От морса и чая Маша отказалась, но во двор зашла. Под густой прохладной тенью липовых ветвей ей на мгновение почудился сладкий медовый аромат. Беломестова смахнула со скамьи опавшие листья, Маша села, староста опустилась рядом с ней. Они сидели близко друг к другу, будто две подруги, над их головами шумела листва. Эта сцена выглядела бы почти идиллической, если бы не пакет возле Машиных ног.
– Зачем кладбищенскому сторожу убивать мою курицу? – спросила Маша.
Она была напряжена и ожидала, что Беломестова начнет выкручиваться. Староста выдернула Климушкина, которого она называла Климом, из ниоткуда, точно фокусник – кролика из цилиндра, и Маша всматривалась в него очень пристально, чтобы не быть одураченной.
– Не только твою. – Беломестова потерла лоб. – Машенька, мы даже с Танюшей не обсуждали эту историю, я тебя очень прошу: не говори ей, пожалуйста.
Маша издала неопределенный звук, который можно было трактовать, как угодно. Она не собиралась брать на себя никаких обязательств.
– Ох, с чего бы начать… Ты точно не хочешь чаю? Ну, если захочешь, скажи. Клим не сам ушел, мы его выгнали. Он мужик хороший, просто, как бы это сказать… непутевый. Пьющим он был всегда, да что говорить – у нас все мужики пьющие, даже Колыванов, хотя Валентин-то по местным меркам практически трезвенник. Мы здесь живем тесно. С одной стороны, ты вроде бы в своей норке, а с другой – у всех на виду. Пока Клим пил у себя, ему никто слова поперек не говорил. Ну, сорвал пару работ, не явился вовремя… Бывает. Но потом у него зародился бзик. Не знаю, может, он до белой горячки допился. В общем, Клим вбил себе в голову, что наша живность – ему первый враг. Жила у нас такая Зоя Гордеева… Ты ее не застала, она два года как умерла, сгорела от рака, светлая ей память. – Полина Ильинична перекрестилась. – Ей делали химию, мы надеялись, что выкарабкается, но не сложилось. Все огорчалась, бедная, из-за волос… Зоя держала кроликов, с них все и началось. Клим убил одного из них, оставил тушку возле клеток и вернулся к себе. Соседи его видели. Да он и не скрывался! Через пять-шесть месяцев повторилось, только уже не с кроликом, а с гусем. Так и пошло потихоньку: то у одних курицы недостает, то у других. Может, он и раньше хозяйничал, но кур на вольном выпасе никто не считает. Не вернулась – ну, может, пес придушил, а может, под машину попала! Но все-таки Клим в то время выступал редко, потом прощения приходил просить, возвращал деньги…
– Зачем он это делал?
– Сейчас уже не помню, как он это объяснял. Да вот еще великое дело – всматриваться в алкаша! – Беломестова вдруг рассердилась. – Может, черти вселялись в кроликов и гусей, пес его знает! Ну, постепенно все это зашло далеко. К этому времени нас тут оставалась всего горстка. Он как раз у меня прирезал курицу. Не на улице поймал – да ты попробуй еще поймай ее, – а открыл вольер, достал и зарезал. Мы собрались все вместе, отправились к нему – только дождались, понятно, когда прочухается… У тебя муж-то пьющий? – внезапно спросила она.
– Нет, – испугалась Маша.
– Слава богу. Береги его! Мы раньше много раз предупреждали Клима, что больше не позволим ему выкрутасничать, а тут окончательно терпение лопнуло. Клим это понял. Женщины помогли ему вещи собрать, Бутковы обустроили сторожку, отмыли полы, привели в порядок… Погрузили его вещи в мой прицеп – и перевезли. С тех пор он на кладбище живет. Вот такие дела.
– Давно это произошло?
Беломестова задумалась, загибая пальцы.
– Чуть больше года, получается. Еще до того, как твоя подруга переехала сюда. За это время срывов у него не было, я уже думала, что и не будет… Получается, рано радовалась. Характер-то у Клима незлой, – извиняющимся тоном произнесла она. – Руки золотые. Но вот находит на него иногда – что поделаешь…
Кладбищенский сторож с топором, бредущий по деревне в поисках злобной силы, вселившейся в безвинную птицу или кролика… Маша вспомнила свою прогулку на кладбище. Следующая ее мысль была о Ксении.
– Вы не боитесь, что Климушкин после очередного запоя решит, что бесы вселились в кого-то из вас?
– Побаиваюсь, – спокойно отозвалась Беломестова. – А что поделать? Мы здесь, Машенька, предоставлены сами себе. В вытрезвитель Клима сдать не выйдет, нету давно никаких вытрезвителей, заставить лечиться – тем более. Тома собирает для него какие-то травяные сборы. С одной стороны, ерунда. С другой, кто знает – вдруг без них было бы хуже! Он, конечно, сильно обижен на нас за то, что выпроводили его отсюда. Но в помощи никому не отказывает. Разговаривать, правда, не очень любит. Ты, если встретишь его, в беседы не вступай, от греха подальше.
– Я и не собиралась… – Взгляд ее упал на пакет. Кто бы мог подумать, что до курицы добрался кладбищенский сторож. – Послушайте, это дикость какая-то! – вырвалось у нее.
– Дикость, Машенька, натуральная дикость! – охотно подхватила Беломестова. – Нам-то деваться некуда. А ты, может, в город вернешься? У Клима, похоже, обострение. Я уже покрутила так и сяк и думаю: вдруг это из-за того, что в Таволге чужой человек?
– То есть из-за меня?
– Не любит он перемен…
– У Татьяны сторож тоже убивал кур?
– Кажется, нет. – Уверенности в голосе Беломестовой не было. – Она человек нелюдимый, могла нам об этом и не рассказать. Машенька, вдруг Клим вернется? Мы ведь не можем предсказать, как он себя поведет. Охрану к тебе не приставишь. Если только ты ко мне переедешь… – Она вскинулась, положила ладонь Маше на плечо. – А и в самом деле, переезжай! Будешь под присмотром! Места хватает, и мне на душе будет спокойнее…
Маша отрицательно покачала головой.
– Переехать… Нет. Спасибо, Полина Ильинична. Это совсем не вариант. Спасибо.
Беломестова сняла ладонь, вздохнула, подумала еще.
