Уровень 11

(выживание – это еще не все)

Любовная сцена – еще одна вещь, которая парадоксальным образом противоречит выживанию. Я-1 не хочет помнить, но существует память клеток, и они еще не умерли. Каждая из них напоминает маленькую видеокамеру в формате ND.

Ему нравилось жестко. И очень жестко. Так как именно любви в нем не случилось, хотелось другого радикализма. Страх, смешанный с резким возбуждением, – ему нравилось такое начало у нее. Может быть, первое время она подыгрывала, а потом и не заметила, как действительно испугалась. Нота страха все усиливалась – одуряющая, как в слишком пряных, душных духах (нормальная тавтология, да).

Тело-кукла. Грубо бросать, грубо притягивать к, выходя из душа и распахивая халат. Удерживать силой, заставлять, долго, пока шея не свернется перед обмороком. Потом быстрый разворот, резко собранные пятерней волосы, марионеточное управление. Голову в подушку, удерживать и закапывать, чтобы не поднимала, пока идет битва. Девушка задыхается, просит переменить положение – отсутствие реакции на эти крики. Перебросить ее лицом вверх: схватить за горло, слегка надавить, постепенно усиливая воздействие. Несоразмерность веса партнеров. Можно ударить – все равно ведь битва. Входить по-разному, не готовя отверстия (зачем? лучшая смазка – именно страх). Огромная амплитуда движения, ярость. В лицо она избегает смотреть – боится его сама для себя потерять. Все это сильное, сопровождаемое ее криками и хрипами, заканчивается очень долгим тормозным путем. Детские всхлипывания он успокаивает, прижимая вздрагивающее худое тело к груди. Терпеливо. Благодарно. Ему всегда все удается.



(логично)

Я (я-1) знаю: мутация и ее следствия – отказ от еды, остекленение органов – случились именно потому, что я провалила этот вываливающийся за все рамки, не совсем человеческий проект. Противоречащий обычному ходу вещей. Оказавшись внутри так называемой любви, я узнала ее в мелькании других обманно схожих с ней феноменов, но не смогла ее выдержать. Я не потянула ее не потому, что тот, кто был со мной, в крайних своих состояниях быстро доходил до желания уничтожить. Дело не в этом. Любовь превышала мои возможности, я не смогла вписать этот аномальный феномен в ту текучую жизнь, о которой к тому времени у меня было какое-то представление. Я говорю об этом сейчас спокойно, вышелушенно.

Я уже не помню – я сама отказалась от нее или… Красота подлинника! Я знаю, о чем говорю. Подлинник может быть безобразен. Красота, следовательно, тоже. Эстетика безобразного, немецкие экспрессионисты – другие упрямцы тоже знали об этом. Красота может быть безобразна. Я логична, как никогда.



(летя)

Летяжесть. Тяжесть или жесть, летя.



(так бывает)

Но бывает ведь и по-другому (облако неконтролируемых воспоминаний). Так бывает: осень не наступает, пасмурность лета норовит перейти во что-то иное. Это что-то нельзя увидеть, но можно почувствовать как тяжесть своего и общего удела, как трезвое моменто мори посреди каких-то быстротекучих радостей – оно не имеет формы, но точно имеет вес. Пасмурность зреет с каждым днем, она долго не может разрешиться дождем, а когда, наконец, разрешается, ты обнаруживаешь себя за его пластиковой стеной, состоящей из прозрачных и гибких трубочек, как у капельниц.

Если вернуться в город тысячи уровней и пройтись по бульвару, под летним зонтом со смутным изображением набережной, то время растрескается, под слоем краски, может быть, возникнет некто, кто не думал не гадал, а все же представлял, как встретит тебя, и ты будешь вот именно так сидеть у него на колене, а он – на скамейке, и ты будешь смеяться, греться и держать над обоими раскрытый зонт. А дальше ни он, ни ты, и никто и не решился бы представить, что он вдруг станет целовать уголки твоих губ, стремящиеся от них линии, и ты не сможешь продолжать шутку, и ослабевшая рука выпустит зонт, он зацепится краем за плечо и невольным куполом накроет головы.

Все это очень грустно, прекрасно и грустно: прекрасно от того, что совершенно не по правилам, а грустно тоже потому, что совсем не по правилам, а по каким-то другим законам текучести и недосказанностей. Все это создает свое пространство, которое не с чем сравнить, кроме глубины и пасмурности лета, которое некуда вместить и некуда разместить, потому что оно уже закончилось, а законченность его не запихнешь в тряпичную сумку с зеленой лягушкой, откуда как раз и была вытащена набережная. Это все Франция, Сена, Джармуш с его новеллой из фильма, название которого ты забыла, это все пасмурный вечер и перед ним – почти морская свежая волна теплого ветра, это все твой голубой платок с материками, как их обозначал Марко Поло, должно быть, – это средневековье твоей забывчивости и средневековый же поиск знаков внутри совсем другой, конструктивистски-жесткой, ничему не помогающей жизни.



(это текучесть)

Это импрессионизм, это текучесть, это жизнесмерть, это не имеет отношения именно к любви-любви.

Все это «лайт». Это ничего не объясняет до конца. Это просто передышка для наблюдателя. Для естествоиспытателя. Для неестествоиспытателя.

