржавый мужской драндулет домой. Косметика размазалась по лицу, на щеке у Ольги застыла струйка слюны. Такое впечатление, будто она только этим утром вылупилась из мифологического лебединого яйца. Но даже в таком состоянии Ольга неотразима. Мед, янтарь и зеленые глаза. Меня это до жути раздражает.

– Я закрыла дверь, – прошипела Риченда мне на ухо. – Чтобы никто за нами не пошел.

Сережки и лапы

– Но я ничего не вижу, – возразила я.

Могильщика выперли с работы. Застукали за кражей церковного вина и припомнили многочисленные жалобы вдов, которых он непотребно оскорбил на кладбище. На такие вещи приходской совет не может смотреть сквозь пальцы.

И вот теперь он оказывается без работы, что, вообще-то говоря, его вполне устраивает.

– Так пусти меня вперед, – потребовала Риченда.

Приходится Грете преодолеть свой страх перед открытым пространством и поздними вечерами отправляться на велосипеде в почтовое отделение на Лионгаде. Единственная работа, на которую она может устроиться в эти времена. Могильщик тем временем наслаждается жизнью. Он раскошелился, купил мопед и не соглашается вернуть его, несмотря на Гретины слезы.

– Отец вроде бы собирается учиться, – бормочет Йохан у себя в подвале на Каттесунде.

Перемещение вызвало некоторые неудобства. Раз ей захотелось идти первой, пусть идет. От всего этого у меня уже появилось очень нехорошее предчувствие. Мы протиснулись мимо друг друга в темноте. Довольно крупная Риченда без своих привычных утягиваюших корсетов и ремешков оказалась на удивление мягкой и податливой. В какой-то миг я почувствовала, что задыхаюсь, и уже решила, что лучше свалиться с лестницы, чем превратиться в барельеф, но миг прошел, а Риченда уже стояла ступенькой выше.

На кого учиться – не вполне ясно. Кажется, на пастора, но, поскольку он даже реальное училище не окончил, эта идея почти сразу обращается во прах. Могильщик по большей части разъезжает на своем мопеде, забывая отзвониться жене. Или сидит дома в одних трусах и разглядывает себя в зеркале, пока Грета в вечернюю смену сортирует любовные послания.

Однажды утром она просыпается в их двуспальной кровати от того, что нечто острое впилось ей в пятку. Маленькая зеленая жемчужная сережка – вовсе не Гретина.

– Отлично, – коротко выдохнула она, и звук чем-то напомнил фырканье предвкушающей хорошую скачку лошади. – Вперед!

Могильщик, как водится, начинает отпираться.

«Разве Грета забыла, что он однажды подарил ей именно эти сережки, оказавшиеся теперь в их постели? Неужели она не может получше следить за своими вещами?»

В качестве доказательства собственного бесстрашия и прекрасного ночного зрения она быстрым шагом двинулась вверх. Я медленно и осторожно поднималась чуть поодаль. Теперь, лично проверив ширину лестницы, мне нужна была фора, чтобы успеть прижаться к стене, когда она кубарем покатится вниз.