– Тогда возвращайся в город, раз такие дела, – рассудительно сказала она. – Никто не мог этого ожидать. Я тебе твердила, что в Таволге безопасно, но теперь не поручусь, уж прости.
– А что будет с курятником?
– Ну, обижаешь! Мы с Валентином приглядим. У Танюши так все грамотно устроено, что это нетрудно. Ей-богу, Машенька, подумай! Опять же, погоду обещают ненастную… Я опасаюсь, как бы Клим к тебе за второй курицей не полез. Если пьяный начнет ломиться, радости мало! У тебя ружье-то хоть есть?
– Ружье есть, – рассеянно ответила Маша. – Стрелять нельзя, это уголовное преступление.
– Сама знаю, – в том же тоне откликнулась Беломестова. – А что делать, если Клим последний ум пропил?
Обе замолчали. Пятнадцать минут назад Маша стояла перед домом старосты, пылая гневом, и вот они уже сидят рядом и обсуждают, можно ли пристрелить кладбищенского сторожа, которого она не видела ни разу в жизни. «Какой-то абсурд, ей-богу».
В конце концов Маша обещала подумать. Собрав курицу в пакет, она пошла домой. За ней следом летели раздосадованные мухи.
Дома Маша засунула пакет с курицей в холодильник и положила на стол телефон. Может быть, пора звонить мужу? Она не была напугана, однако положение дел теперь, после того, что сообщила Полина Ильинична, выглядело иначе, чем утром. Сторож-пьяница, выгнанный из деревни, впадающий в белую горячку и убивающий мелкую птицу… Это выглядело нехорошо.
Известно, что ответит Сережа! «Я выезжаю, жди в доме, закройся изнутри и не выходи».
Нет. Она не станет сидеть взаперти, дожидаясь, когда ее спасут из заточения. Это глупо.
Беломестова хочет, чтобы она вела себя так, словно буйный сторож выбрался из клетки, в которой провел двадцать лет, и теперь бродит по Таволге – озверевший, утративший человеческий облик, сжимая в мозолистых руках топор в пятнах крови. Но ведь ничего подобного не случилось.
Маша включила чайник и безбоязненно спустилась в сад. Во-первых, молоток за поясом придавал ей уверенности – иллюзорной, поскольку Маша отдавала себе отчет, что никого и никогда не сможет им ударить. Во-вторых, и это было куда важнее, два года назад она начала бегать по утрам в парке и с быстротой, удивившей ее саму, из едва ползущей одышливой гусеницы превратилась если не в гепарда, то в мустанга. Десять километров она пробегала с легкостью и готова была поклясться, что сильно пьющему немолодому мужчине за ней не угнаться.
Негромкий стук падающих яблок сопровождал ее, когда она шла через сад. Сморщенные молодые листочки черной смородины, пара бледно-лиловых метелок душистой мяты… Нарвав листьев, Маша поднялась на крыльцо. В небе ныряли ласточки. Из приоткрытого окна доносилось бульканье закипающего чайника.
В одном Беломестова права. Если Маша невольно спровоцировала сторожа, ей лучше уехать, пока он не перебил всех птиц в курятнике.
Она выпила свой чай, вдыхая его аромат с легким сожалением – как человек, знающий, что ему вскоре придется оставить все это: тихое умиротворенное одиночество в солнечной кухне, запах свежезаваренного смородинового листа…
Зазвонил телефон. Ветеринар сообщал, что Цыгана завтра можно забрать. «В принципе, можно и сегодня, – сказал он. – Но я бы еще немного понаблюдал. На всякий случай. Пес немолодой, сами понимаете». Маша заверила, что понимает, и пообещала, что кто-то из них приедет на следующее утро.
Закончив разговор, она попыталась разыграть воображаемую беседу с Муравьевой. Надо было как-то подготовить Татьяну к известию о гибели одной из ее любимиц.
– Таня, у нас тут кое-что случилось, – вслух проговорила она в пустой кухне. – Не беспокойся, пожалуйста, ничего страшного. С домом все в порядке.
Она еще пару раз отрепетировала вслух, добиваясь точной дозы беззаботности и деловитости в голосе.
Но все это оказалось напрасно. «Абонент временно недоступен», – ответил в трубке пустой женский голос.
– Что за ерунда!
Маша проверила папку с сообщениями и обнаружила, что ее письмо, отправленное накануне, вернулось с пометкой «не может быть доставлено».
На протяжении следующего часа она пыталась дозвониться трижды – и трижды слышала механическую женщину. «Абонент временно недоступен». Выходит, Татьяна минимум двое суток не выходит на связь.
– А когда мы с ней разговаривали? – спросила Маша у фарфоровой девочки с коромыслом.
Она проверила даты звонков. Получалось, что их последняя беседа состоялась на следующий день после отъезда Муравьевой. Дальше – тишина.
– Ерунда какая-то, – в сердцах сказала Маша.
Она не может уехать, не предупредив подругу. Если подумать, удивительно, что за все это время Татьяна ни разу не позвонила сама… А Маша была так поглощена своей новой ролью, что не заметила этой странности.
«Из близких у Татьяны есть дочь и бывший муж… Но муж давно не живет в России, вряд ли он в курсе ее дел».
«Ирина Муравьева». Маша ткнула на имя в телефонных контактах, надеясь, что номер не изменился.
Недовольный девичий голос ответил почти сразу:
– Алё!
– Ира, здравствуй! Это Маша, подруга твоей мамы. Я сейчас присматриваю за ее домом в Таволге. Она, наверное, рассказывала тебе.
– Ну ясно, – без энтузиазма отозвалась дочь. – Слушайте, я вообще-то на лекциях…
Маша скрипнула зубами, но сдержалась.
– Я не могу дозвониться до твоей мамы, а она мне нужна. У тебя есть телефон ее тети?
– Какой тети? – раздраженно спросили в трубке.
– К которой она поехала, чтобы ей помочь. В Томск.
Молчание. Маша заподозрила, что девица понятия не имеет, чем занята в эти дни ее мать.
– Ты, может быть, не знаешь, – мягко начала она, – но Зинаида Львовна сейчас в больнице. Поэтому мама и уехала. А мне нужно с ней связаться для решения одного вопроса. Телефон у нее не отвечает, поэтому я хочу подать ей весточку через Зинаиду Львовну. У тебя наверняка где-то записан ее телефон. Скинь мне его, пожалуйста, на этот номер. Это может быть важно для твоей мамы.