Уровень 12

(скулы президента)

Я-1 неспокойно.

Как жадно хочется коснуться всего! Возможно, именно эта жадность лишает наблюдателя воли.

Я-1 – жертва, ничуть не владелец сознания. Меня-его бросает на всплывающие образы. Меня-его наматывает на какие-то колья.

Стоит ли на них так называемое мирозданье? Не знаем. Я-1 может только догадываться об этом. Чувствовать, как дерется шкура. Растерянно прикладывать пальцы к рассеченному лицу, растерянно смотреть на кровь.

Стоит только вспомнить о пропущенных выборах – и железные скулы президента перетекают в овал лица философа, чью книгу можно нащупать в торбообразной сумке, но я-1 и так знает, как попасть в его поле.

Здесь начинается самое интересное для я-1. Это касается драматургии предметов.



(хирургический роман)

Слепяще-белое освещение. Герой поначалу еще надеется вернуться к такому миру, где все идет заведенным порядком (значит, для его автора словосочетание «заведенный порядок» все-таки не было пустым звуком, как бы он сам к этому ни относился, – неясно, обнадеживает это я-1 или наоборот). Когда герой вдруг начинает выпадать из потока жизни, когда с ним в очередной раз случается мгновенный коллапс, прерывающий мышление и речь, он еще пытается обмануть себя и «затирает» свои переживания среди тех, чье общение между собой равно необязательно и всегда было для него только фоном.

Но вот и эти необязательные персонажи для него пропадают и на передний план выступают ПРЕДМЕТЫ. То есть привычные связи между вещами и существами в сознании героя настолько ушли во тьму, а сам он настолько ослабел и расшатался в условном гнезде самого себя, что ПРЕДМЕТЫ ОКАЗЫВАЮТСЯ СИЛЬНЕЕ. В буквальном смысле. Они захватывают его сознание. Сам герой теперь – воплощение инерции.

Инициатива переходит к предметам. В них гораздо больше убедительной осмысленности и непонятной энергии.

Они ему не помогают. Как бы отказываются быть объектами его внимания, кажутся в большей степени субъектами, чем сам герой. И это не прием. Это события, честно описанные в режиме онлайн.



(доказательства)

Такое положение дел я-1 хорошо известно. Пожалуй, настолько, что это «я» имеет право спросить: эта энергия предметов, смутно ощущаемая ослабевшими нами, – чья она? Это собственная жизнь вещей? Следовые феномены вчерашнего человеческого присутствия в них, когда люди до них дотрагивались, когда на них смотрели? Или все же доказательства – такие простые, бытовые – совсем иного присутствия?

Если верно последнее, если это могут почувствовать даже те, кто далек от всяких конфессиональных нюансов и ритуалов, не значит ли тогда, что «ослабеть» – едва ли не единственная возможность всерьез соприкоснуться с трансцендентным? Какая оптимистическая идея! Что, если переживание абсурдности не разрешать в отчаянье, а продолжать балансировать на ощущении несоразмерности буквальных и трансцендентных событий? Когда и мерцает то, и проступает другое?

Конечно, для этого нужно известное мужество, парадоксальная движущаяся устойчивость иронии. В бесконечно меняющемся мире – равновесие эквилибриста.

Джеймс Хэдли Чейз

От подобных мыслей начинает укачивать. Я-1 чувствует вращение планеты в промежутках между вдохами. Держись, Сартр.

За все с тобой рассчитаюсь

Уровень 13

(банда)

– Ах, вот вы где, – над головой включается смутно знакомый голос. – Моя книга еще не высохла.

Это произнесено со сдерживаемым рокотанием угрозы, интереса и… да, желания. Это запах желания, одуряюще-чужой и жирный. Стеклянное внутри отзывается беспомощным звяканьем. Дрожание рук хочется сдержать. Они не слушаются: я-персонаж все не возвращается.

Утренний книголюб, кто же еще. Ловко выныривает из-за скамейки. Парковые кущи расступаются, выпуская четверку парней.

Глава 1 ЛОВУШКА

Назойливый каламбур «сустав преступления» может здесь оказаться по делу. Я-1 издает нервный смешок и пробует подняться.

– Не переживайте, – он уже сидит на скамье и, придерживая за локоть, заставляет я-1 принять исходное положение. – Я не следил за вами. Просто мы здесь забили стрелку с ребятами, у нас дела.

Мне сказали, что местность в Парадиз-Палм замечательна, но приехав туда, я был просто ошеломлен. Это было до такой степени шикарно, что я остановил «бьюик», чтобы все получше рассмотреть.

(Он делает парням отодвигающий знак, они уходят в тень.)

Город размещался по дуге вдоль берега. Километры золотистого песка, изумрудный океан, пальмы. Приземистые дома с белыми стенами и красными крышами, украшенные массой цветов тротуары. На улицах растут все, какие только можно вообразить, тропические растения и деревья. Мечта в красках!

Такое количество красок просто причиняло боль моим глазам.

– Мне нужен номер вашего телефона. Ведь вы разбираетесь в книгах? В этом городе в них никто ничего не понимает. Мне нужен ваш совет… Серьезно. Книги ведь имеют власть, даже если их не читают…

Потом я стал смотреть на женщин, едущих в машинах, на велосипедах, идущих пешком. Что касается одежды, то ни одна не носила более минимально необходимого. Много лет мои глаза не любовались таким зрелищем.

Вкрадчивость его голоса меняет воздух – он мутнеет. Или только показалось.

Лучшего начала каникул трудно было бы и желать. А у меня, как раз, были каникулы. Те четыре месяца, которые я провел, вкалывая в притонах Нью-Йорка, были для меня слишком утомительны. Я обещал себе устроить настоящие каникулы со всеми удовольствиями, как только соберу немного денег, по крайней мере, двадцать тысяч долларов. Когда я набрал пятнадцать тысяч, надо было бы остановиться, но, тем не менее, я держался, несмотря на черные круги, которые появились у меня под глазами, и вот результат – две пули в шкуре и серьезные осложнения.

– Я не помню номер, – почему-то говорит я-1.

Двадцать тысяч долларов трудно заработать, не нажив себе врагов, а у меня их оказалось значительно больше, чем хотелось бы. Дело даже дошло до того, что я ездил только в бронированной машине и держал оружие всегда под рукой, даже в ванной.

(Гнилая отмазка, конечно).

Я заработал деньги и приобрел репутацию. Говорили, что никто в стране не может вытащить петарду быстрее меня. Это, возможно, и так, но никто не знает, что я тренировался по два часа в день. Я уложил несколько человек, но это совсем не было убийством. Даже флики и те признавали это, а они прекрасно разбираются в делах подобного рода. Каждый раз, когда я убивал человека, я заботился о том, чтобы он имел возможность вытащить оружие первым, и чтобы этому были свидетели Но я, тем не менее, успевал-таки вытащить свои пистолет и выстрелить раньше, чем тот, другой, мог нажать на спуск. Это требует больших усилий, и я много трудился и теперь пожинал плоды своего труда.

– Ну, не упрямьтесь. Такие, как вы, должны быть хорошими девочками и сотрудничать с удовольствием… Я бы взял вас в команду.

– Я не играю в командные игры.

Набрав, наконец, нужную сумму и купив «бьюик», я прибыл в Парадиз-Палм, чтобы провести там заслуженные каникулы.

– Напрасно. У нас крутятся мани.

Пока я рассматривал женщин, ко мне подошел флик, наблюдавший за движением, и поприветствовал меня. Потом сказал, поставив ногу на подножку моей машины:

У него широкая грудная клетка, которая сейчас пластилиново расплющивается и окружает меня, закрывая обзор.

– Вы не можете стоять здесь, сэр!

К счастью, действие таблетки заканчивается, и я-2 катапультируется к скамейке. По какой аллее какого пространства она возвращается, я-1 не успевает сообразить.

Он назвал меня «сэр», представьте себе!

Слегка отстраняя отвердевающее, входящее в свои привычные границы тело парня, с неожиданной дерзостью я легко говорю:

– Я только что приехал, – ответил я, включая мотор. – У меня просто перехватило дыхание. Черт возьми! Это просто потрясающе!

– Я вам подскажу, прямо сейчас. Вы хотите еще эффективней манипулировать людьми? Мой телефон вам для этого не понадобится, как и вся мировая литература. На самом деле сейчас вам подойдет только одна книжка. Возьмите в библиотеке Эрика Берна, «Люди, которые играют в игры». На первое время хватит.

Флик улыбнулся.

И тут вступает духовой оркестр – инструменты настраивают на ходу, нестройные звуки приближаются. Улыбнувшись, я выхожу из зоны влияния, вальсируя с воображаемым партнером навстречу оркестрантам. Я училась танцевать в другом городе.

– Это производит впечатление, а? Когда я приехал сюда в первый раз, я вас уверяю, что тоже широко раскрыл глаза.



– И есть на что, – согласился я. – Посмотрите только на этих курочек! Они действуют на глаза, как вспышка. И я не смею повернуть голову, из-за боязни что-нибудь пропустить:

(в третьем лице)

– Вы на пляже должны на них посмотреть, – мечтательно произнес флик. – Они делают вид, что совсем не понимает, какое впечатление производят и смотрят на вас, как на дерево.

Гардеробщица дома культуры занимается бальными танцами с манекеном, и это куда неприличней, чем если бы она занималась чем-то иным с маньяком, уничтожающим манную кашу с особой жестокостью, отягченной булимией, и куда неприличней, чем если бы она занималась со своим пластмассовым партнером занимательной анатомией, спортом или механикой сплошных сред.

– Вот такими-то я их и люблю.

– Я тоже. Но здесь это не совсем то. Утомляются глаза и появляются боли в шее, вот и все.

Что-то еще? А здесь возможно что-то еще? Других партнеров для девушки умеренно-высокого роста не нашлось – это город карликов, в котором все мужчины вызывают у нее лишь желание играть в салки или прятки. Пожалуй, она могла бы заботиться о них – варить им кашу по утрам или помогать собраться на работу (у нее вечерние смены), но вот именно манка как раз исчезла с прилавков.

Я спросил у флика, где находится отель «Палм Бич».

– Просто потрясающая коробка, – со вздохом произнес он. – Вам понравится. Даже еда там хорошая.