Господи, если эта сонная корова, любительница пончиков, и сейчас не разберется…
– Нет у мамы никакой тети в Томске, – сказала девушка.
– Что, прости?
– Какая, нафиг, Зинаида Львовна? Кто это вообще? У мамы одна-единственная родственница есть! В смысле, была!
В трубке зашикали, и девушка стала говорить приглушеннее.
– Не знаю, кто вам что наболтал, но в Томске у нас никого нет. И нигде нет. Вы чего-то напутали!
– Ты не знаешь Зинаиду Львовну? – медленно переспросила Маша.
– Блин! Ну как вам еще объяснить-то! Я не то чтобы не знаю. Просто ее реально нету. Не существует, понимаете? Реально, это чушь какая-то, я без понятия, откуда вы это все взяли. Все, мне сейчас препод навтыкает…
Бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип.
Маша осторожно положила телефон на стол.
Никакой тети в Томске нет.
Но где, в таком случае, Татьяна?
И почему у нее такое чувство, будто она две недели бегала с отрубленной головой?
6
Маша знала за собой особенность: попав в непонятную или неприятную ситуацию, она стремилась как можно быстрее принять решение. Почти всегда оно оказывалось ошибочным.
«Мне не нужно ничего решать прямо сейчас, – твердо сказала она себе. – Для начала постараюсь просто все обмозговать».
Она взяла тряпку для пыли: под уборку ей легче думалось. Но что-то ещё не давало собраться с мыслями, и, прислушавшись к себе, Маша поняла, кто тому виной. Курица, лежавшая в холодильнике. Ее разинутый клюв безмолвно взывал к временной опекунше. Жертва топора требовала не отмщения, но какого-то решения, определения своей дальнейшей судьбы.
«В самом деле, не оставлять же ее до возвращения Татьяны. Да и как улика она вряд ли годится».
Маша сказала себе, что вершиной жизненного пути любой курицы является бульон. Именно его и стоило сварить из убиенной птицы. Открыв компьютер, Маша провела больше часа, изучая ролики на ютубе, где подробно объяснялось, как ощипывать и потрошить кур. Как это часто бывает, придя с простым и понятным запросом, некоторое время спустя Маша обнаружила себя читающей о специфике лечения ушной чесотки у кроликов. Затем ее засосал форум владельцев куриц, где только пух и перья летели в схватках на тему, какая порода больше подходит для выращивания в России. С трудом выбравшись оттуда, Маша решила, что сама разберется с ощипыванием.
Стрелки часов показывали уже четыре. Открыв холодильник и дотронувшись до пакета, Маша отняла руку и некоторое время стояла в задумчивости.
Она вдруг поняла, что все делает не так. Как часто бывает с людьми, явственно ощутившими, что они идут неверным путем, Маша мгновенно испытала огромное облегчение. В этом состоянии облегчения она отыскала в сарае заступ, ушла за огороды и вырыла на заднем дворе в рыхлой земле яму, а затем принесла мертвую птицу и опустила в могилу. «То, что я живу в деревне, не означает, что я обязана действовать так, как здесь принято». Она забросала яму землей. Похороны курицы – это было смешно и глупо, но это было правильно.
Затем она пересадила несколько кустиков воробьиной травки, выкопанных за сараем, – не для того, чтобы украсить могилку, а чтобы не портить вид черной земляной проплешиной. Воздух сразу стал прохладным, будто температура упала на несколько градусов. Над горизонтом сгустилась синева. И пока Маша бездумно стряхивала комки земли с крохотных листиков, перед ее мысленным взором возникла утренняя сцена: она выбегает на крыльцо с телефоном и начинает ожесточенно фотографировать убитую курицу.
Как будто кто-то докричался до Маши. Она быстро поднялась, забыв отряхнуть колени. Вот что неосознанно тревожило ее с самого утра – с той минуты, как она вышла от Беломестовой!
Телефон оттягивал карман кофты. Зубами стянув перчатки, Маша присела на ступеньках бани и открыла папку с фотографиями.
Ее подозрение оказалось верным. Голова и тушка птицы были не брошены как попало, а уложены на перилах с умыслом. Сразу это не бросилось ей в глаза, однако на снимках было видно: в расположении курицы присутствовал некий расчет. Голова с разинутым клювом и затянутыми пленкой глазами была обращена к двери, а не произвольно свешивалась с шеи, как Маше показалось утром. В торчащих к небу ногах определенно читалось что-то глумливое.
«Нет, это не смахивает на выходку пьяницы».
Она получила послание.
«УБИРАЙСЯ».
Глава 7. Макар Илюшин и Сергей Бабкин
1
Бабкин возвращался к коттеджу, гадая, какие еще секреты откроет видеонаблюдение. Одна неделя принесла любовников Оксаны – целую горсть, как котят в мешке. Хороши у нас котята, их по счету ровно пять. То есть четверо. И этих-то Татарову предстоит проверять.
Другая неделя – здравствуй, горничная Артем Смирнов! Блузки с воротниками, тень длинных ресниц на нежной коже. А девкой был бы краше.
– Давай начнем смотреть в хронологическом порядке, с самой первой недели, – попросил он Илюшина. – Мне надо как-то морально подготовиться.
– Я думаю, там будут те же лица в тех же позах. – Илюшин поднялся на крыльцо, склонился с ключом над скважиной.
Однако первая неделя не принесла ничего, кроме горничных. И Оксаны, однако не в том виде, в котором они ожидали. Она прошлась по спальне, подмигнула в объектив. Красивая баба, думал Макар, глядя на нее. Ладная, крепкая, синеглазая. Шапка светлых кудрей над темными бровями вразлет. Только руки были грубоваты – руки, с которых она сняла кольца и щедро рассыпала по столу и комоду.
– Ага, вот с чего все началось, – буркнул Бабкин.
– Не одобряешь таких проверок?
Сергей мрачно зыркнул на него.
– Не одобряю – слабо сказано. Провокаторша фигова!
Камера включалась, когда срабатывал датчик движения. Перед ними пронеслась очень короткая неделя. Дважды приходили горничные. Один раз бесстрастный глазок камеры зафиксировал прыгнувшую на подоконник снаружи бродячую кошку, но больше по ночам никто не приближался к коттеджу.