Вообще-то гардеробщица – довольно манкая девушка, но вместо того, чтобы пользоваться этим сомнительным преимуществом, она прячется от мужчин в рукава их курток и пальто, пока несет одежду к вешалке. И со стороны кажется, что это пальто и куртки мелко семенят на стройных ногах, защищенных от всех узкими кожаными брюками. Номерков девушка не выдает, таким образом сокращая случаи, когда нужно показать лицо.

Он дал мне необходимые указания, и через две-три минуты я был уже в отеле.

Она ждет не дождется, когда поздние посетители займут места в кинозале, а наверху, на паркете, начнется урок бальных танцев для взрослых, когда наконец включат музыку, перекрывающую глухой саундтрек к блокбастеру, и под громкий, надтреснутый счет учителя «ча-ча-раз-два-три, ча-ча-раз-два-три» она сможет вытащить манекен, забытый здесь после гастролей то ли провинциального театра с претензией на авангард, то ли угасшего столичного дома моделей.

Встреча, которая мне была устроена, удовлетворила бы и Рокфеллера. Масса грумов немедленно занялась моим багажом, кто-то отвел «бьюик» в гараж, а двое бездельников в синем с золотом подняли бы меня на руках на второй этаж отеля, если бы я это им позволил и у них хватило бы сил.

Партнер, вытянувший свои длинные ноги, ждет своего часа, сидя на стуле в углу, скромно скрывая от посетителей свою удивительную фигуру и свою надежду за дежурным халатом уборщицы. Партнер элегантен и молчалив в черном костюме из тонкого джерси. Девушка способна к танцам.



Дежурный же администратор разве только не встал передо мной на четвереньки и не стал лизать пол.

(грустно/глупо)

– Это большое удовольствие для нас, приветствовать вас здесь, мистер Кен, – сказал он, протягивая мне книгу для регистрации и перо. – Ваши апартаменты уже готовы, и если вам что-то не понравится, вам следует лишь уведомить меня.

Я вываливаюсь из парка, слегка расслаиваясь и сливаясь, слоясь и вновь сливаясь. Совпадая на ударную долю толчковой туфельки, ее твердой набойки. Расслаиваясь на безударную левую. Грустная двойная.

Я совсем не привык к тому, чтобы меня так обслуживали, но сделал вид, что принимаю все это, как должное. Я сказал, что очень придирчив в отношении жилища, и что он поступит разумно, если предоставит мне хорошее помещение.

Мой вестибулярный аппарат никуда не годится – ни для биографии, ни для географии. Власть имеет на концах жирные щупальца, это заметно невооруженным глазом. Не вооруженным розовыми очками глазом, подведенным коричневым карандашом. Как-то меня мучает моя оболочка с ее видимой беззащитностью. Как-то оскорбительно всегда помнить еще и о биологии. Как-то глупо всегда иметь в виду свою – избыточную – женственность. Как-то не в этом дело. Но вот сейчас поймала себя на том, что хотела бы стать не мужчиной, а сразу СИЛЬНО ПЬЮЩИМ НЕМОЛОДЫМ МУЖЧИНОЙ. Чтобы хотя бы на немного снизить остроту всего, что происходит со мной. Мне кажется, так было бы легче.

Но оно действительно оказалось таким! В номере был балкон, небольшой салон и спальня с ванной комнатой, так что все было о\'кей!

Глупо, но такая мысль пришла.

Я вышел на балкон и бросил взгляд на берег, пальмы и океан. Это было потрясающе. С балкона были видны расположенные слева другие комнаты отеля. Девушка, которую я заметил, стоила того, чтобы на нее посмотреть. В каждой руке у нее были гантели. Это заменяло ей в настоящий момент одежду. По-видимому, она делала специальную гимнастику. Она заметила меня, и прежде чем спрятаться, послала мне улыбку, которая много обещала.



Я сообщил служащему отеля, который меня сопровождал, что меня вполне устраивает номер, и после его ухода вновь вернулся на балкон; я рассчитывал снова увидеть девушку, но, видимо, спектакль был уже окончен.

(не литература)

Я не пробыл и трех минут на балконе, как зазвенел телефон. Я пошел ответить, думая, что произошла ошибка.

Мне срочно нужно уехать отсюда.

– Мистер Кен?

Уровень 14

Я ответил, что да, во всяком случае, я так полагаю.

(рюкзаки и стулья)

– Добро пожаловать в Парадиз-Палм, – продолжал сочный баритон с иностранным акцентом. – У телефона Сперанца, директор казино. Надеюсь, вы будете у нас? Нам хорошо известна ваша репутация.

– В самом деле? – с удовлетворением осведомился я. – Разумеется, я приду и даже с удовольствием. Я на каникулах, и это не помешает тому, чтобы поиграть.

Затеряться в мегаполисе, встретиться с теми, от кого я сбежала из честности, и, если осмелюсь, и с теми, кому ничего нельзя объяснить – ни то, что я не верю в историю, ни то, что я не верю в истории, хотя и вляпываюсь в них, – ни во что, связанное с идеей линейного разворачивания. В мегаполисе я куплю рюкзак. В него можно погрузить складной стул – летний такой, дачный, с полотняным белым сиденьем. Пусть все думают, что я могу сама защитить себя. Что я успею прийти на помощь кому-то другому. Я тоже буду слоняться по улицам, исполненная тайного понимания, как тот старик. Как школьники. Как ангелы и полуангелы. Как Вася.

– У нас тут отличное казино, мистер Кен, – продолжал тот, всеми силами подчеркивая свою любезность. – Что вы скажете о сегодняшнем вечере? Вы свободны?



– Конечно. Рассчитывайте на меня.

(так)

– Спросите дона Сперанца. Я займусь вами. У вас есть подруга?

Вся тяжесть бытия навынос.

– В настоящий момент нет. Но здесь, кажется, женщин хватает.



– Не все они подходящие, мистер Кен, – со смехом возразил он. – Мы найдем кое-кого, кто знает музыку. Мы хотим, чтобы вы остались довольны своим пребыванием здесь. Знаменитых людей мы принимаем не часто. Предоставьте мне действовать, и вы не раскаетесь.

(выбор)

Я поблагодарил и повесил трубку.

Через десять минут телефон зазвонил снова. Какой-то тип хриплым басом заявил, что он – Эд Киллино. Это имя было мне незнакомо, но я заявил, что в восторге от возможности говорить с ним.

Я иду тихо, стараясь не стучать каблуками, и чувствую, как со дна поднимается одно слово – утешение. Оно напоминает мне сон: в чистой, скупо обставленной комнате, кажущейся больничной, я лежу на узкой кровати, и все, кроме кистей рук, волос и бровей, рядом со мной и во мне – белое, я это четко вижу со стороны, а глаза мои закрыты. И в эту комнату, эту палату один за другим входят все те, с кем у меня что-то было, и те, с кем и сейчас, во сне, что-то есть, хотя это началось в разное время, если тут вообще можно говорить о времени. И вот они входят – один за другим, другой за одним. Наверное, каждый думает, что он будет здесь наедине со мной или с чем-то, чем стала я, как им кажется, чем-то частичным или чем-то ужасным, и поначалу каждый теряется, а потом берет складной, белый опять же, стул, прислоненный к стене, расправляет его и садится у стены, и смотрит на меня, а я лежу, укрытая белым одеялом, с закрытыми глазами, и вижу все, и слышу их мысли, а они думают, что не вижу и не слышу.

– Я узнал, что вы приехали, Кен, – проговорил он, – и хочу, чтобы вы знали, как рады мы вас здесь приветствовать. Если я смогу что-нибудь сделать, предупредите меня. В отеле вам скажут, где можно меня найти.

Постепенно их становится больше, и если сначала они садились подчеркнуто далеко друг от друга, напряженно и почти враждебно, то теперь им приходится сдвинуться тесней: возникает какое-то странное братство, которое принимают не все из них, и кто-то очень нервничает. Но не те, кого я до сих пор люблю: эти высвечиваются и как будто становятся ярче; они дружелюбны к другим, они пожимают по-товарищески руки соседям; они придвигают свои стулья поближе к кровати. А я не знаю, что со мной произошло. Может быть, и ничего. Я просто лежу с закрытыми глазами и их люблю, а так как вместить я этого не могу, я ничего и не могу сделать, никак проявиться. Даже пальцем пошевелить, потому что ни времени, ни выбора нет. И только один… Но это все-таки история, и тут утешения не будет.



Он повесил трубку раньше, чем я нашелся, что ответить. Из любопытства я позвонил в контору отеля и осведомился, кто такой Киллино. Понизив голос, мне ответили, что это мэр. Я поблагодарил и вернулся на балкон.

(экзистенциальное убежище)

Солнце сверкало на золотом пляже, океан казался ослепительно голубым, пальмы раскачивались под дуновением ленивого бриза. Парадиз-Палм был все так же хорош, но у меня вдруг почему-то появилась мысль, что это слишком хорошо, чтобы быть настоящим.

– У меня возникло предчувствие, что что-то обязательно должно произойти…

***

Я уже бегу. На конечную – оттуда уходят автобусы в мегаполис. Но все-таки притормаживаю возле странно оплывающего фасада. Здание было выстроено по проекту Гауди, это довольно своеобразно для такого маленького и континентального города, как наш. В здании находится запасное посольство Старой Европы в РФ. Почему было решено открыть его здесь, я не знаю. Может быть, они есть в каждом городе. Ну, или почти в каждом. Я подхожу к нему каждый месяц. Толкаю тяжелую дверь, вхожу, но ничего не решаюсь спросить. И вот сегодня, наконец…

Я ехал в машине по бульвару возле самого океана. Движение было очень интенсивным, приходилось ехать не спеша. Сырой соленый морской воздух наполнял ноздри, удары волн резонировали в ушах. Была одна из тех ночей, о которых пишут в книгах. Звезды походили на россыпь бриллиантов на черном бархате неба.

Я свернул в аллею, которая вела к ярко освещенному зданию с фасадом из мрамора серо-синего цвета, хотя это могло быть и стеклом, и керамикой. Над первым этажом из огромных букв было составлено слово: «КАЗИНО».

Я вхожу и сразу прошу экзистенциального убежища. Да, вот так прямо. Две взаимодополнительные женщины, черноволосая и белокурая, с одинаково аккуратными укладками и в одинаково дорогих очках с тонкими металлическими оправами переспрашивают:

Здание было освещено до такой степени, что казалось сплошным источником света. Это выглядело очень необычно.