– Половину просмотрели, – с облегчением выдохнул Бабкин два часа спустя. – Открывай последнюю папку. Может, там тоже тишина?
Макар посмеялся над прозвучавшей в его голосе надеждой. И, как выяснилось, посмеялся не зря.
В понедельник в коттедж пришли.
– Это еще кто? – страдальчески спросил Сергей, глядя на высокую темноволосую девушку, перед которой Юрий Баренцев распахнул дверь.
– Впервые ее вижу…
Они слушали, о чем говорят эти двое, и Бабкин мучился чувством неловкости. Почему, когда немолодой мужчина ухаживает за девушкой, он выглядит полным идиотом? И ведь умный человек! А несет какую-то ужасную чепуху, и даже не сказать, что несет от стеснения…
Пара тем временем опустошила бутылку белого вина и перебралась в постель. Илюшин нажал на перемотку.
– Если и в этой папке за неделю будет четыре девки, я не вынесу, – мрачно сказал Бабкин. – Это какой-то… Тинто Брасс!
– Скорее всего, мы убедимся, что темперамент у Баренцева скромнее, чем у его супруги.
Бабкин гыгыкнул.
– Ты чего? – удивился Макар.
– Представил, как эту фразу говорит Николай Дроздов. Ладно, поехали дальше.
В отличие от Оксаны, выпроваживавшей всех своих любовников без лишних слов после того, как их обязанность была исполнена, Юрий вел себя иначе. Он принес девушке кофе. Сделал ей массаж. Обращались они друг к другу на вы, и Бабкин записал в блокнот: Екатерина Дмитриевна. После массажа Юрий ушел в душ, девушка присоединилась к нему, и оттуда еще полчаса доносились хихиканье и плеск.
– Хвала Аллаху, что в душевой нет камеры. Это какое число?
– Пятое августа.
– Интересно, где в это время была Баренцева, раз он так безбоязненно привел любовницу.
Выйдя вместе с девушкой, Юрий вернулся час спустя. Он постоял с расслабленной улыбкой, а затем начал уборку. Наблюдая, как Баренцев планомерно уничтожает следы измены, Бабкин отдал должное этому человеку: тот подошел к делу основательно. Поменял белье, проветрил, прошелся пылесосом по ковролину. «Все правильно: у твоей подруги длинные, прямые, темные волосы, и если горничная найдет волосок и доложит хозяйке, тебе не на кого будет свалить вину».
Бабкин представил, как эту запись просматривала Баренцева, и ему стало не по себе. Все усилия Юрия были тщетны. Он не знал о главном – о глазке нацеленной на него камеры. Перед ним был человек, занятый самым бесплодным в мире трудом.
Закончив с уничтожением следов, Юрий сел в кресло и замер, глядя в окно, за которым постепенно сгущались сумерки.
– Сколько он уже сидит? – Бабкин подумал, что неправильно запомнил время.
– Сорок минут.
Сорок минут – без книги, без телефона, даже без чашки чая. Наконец Юрий встал и вышел.
Вторник – тишина.
Среда – никого, кроме горничной.
В четверг Юрий привез девушку снова. Все повторилось: постель, кофе, душ, болтовня, и снова сорок минут одиночества. Бабкин пристально вглядывался в этого человека, даже попросил дважды Илюшина остановить запись, чтобы можно было рассмотреть его лицо. Может быть, он молится? Нет, Юрий просто смотрел в окно.
– Я бы предположил, что он обдумывает развод, но все сходятся на том, что развода Баренцев боялся как огня.
Пятница, суббота, воскресенье – никого.
– Так, значит, дважды – одна и та же любовница, – подытожил Сергей. – На этом вроде бы все. Что дальше?
Илюшин встал, потянулся. Покружил по комнате. Остановился перед большой, в полстены, картой перемещений. Она постоянно дополнялась новыми маршрутами.
Бабкин очарованно глядел на нее. Вот она, настоящая работа! Не озарения, которые к делу не пришьешь, не всплески интуиции, а огромная кропотливая муравьиная деятельность. Он чувствовал, что в нем щекочется целый муравейник, и все до единого заняты плодотворным трудом.
Макар тем временем поставил палец на село Алабушево. С селом у них были личные счеты. Машину нашли именно там, а вот Баренцеву именно там найти не смогли, несмотря на все его усилия, и с этого дня Алабушево не вызывало в нем ни малейших теплых чувств.
– Серега, посмотри, пожалуйста, какие автобусные маршруты проходят через эту остановку.
Бабкин сверился с Яндекс-картой.
– Тридцать пятый, девятый и четырнадцатый-экспресс. Их обслуживает два автопарка. Татаров побывал в обоих с фотографией Баренцевой. Никто из водителей ее не опознал.
– Да, но мы предполагали, что она доехала на автобусе до станции…
– Верно. А ты думаешь что-то другое?
Илюшин насвистел бравурный мотивчик. Автобус, машина, коврик, ножницы, фейерверки. Он чувствовал себя как фокусник, жонглирующий десятью мандаринами. Только вместо плодов ему приходилось подкидывать игрушечный автобус, который в воздухе над ним выписывал сложную фигуру своего маршрута; маленькую белую «Ауди» – на ее пыльном корпусе смазывались следы от прикосновений Илюшина; овчину, расправлявшуюся в воздухе, точно маленький ковер-самолет, и длинные кривые ножницы с десятком фейерверков. Фейерверки взрывались, он не успевал их ловить. Над головой Илюшина распускались огненные цветы и медленно гасли в теплом воздухе коттеджа.
Все эти предметы физического мира как-то связаны между собой. Но если ее не было в автобусе…
Воображаемый автобус развернулся над его левым ухом и поехал в какую-то другую, не запланированную сторону.
– Стой, куда? – сказал Макар, и Бабкин непонимающе уставился на друга.
Автобус ехал не туда, куда ему полагалось. Он упорно двигался к центру Москвы. Илюшин подошел к карте и пробежался по ней взглядом.
«Куда ты собираешься меня привезти?»
Две булавочных головки, одна над другой, привлекли его внимание. Белорусский вокзал, десятое и двенадцатое августа.
– Серега, а зачем Баренцева ездила на Белорусский вокзал, мы не знаем? Десятого августа ее телефон засекли там с тринадцати до тринадцати двадцати. И двенадцатого – почти в такое же время. В тринадцать двенадцать она приезжает, в тринадцать двадцать две покидает зону вокзала.
– Не знаем, – с некоторым удивлением отозвался Сергей. – Может быть, подругу встречала с поезда?
– Дважды?
– В первый раз перепутала день, потопталась вокруг и уехала. На второй раз встретила.
– Тогда они отправились бы в кафе или в гостиницу. А Баренцева оба раза поехала прямиком домой.
– Может, встречала, но что-то пошло не так. – Бабкин встал, подошел ближе. – Почему ты заинтересовался вокзалом?
– Мы знаем все перемещения Баренцевой за три недели до дня исчезновения. Ее маршруты довольно однообразны. Она ездит к сестре в салон, в бассейн на целый день – этим воспользовался ее муж, чтобы привести свою красавицу. Что еще? «Икея» в Химках, пять часов в торговом центре, а десять дней спустя она снова там же, только на четыре часа. Еще ювелирный салон: два раза по часу, выбирала украшения. Только два места выбиваются из ее графика за это время.
– Какое второе?
– Андреевка. Поселок городского типа, минутах в двадцати езды отсюда. Пятнадцатого августа ее телефон был там в промежутке с двенадцати сорока пяти до тринадцати ноль двух. Но Андреевка хотя бы недалеко. А вот до Белорусского вокзала ей ехать и ехать в будний день.
– Подожди-ка, подожди… – начал Сергей.
Информация выстрелила в его голове, как пробка из бутылки шампанского. Он вспомнил, что уже видел и Андреевку, и Белорусский вокзал; видел, но отложил в дальний карман, не успев нанести на карту.
– Юрий Баренцев побывал там же в те же дни…
Он открыл компьютер, нашел файл с перемещениями Баренцева. Так же, как и жена, двенадцатого и пятнадцатого августа Юрий отклонился от своих обычных маршрутов.
– Белорусский вокзал: с двенадцати двадцати пяти до двенадцати пятидесяти двух. Андреевка: с двенадцати двадцати семи до двенадцати сорока пяти.
– То есть, два раза он приезжает в эти точки на пятнадцать минут раньше жены, проводит там четверть часа и уезжает. Затем появляется Баренцева, тоже на десять минут – и тоже уезжает. Что это за пятнашки?
Сергей непонимающе покачал головой. У него не было ни одного предположения; у Макара, судя по озадаченному лицу, тоже.
– Пора побеседовать с Баренцевым.
2
Юрий разговаривал по телефону в кабинете, то и дело поправляя сползающие с переносицы очки. При виде Макара и Бабкина он извинился перед собеседником, закончил разговор, положил трубку и прикоснулся к вискам своим обычным жестом, который выглядел не как попытка что-то вспомнить, а как неуверенность в собственном существовании. Здесь ли я? Возможно ли до меня дотронуться? Он словно нащупывал самого себя. Глаза смотрели сквозь Илюшина и Сергея.
– Мы все подвисли в каком-то нелепом состоянии… – растерянно сказал он. – Присаживайтесь, пожалуйста. Простите, чаю? Кофе, может быть?
– Спасибо, не нужно, Юрий Алексеевич. У нас в коттедже отличная кофемашина.
– И турка, – прогудел Бабкин.
– Да, это я дарил Оксане, но она ею не пользовалась, кофемашина удобнее…
«И турку сослали в водительский домик», – мысленно закончил Сергей.
– Что вы имели в виду, когда сказали о подвисшем состоянии? – спросил Илюшин.
Баренцев сдвинулся на край стула и ссутулился. Сейчас он как никогда был похож на нахохлившуюся птицу на жердочке.
– Месяц назад мой знакомый выставил на продажу свой дом в Карелии. Я бывал у него в гостях, рыбачили вместе. Дом – мечта! И место, где он расположен… Одним словом – Карелия.
Сергей поймал себя на том, что перестал внутренне дергаться при слове «Карелия». И перестал прикидывать, чем будет заниматься без Макара.
– Но он просил за него шесть миллионов! Я поговорил с Оксаной. Жена справедливо возразила, что ей этот дом не нужен, а отдавать шесть миллионов за мой каприз – это слишком. И она была права, права тысячу раз! Я и сам это прекрасно понимал. Но дом не выходил у меня из головы, и, несколько дней покрутив эту мысль, я понял, что все-таки хочу его приобрести. Привозить туда Леночку, учить ее рыбачить. Там совсем другой мир. – Он невесело улыбнулся. – Я обратился к своим партнерам по гольфу… Вы знаете, наверное, что я давно играю в гольф, чисто любительски, конечно. Три миллиона я занял у знакомых, еще три надеялся взять в банке. Но теперь, когда Оксана исчезла… – Он потерянно развел руками. – Дом в Карелии нужен мне, только если моя жена рядом со мной. Пусть не в буквальном смысле… вы понимаете? Но ее нет, и никто не может мне сказать, что с ней. Как быть с деньгами? Возвращать друзьям? Идти в банк за оставшейся суммой, надеясь, что Оксана вскоре появится, а если я не куплю дом сейчас, то упущу его навсегда? Мы не можем строить планов, потому что болтаемся в огромном вопросительном пузыре. При этом жизнь идет как прежде. Я отвожу дочь на занятия. Жанна разбирается с конфликтными клиентами. Лева… Лева, кажется, выбирает в интернет-магазине новые запонки. Вы только не подумайте, что я осуждаю его! У каждого из нас свой способ бороться со страхом…
«Что-то я не заметил, чтобы Лева был сильно испуган», – мысленно сказал Сергей, и по едва заметному движению Макара рядом понял, что тот подумал то же самое.
– Я все болтаю и болтаю, а вы ведь пришли не просто так. – Юрий с надеждой взглянул на них. – Неужели у вас есть новости?
– Мне жаль вас расстраивать, – отозвался Илюшин. – Новостей пока никаких. Мы хотели кое-что уточнить…
– Да-да, конечно, я полностью к вашим услугам.
– Как зовут девушку, которую вы приводили в коттедж?
Бабкин внимательно наблюдал за Юрием Баренцевым. В первую секунду тот нахмурился, затем губы дрогнули в слабой улыбке.