– Простите? Это в связи с чем?

Швейцар-негр, на форменной тужурке которого ярко горели медные пуговицы, раскрыл передо мной дверь, другой негр приблизился, чтобы отвести в гараж мою машину.

Я опускаю голову:

Я очутился в длинном коридоре, по обеим сторонам которого были расположены отдельные кабины. В конце коридора, под аркой, находился гардероб, которым ведала молодая блондинка.

– В связи с внутренним устройством, несовместимым с текущей жизнью.

– Гардероб, мистер? – прогнусавила она.

Мне говорят:

– Вы обратились не туда. Вам нужно в ЖЭК, если ваша жизнь течет. Возможно, она еще и изменяется. Вообще-то было бы неплохо замерить параметры этих изменений. Вы устанавливали счетчик?

Я собираюсь со всей возможной решительностью:

Я пожирал ее глазами. На ней была кофточка, голубая как небо, облегающая, открытая до талии и слабо зашнурованная черным шелковым шнурком. Под кофточкой не было ничего. Костюм такого рода вызывает жар у всех, за исключением его владелицы.

– Частности ничего не решат. Понимаете, мне нужно временное убежище. А потом что-то станет ясно.

Я протянул ей шляпу и дружески подмигнул, сделав ей любезный комплимент.

Брюнетка бросает:

– Мне кажется, что со мной случится истерика, если я не буду каждый вечер слышать одно и то же, – вздохнула она. – Моя работа заставляет меня выглядеть так, чтобы это было приятно клиентам.

– Убежище предоставляется только жертвам. Я имею в виду: политических преследований. А вы?

Я остановился, чтобы закурить.

И я сказала:

– Прошу прощения, принцесса, я не привык к большому свету. Я – домосед, а сидя в своем углу, перестаешь следить за модой.

– Не знаю.

– Это ничего, – с улыбкой проговорила она. – Я люблю разнообразие. Здесь же все мужчины кажутся вышедшими из одной и той же дыры.

– Документы? (Брюнетка садится за монитор.)

– Тем не менее, некоторые из них более расторопны, чем другие, – возразил я.

Я лезу в сумку за паспортом. Обнаруживаются сухой березовый лист, надорванный автобусный билет, стеклянная бусина (блокнот, книга, косметичка).

– Этого недостаточно, – усмехается блондинка. – Это больше похоже на улики.

Она расхохоталась. Так как появились трое мужчин, желающих сдать в гардероб свои шляпы, я прошел под аркой и оказался в самой шикарной ночной коробке, о которой только можно мечтать. Все выдержано в пастельных тонах, освещение от невидимых источников света, с одной стороны великолепный бар. Замечательный зал с помещением для оркестра и небольшой площадкой для танцев в центре, сделанной, казалось, из черного стекла. Банановые деревья с их большими листьями и зелеными плодами росли в синих кадках, окаймленных хромом. Стволы деревьев окружали вьющиеся растения. Кругом цветы: розовые, оранжевые, цвета бронзы и цвета хны. Крыша покрывала помещение лишь наполовину, а над другой его половиной сверкали звезды.

– Извините, – это уже спиной, на выбеге.

Крупный тип приближался ко мне, показывая зубы. Это должно было, без сомнения, означать, что он рад меня видеть. На нем были лакированные ботинки, темные брюки и короткая белая куртка.



– Найдите мне Сперанца, – сказал я ему. Он еще больше обнажил зубы, показав несколько золотых коронок.

(мозаика)

– Я к вашим услугам, – сказал он. – Могу я что-нибудь сделать для вас?

Со мной такое было. Когда накрыло, я едва успела выбраться из-под обломков собственного нёба. Оказалось, что оно тоже, как и все остальное, было выложено мозаикой. Обложено мозаикой. Мое зрение стало пиксельным. Теперь я заика. Лобби логиков отдыхает в холле.

– Да. Найдите мне Сперанца. Скажите ему, что приехал Кен. Если бы я ему сказал, что приехала королева Елизавета, я бы не увидел такой быстрой реакции.

Мироздание? А что, если этот мир – задник? И все – только мирозадник??

– Тысяча извинений, что я вас не узнал, мистер Кен, – сказал он, сложившись пополам. – Сеньор Сперанца будет в восторге. Я пойду предупрежу его, что вы здесь.

Уровень 15

Он обернулся и сделал знак груму в униформе, стоявшему как манекен около бара. Тот мгновенно исчез. Этот маневр произвел на меня определенное впечатление, на что и был, вероятно, рассчитан.

(перекладина)

– У вас здесь очень мило, – произнес я, просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

Запрыгиваю на ступеньку, пошатнувшись. Водитель пробивает билеты.

Я был просто потрясен женщинами, которых там увидел. Даже у лошади при виде их закружилась бы голова. Мимо меня самой провокационной походкой прошла брюнетка в красном платье. Я замер.

Салон почти пуст. О, ситуативное счастье: кресла для длинноногих (перед ними – перекладина, за которой пустота) совершенно свободны.

– Мы надеемся, что вам здесь понравится, мистер Кен, – продолжал директор таким тоном, будто он выстроил эту коробку специально для моего приезда. – Разрешите представиться:

Я обживаюсь на два часа путевой жизни. Сбрасываю туфельки, прислоняю свернутый в подушку плащ к перепонке стенки у окна. А ступни пристраиваю на перекладину, за которой ничего нет.

Гилермо, к вашим услугам. Хотите что-нибудь выпить?

Мне удалось оторвать взгляд от женщины в красном и сказать Гилермо, что я в восторге от знакомства с ним, а стаканчик чего-нибудь выпью с удовольствием.

Ничего, кроме пальцев, обтянутых черным капроном.

Мы подошли к бару. Стойка сверкала чистотой, но бармен поспешил протереть ее еще раз и устремил глаза на Рилермо.



– Что будете пить?

(догадка)

– Немного виски.

Я провалилась в чем-то главном. Зияние и дает мне знание о нем. Контур того, что могло быть на этом месте. Выходы-трещины ко всему.

Бармен налил мне на три пальца лучшего виски, которое я когда-либо пил. Я сразу же это признал.

Думаю, я провалилась с самого начала.

В этот момент около меня оказался высокого роста мощный мужчина.



– Сеньор Сперанца, – сказал с поклоном Гилермо. Я повернулся и посмотрел на вновь прибывшего. Он был отлично сложен, с черными глазами и фарфоровыми белками. Волосы у него немного завивались на висках. Красивый латинский тип.

(вместо кардиограммы)

– Мистер Ken? – спросил он, протягивая мне руку.

У меня трехкамерное сердце: рай, чистилище и пустота.

– Он самый, – сказал я, отвечая на рукопожатие.

В первой камере слишком просторно.

У него железная рука, да и я не слишком слаб. Наши кости затрещали, а мы сделали вид, что не заметили этого.



Он любезно сообщил, что в восторге от знакомства, и надеется, что я останусь доволен своим пребыванием здесь. Я в ответ сделал несколько комплиментов относительно его заведения, сказав, что подобного нет и в самом Нью-Йорке. Это ему понравилось.

(узкие собаки)

Я успел допить свое виски, и он подозвал бармена:

Я уже вовне, за окном. Удивительно нелепое словосочетание «ЗАБОР ЕВРОШТАКЕТНИК» промелькнуло, постер исчез, появились две собаки, замершие кинематографично под облупленной полукоробочкой остановки: бело-рыжая и черно-белая. Идеально синхронное смотрение вдаль. Безупречные профили узких морд.

– Повторите нам, сказал он. – Посмотри хорошенько на мистера Кена и помни о нем. Все, что он закажет, будет за счет дома. То же самое в отношении людей, которые будут с ним.

Поражает безоглядная, обрушиваемая сверху плакучесть берез. Возникает ствол, схваченный двумя ярусами грибов-паразитов: бледно-зеленым и ярко-пурпурным. Светофор рядом с этим деревом бледнеет и утрачивает свой смысл как объект.

Осмотрев меня сверху донизу, бармен кивнул. Я понял, что нет никакого риска, что он спутает меня с кем-нибудь другим.

Высвечиваются желтые листья, прилипшие к свежезалитому асфальту. Интервал между их отдельностями составляет не менее двух метров – в этом какое-то достоинство, вкус природы.



– Хорошо? – спросил я с улыбкой Сперанца.

(в чистоте)

– Чудесно!

Палые листья – вот подлинные герои.

– Я не знаю, каковы ваши планы, мистер Кен, – продолжал он, отхлебнув виски, – но если вы хотите немного поиграть и хорошо провести время, вам лучше всего это сделать у нас.



– Это как раз то, что мне нужно, – ответил я, – покой, и.., немного компании.

(тяжелая артиллерия)

Вертя в пальцах стакан, я продолжал:

Далее идет тяжелая артиллерия культуры: постмодернистский набор «MITSUBISHI Авторусь пр-т Юных Ленинцев,17» (представляю этих ленинцев, набившихся в «мицубиши»).

– Не хочу казаться невежливым, но должен признаться, что я несколько удивлен таким количеством внимания.

Все это отбрасывается фургоном, испачканным размашистым «ЛЯ НЕЖ (моменты нежности)».

– Вы знамениты, мистер Кен, – усмехнулся он, пожав плечами. – Даже здесь, в этой маленькой, забытой дыре мы слышали о вас и счастливы предоставить свое гостеприимство такому счастливому игроку.

В коробке потряхивают невидимые суфле, пастила и зефир.

Момент французско-нижегородской абсурдности сопровождается обострением синдрома Жана-Поля.

– Очень тронут, – сказал я, внимательно глядя на него. – Но тем не менее хотел бы договориться: я на каникулах, другими словами, я в настоящее время не работаю. Никакие дела меня не интересуют. Я не хочу этим сказать, что вы собираетесь мне что-то предложить, но, тем не менее, вся эта мизансцена немного неестественна. Я не строю себе иллюзий на этот счет, я ведь совсем не так известен, как вы это представляете. Следовательно, заявите всем, что я интересуюсь только своими каникулами, и не намерен изменять своих планов. Если же, несмотря на это, вы собираетесь тратиться на меня, валяйте. Но если предпочтете закрыть лавочку и отправить меня спать, я это пойму, не бойтесь!

Зачеркнутая сигарета и надпись на плакате «НЕ БРОСАЙ» невольно требует продолжения («курить»).