– Ах да, конечно, – медленно проговорил он. – Я не сообразил, что вы… Впрочем, не важно.
– Кто она, Юрий Алексеевич? – повторил Макар.
– Катенька… Екатерина Дмитриевна. Фамилию я не знаю, вернее, не помню, а может быть, и вовсе не знаю, кстати говоря… – Он явно смутился. – Дело в том, что она воспитательница в Леночкиной группе.
– Ваша подруга работает в детском саду? – Бабкина это почему-то удивило. Спать с воспитательницей своего ребенка! Он ощущал в этом что-то глубоко неправильное. Мелькнула мысль, что молодая красивая девушка из всех папаш в группе выбрала именно мелкого, начинающего лысеть Баренцева.
Юрий кивнул.
– Что сказала жена, когда узнала о вашей связи? – спросил Макар.
Тот уставился на него сквозь очки, замигал и вдруг рассмеялся. Отсмеявшись, снял очки и потер покрасневшую переносицу двумя пальцами, покачивая головой, словно недоумевая, как они все оказались в ситуации, когда сыщики вынуждены задавать, а он вынужден выслушивать подобные вопросы.
– Простите, это моя вина. Я должен был вам сразу рассказать о деталях наших отношений с Оксаной. Видите ли, у нас открытый брак. Относительно открытый: никто не афиширует свои связи, даже, я бы сказал, скрывается. Относительно! – подчеркнул он. – Это вопрос, скажем так, приличий. Вы же не думаете, что, если бы я таился от жены, то догадался бы привести любовницу в один из ее коттеджей? Собственно, практически домой, где нас мог увидеть любой из ее родственников? Увы, все это делается по взаимному согласию.
– Почему же «увы»? – не удержался Бабкин, вспомнив постель, кофе, душ и непринужденные разговоры Баренцева и воспитательницы.
– Потому что семейная жизнь должна выглядеть не так! – В Юрии, кажется, впервые проснулся гнев. – Я разбираю сарказм в вашем голосе. Поверьте, я человек старомодных представлений в том, что касается брачных отношений: промискуитет мне глубоко чужд. Но я не готов становиться аскетом, если жизнь складывается не так, как мне бы хотелось. После рождения Леночки мы с Оксаной отдалились друг от друга. Я не соответствую ее идеалу мужчины, да и вообще мало чьему, по правде говоря. Когда появился ребенок, я превратился в наседку. Окситоцин должен был бы вырабатываться у Оксаны как у только что родившей женщины, а вместо этого вырабатывался у меня. – Он говорил о себе с сухой, отстраненной иронией. – Помнится, я даже поглупел. Не мог производить в уме обычные арифметические действия. Это тоже, я слышал, характерно для матерей в первый год жизни их ребенка: все ресурсы мозга брошены на заботу о младенце. Оксана хотела видеть меня другим человеком… Все пришло к тому, к чему пришло. Несколько лет назад мы с ней откровенно поговорили и решили, что каждый будет жить своей жизнью. У Оксаны свои партнеры, у меня свои. Так продолжалось довольно долго… В последнее время я попытался… мы оба попытались делать шаги навстречу друг другу. Но результат… Результат обескураживающий. Для меня, – поправился он. – Насчет Оксаны ничего не могу сказать.
– Эти шаги как-то связаны с Белорусским вокзалом и Андреевкой? – спросил Макар.
Выстрел оказался точен. Баренцев вскинул на Илюшина изумленный взгляд. Он даже вновь надел очки, наклонился, с детским удивлением вглядываясь в сыщика и вытянув губы трубочкой. Он и сам в этот момент стал до смешного похож на ребенка, и Бабкин подумал, что, может быть, не так уж и необъясним выбор красивой молоденькой воспитательницы.
– Верно. Откуда вы знаете?
– Расскажите, пожалуйста, что произошло, – попросил Макар.
Баренцев потер указательный палец. Сергей видел, как не хотелось ему посвящать их, посторонних людей, в свои семейные дела, в очередной раз саморазоблачаться, выставлять на обозрение свой провал.
– Я вкратце постараюсь… – начал он.
– Это как раз не обязательно, – вежливо возразил Макар. – Можно и развернуто.
– Мы с Оксаной договорились, как я вам уже сказал, сделать некие шаги друг навстречу другу… В каком-то смысле начать заново. – Он вертел в руках очки, линзы отбрасывали блики, заставляя Бабкина щуриться, но Сергей молчал: нельзя перебивать свидетеля, которому тяжело дается откровенность. – С чего начинается знакомство мужчины и женщины? С прогулок, встреч в ресторанах, а дальше – совместные поездки… Для поездок мы еще не дозрели, а прогулки Оксана терпеть не может: она мечтает о том времени, когда повсюду будут установлены траволаторы и женщине на каблуках не придется делать ни шагу – знай себе переступай с одной ленты на другую!
И вновь по едва уловимому движению Илюшина Бабкин понял, о чем в этот момент подумал напарник: как встроить в карту предпочтений Оксаны Баренцевой тот километр, который, как предполагает Татаров, она прошла пешком от машины до станции Алабушево?
– Одним словом, мы договорились выбраться в ресторан! Назначили друг другу свидание, как в юности. Встретиться решили на Белорусском вокзале. Есть где припарковать машину, поблизости много заведений: что-нибудь ей понравилось бы.
– На какое время вы условились? – спросил Сергей.