Он стал смеяться молча, без усилий, будто я сказал ему что-то забавное.

Великодушный и не прагматичный щит с пожеланием «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!» однозначно считывается как «СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА».

– Я вас уверяю, мистер Кен, что вам ничего не предложат, наш город маленький, но очень богатый. Мы гостеприимные люди. И мы счастливы, когда наши высокие гости хорошо себя чувствуют у нас. Все, о чем мы вас просим, это отдыхать и хорошо развлекаться.



Я поблагодарил и сказал, что так и будет.

(тельняшка)

Но несмотря на его естественный смех, у меня было смутное чувство, что он определенно охотится за моей головой.

***

А когда искусственный голос радиоведущей, похожий на сахарозаменитель ксилит, произносит: «Жители нашей страны покупают все больше дорогих смартфонов», мы проезжаем заросли лопухов, и человек, сидящий слева от меня, через проход, с толстой потрепанной книгой некоего американца Брета Гарта, достает из застиранного рюкзака тельняшку и вытирает ею бороду.

Мы еще немного поболтали и выпили виски. Сперанца спросил, что я думаю по поводу того, чтобы побыть немного в женской компании?

Он тоже из «тех». Пялиться нельзя.

– У вас есть идеи?

За стеклом толпятся облупленные особняки, которые – из десятилетия в десятилетие – красят мутно-желтым, а они уходят в землю, пряча обклеенные обрывками пожелтелых газет беззащитные окна первых этажей. И вдруг выплывает магазин надгробий с игривым названием «Стелла» (возможно, один из целой сети, которую держит хищница со злодейским маникюром, жена картинного мафиози). Нормально, мертвым парням приятней было бы лежать не под стелами, а под телами [стелл].

– Я просил мисс Бондерли заняться вами, – сказал он, обнажая в улыбке свои большие белые зубы. – Я просил ее прийти. Если же это не ваш тип, то немедленно дайте мне знать, и я предложу вам других. У нас работает много женщин, но мы очень высоко ценим мисс Бондерли.



– Надеюсь, что таково будет и мое мнение.

(будь)

– Противное меня бы удивило.

Горечь. Она делает вещи четкими, ничего не смягчает. Не скрывает ни одной трещины пасмурного асфальта, ни одного сучка серой, кое-как ошкуренной доски.

С той же благожелательной улыбкой он прошел через зал.

Скучный, глухой пейзаж вызывает желание его защитить, раскататься, как пластилин, и накрыть собой.

Я проследил за ним взглядом, спрашивая себя, много ли времени пройдет, пока тот, кто организовал мне такую встречу, начнет действовать. Я был убежден, что для меня готовится какая-то пакость.

Раствориться в солнечном дне – или сберечь пасмурный. Первый – уже сам по себе рай, но неизвестно, соглашусь ли я обменять его на отчетливость и трезвость второго, в котором все точно тихо, устало бормочет «будь, что будет».



Высокий видный мужчина с седыми волосами и бледным энергичным лицом смотрел на меня. В конце бара он был совершенно один. Он был похож на врача или на представителя закона. Смокинг отлично сидел на Нем. Я видел, как он сделал знак бармену и что-то у него спросил. Бармен бросил на меня быстрый взгляд, кивнул головой и отвернулся. Человек с седыми волосами направился в мою сторону.

(внезапно)

– Так это вы – мистер Честер Кен? – сухо спросил он.

Глупая радость быть.

– Он самый.



У него был неприветливый вид, и я не протянул ему руки.

(пустынные поля)

– Меня зовут Джон Херрик, – заявил он, прямо смотря на меня. – Вы меня не знаете, но я вас отлично знаю. Чтобы быть честным, я должен вам сказать, что очень огорчен, видя вас здесь, мистер Кен. Похоже, что вы на отдыхе, и я надеюсь, что это правда. В этом случае, я думаю, вы не станете здесь героем каких-нибудь историй.

А сейчас, когда достаточно растаманская музыка звучит на «Квас-радио» (которое, конечно, при повторном рекламном заходе оказывается обыкновенным «Love»-радио), автобус минует районный центр, исполненный православных церквей, где еще десять лет назад низенькие и двужильные бабки окраин отгоняли гусей, чтобы развернуться и зачерпнуть длинночеренковой лопатой пыльных кусков угля.

– Благодарение Богу, наконец-то нашелся хоть один человек, который не рад меня здесь видеть, – заметил я, рассматривая его. – Я уже начал думать, что хороший прием был искренним.

Под раскачку невнятного рэгги по мосту идет инвалид, попадая в такт своей деревяшкой. Потом выезжает изображение какого-то обледенелого цветного куба, фрагмента вечной огородной мерзлоты, и там спрессована морковно-свекольная жизнь. «Вырасти сам». Улица заканчивается руинами на квадратном пятачке разрухи. Пирамида крыши лежит на обломках, сверху – две выломанные форточки с цельными стеклами.

– Наш город имеет достаточно неприятностей и без того, чтобы принимать здесь опасных бандитов, – спокойно возразил Херрик. – Это, без сомнения, будет слишком много, просить вас не давать основания для жалоб?

Это не с чем сравнить. Этому адекватна только поэтическая «ренда скла», возникающая через три секунды. И, конечно, пустынные поля.