– М-м-м… Сейчас соображу. Двенадцатого августа мы должны были встретиться на вокзале в двенадцать тридцать. Да, в половине первого, – твердо повторил он. – Я приехал вовремя, прождал Оксану… Не помню сколько. Двадцать или двадцать пять минут. И к концу этого времени совершенно вышел из себя, непростительно вышел, конечно! Оксана могла встать в пробке, Ленинградка в будний день едет из рук вон… – Он оборвал себя и с силой сказал: – Но я-то приехал вовремя! Я приложил усилия, это было наше первое за много лет свидание! Ее опоздание показалось мне насмешкой, демонстрацией пренебрежения! Я бог знает что надумал и наговорил себе, пока мерил шагами вокзал; вокруг меня постоянно были люди, и эта неприкаянность среди себе подобных… Я ведь мог вернуться в машину, но я боялся пропустить жену, боялся, что она придет, не обнаружит меня на условленном месте и рассердится! – Баренцев послал случайно новый солнечный зайчик, заметил, наконец, как щурится Бабкин, и спохватился: – Ох, простите! Дурацкая привычка… – Юрий сложил очки и спрятал в выдвижной ящик. Но ему необходимо было что-то держать в руках, и, поколебавшись, он схватил ручку из письменного набора – удивительно аляповатого, явно очень дорогого малахитового набора, не подходившего под обстановку этой простой, со вкусом обставленной комнаты с книжными шкафами и птицами на обоях. Бабкин подумал, что это подарок Оксаны – из тех времен, когда они еще делали друг другу подарки. – Когда мы встретились дома в тот день, Оксана оправдывалась, ссылалась на дела, которые заставили ее задержаться в салоне у сестры… Но ведь она даже не удосужилась позвонить мне, прислать сообщение, в конце концов! Это задело меня больше всего. Оксана – фанат голосовых сообщений. Из любой пробки она могла тысячу раз надиктовать мне, что задерживается, сказать, чтобы я не ждал ее, а садился в ближайшей кофейне, вместо того чтобы торчать там, как какой-то неудачливый в любви юнец… В конце концов мы договорились как бы переиграть наше провалившееся свидание. Я выбрал Андреевку – это небольшой поселок, ехать от нас относительно недалеко, и там есть где посидеть. Конечно, заведение очень скромное, не то что на Тверской или Брестской, но нам и не требовался пафосный ресторан. Нужно было с чего-то начать.
– И история повторилась, – утвердительно сказал Макар.
– Да, – кивнул Баренцев. – История повторилась. То же самое время: двенадцать тридцать. И снова я жду, проклиная все на свете, и моя идея уже не кажется мне удачной, но я все еще надеюсь… Волнение юноши, терзающегося из-за отсутствия ветреной девицы, понятно каждому из нас. Оно вызывает сочувствие и незлую усмешку. А волнение человека моего возраста, пожившего с женой в открытом браке и решившего, видите ли, начать все сначала… Это, ей-богу, смешно! Я был смешон и чувствовал это острее с каждой минутой. В конце концов я уехал, как и в первый раз, проклиная собственную наивность.
– А Оксана?
– О, она придумала какое-то объяснение… Что-то в меру нелепое: кажется, она готовилась к свиданию и мастер нанес ей слишком долго сохнущий лак… Самое смешное, что я, понимаете ли, не знал – а вдруг это правда! Вдруг для окрашивания ногтей используется сложнейшая технология, и ошибочно нанесенный слой лака ни в коем случае нельзя снять, иначе испортятся ногти! Вдруг моя жена действительно старалась, украшала себя перед встречей со мной, ей было невдомек, что я даже не замечу цвет ее ногтей, я не очень внимателен к этим деталям, которые для женщин имеют большое значение. Какой-то я был со всех сторон идиот, – неловко подытожил он. – Чувствовал себя дураком весь день и потом тоже. Сорвалось наше второе свидание. А третьего не случилось, потому что в субботу Оксана уехала.
Бабкин заметил, что Юрий сказал не «пропала», а «уехала», и подумал, что Баренцев почти уверился в том, что жена бросила его ради поездки с любовником. Две попытки «свиданий» не удались, и она окончательно махнула на мужа рукой.
Илюшин понимающе покивал.
– Кстати, чья была идея – выбрать Белорусский вокзал? – спросил он как будто невзначай.
– Не помню, – пожал плечами Юрий. – Кажется, моя, но я не уверен. Мы говорили о кафе, и вокзал как-то сам собой возник в разговоре. Какое это имеет значение?
– Дело в том, что Оксана была на вокзале за день до вашей неслучившейся встречи. Вы не знаете, что ее туда привело?
– Честно говоря, не имею ни малейшего понятия. – Юрий выглядел озадаченным. – Вы уверены, что она приезжала на Белорусский?
– Абсолютно. Если только ваша жена не имеет привычки передавать свой телефон третьим лицам.
– Что вы! – Он даже рассмеялся. – У нее последняя модель айфона. Поверьте, Оксана не выпускает его из рук. Но вы меня действительно удивили…
Предположение, что его жена встречала кого-то на вокзале, Баренцев уверенно отверг.
– Не могу представить ее в роли встречающей. Она не такой человек, поверьте! И потом, у нее и подруг-то нет.
– Возможно, ей кто-то что-то передавал?..
– Но она отправила бы одну из наших помощниц, Ладу или Ингу. Нет, это действительно странно! У меня имеется одна догадка, единственное возможное объяснение… Но тогда придется допустить, что вы все-таки ошиблись и Оксана побывала не на самом вокзале, а около него. Офисы вокруг Белорусского напичканы фирмочками в меру шарлатанского уклона. Целительные алтайские бальзамы, омолаживающая косметика мертвых и живых морей… Оксана, при ее грандиозной предприимчивости, всегда была падкой на подобные предложения. Я помню, несколько лет назад она ездила на другой конец города, чтобы некий старец, приложив к ней электроды, поведал ей о направлениях токов энергии в ее организме. Само собой, старец прописал ей ещё гору гомеопатических шариков, которые можно было купить только у него. Я могу лишь предположить, что и на Белорусском Оксана нашла что-то подобное. Других идей у меня нет.
– Юрий Алексеевич, почему вы прогнали Федулова? – неожиданно спросил Илюшин.
– Накричали на него, – в тон ему, добродушно поддакнул Сергей.
– Оскорбляли прилюдно…
Юрий вскинулся, словно у него над ухом прозвучал выстрел.
– Мало оскорблял! – с неожиданной яростью процедил он. – Надо было не кричать, а ударить его по лицу, по этой омерзительной харе…
Бабкин вспомнил Федула – сорокалетнего дюжего краснорожего мужика с ручищами и бицепсами, перекатывавшимися под кожей как чугунные шары, и подумал, что щуплый Баренцев не продержался бы в этом противостоянии и пяти секунд.
– Но вы ведь сами рассказали нам, что у вас с Оксаной была договоренность…
– Оксана здесь вовсе ни при чем! – перебил его Баренцев. Ручку он отшвырнул, так что она пролетела через весь стол и упала на ковер, снова выхватил очки из ящика резким движением, как в вестернах выхватывают кольт из кобуры, и таким же точным движением кинул их себе на нос. Огромные его глаза за стеклами очков теперь не казались Бабкину нелепыми. Он даже подумал, что, пожалуй, дал бы Юрию не пять секунд, а все двадцать. – Она может спать с кем пожелает, хоть… хоть с Ингой! – выпалил он, и Бабкин, не удержавшись, сдавленно крякнул. – Федулов – урод! Урод! – с нажимом повторил Юрий.
– Он вас обворовывал? – непонимающе спросил Бабкин.
Юрий махнул на него рукой:
– Как он мог меня обворовывать? Все свои дела он ведет исключительно с Оксаной, я – человек посторонний, не считая, конечно, того незначительного факта, что он трахается с моей женой. Дело не в этом. Он…
На Баренцева вдруг напала немота. Он силился выдавить что-то через плотно сжатые губы – и не мог. Зрелище было странное и неловкое.
– Это касается Леночки? – неожиданно спросил Макар.
Юрий медленно выпустил воздух. Реплика Илюшина, казалось, вернула ему дар речи.
– Да, – глуховато сказал он. – Это касается Леночки. Я ни в чем не могу официально обвинить этого человека, потому что моя уверенность основывается на его небольшой промашке и моей отцовской интуиции. Но я запретил бы Федулову приближаться к девочкам. И вообще к детям. Он видит в них сексуальные объекты. Я заметил это накануне, не поверил своим глазам. Бригада как раз подготовила яму для беседки и залила цементом. Вечером, после их ухода я расспросил Леночку, надеясь, что мне все-таки показалось… – Ноздри его раздулись. – А наутро выставил этого ублюдка. До сих пор жалею, что не врезал ему.
«Пожалуй, даже тридцать секунд», – уважительно решил Сергей.
Поговорив с Юрием, сыщики обошли всех домашних. Ни Жанна, ни Медников, ни горничные ничего не знали о том, что могло потребоваться Оксане на вокзале.
– Я уверен, это она предложила мужу встретиться там, – говорил Сергей, пока они шли к своему коттеджу. – Он забыл об этом, и ему кажется, что это его идея. Но вот отчего Баренцеву тянуло туда со страшной силой – это вопрос!
– У нас сплошные вопросы. Промзона – зачем? Фейерверки днем в субботу – зачем? Машину бросать в подмосковном селе – зачем? И коврик из машины уносить с собой…
– И ножницы, – напомнил Бабкин.
– Ножницы можно использовать как оружие самозащиты. А вот как можно использовать овечью шкуру, я не могу представить.
– Все-таки стою на том, что она ее выкинула по естественным причинам. Или уехала в чужом автомобиле, а мы не смогли ее отследить.
– Может быть, может быть… Я ищу одно общее объяснение, в которое укладывались бы все детали, в то время как они могут быть лишь цепочкой случайных совпадений.
Между деревьев появилась Василика Токмакова. Медленно прошла к своему коттеджу, едва заметно кивнув сыщикам.
– Двойная спираль получается с Баренцевой, – сказал Илюшин, глядя ей вслед.
Сергей попросил пояснить, что он имеет в виду.
– На первом витке этой спирали Оксана выглядит врагом почти для всех, кто оказывается в ее зоне поражения. Она прогибает их, ломает, давит из них сок, выкручивает им суставы. Творит из них, как демиург, то, что ей хочется. Правда, не слишком успешно.
– Ты имеешь в виду сестру?
– И ее тоже, – согласился Макар. – Сопротивление материала заставляет ее злиться, и это еще сильнее обостряет конфликт. Однако на втором витке, если присмотреться, становится ясно, что жизнь всех ее близких находится в прямой зависимости от нее.
– Из-за денег?
– И Жанна, и Медников, и Юрий – все заинтересованы в том, чтобы Баренцева жила и здравствовала долгие годы. Бизнес ее сестры неустойчив. Жанне постоянно нужна направляющая рука, а еще лучше – приток новых средств. Медников нашел себе дом, за который не нужно платить. К тому же Оксана капризна, как барыня: сегодня не дала денег, а завтра возьмет и даст, если он ее развеселит или хорошо спляшет. С Юрием похожая история. Оксана оплачивает его досуг, то есть почти всю его жизнь.
– Интересно, каково это, когда вся жизнь – сплошной досуг, – мечтательно сказал Сергей.
– Надеюсь, нам с тобой не скоро предстоит это выяснить. – Илюшин ухмыльнулся, и Бабкин вдруг обрадовался непонятно чему.
– Ты совершенно упустил из виду третий виток. – Он поднялся. – Можно убрать Оксану и остаться наследником половины нажитого в браке имущества. Вот тебе и средства для досуга. Ладно, позвоню Татарову, узнаю, есть ли у него успехи. И обрадую, что ему нужно выяснить алиби некоей Екатерины Дмитриевны без фамилии.
3
Сергей уехал, а Макар пошел побродить по участку и незаметно для себя вновь оказался в главном доме. Дверь здесь, кажется, вообще не запирали.
В гостиной играли Лев Леонидович и Леночка.
Что бы ни говорил Медников о своем отношении к девочке, он держал ее на коленях, улыбался ласково-снисходительно, отвечал, и не отстраненно, а вовлекаясь в ее маленькие пустяковые вопросы. Илюшин стоял, никем не замеченный, и наблюдал, как, осторожно извернувшись, чтобы не уронить Лену, Лев Леонидович достает из кармана кусочек фольги и сворачивает его в миниатюрную корону, надевает на голову ее кукле, усаживает попрочнее, расправляет зубчики.
Макар думал о том, как мало в этом доме нитей притяжения между взрослыми. Разве что сестры прочно прикованы друг к другу. А всех остальных объединяет ребенок. Нить короткая, яркая, сияющая натянута между Леночкой и отцом; почти такая же – между ней и тетей. Провисающая, но все равно заметная – между ней и дядей.
Но даже этой доброй веселой девочки не хватало, чтобы дом ожил по-настоящему. Казалось бы, все колесики механизма общежития вращаются: ходят взрослые, играет ребенок, горничные моют полы, кашеварит повариха, – все они представились ему человечками в часах, выезжающими в свою минуту по узеньким рельсам, раскланиваясь перед столпившейся на площади публикой, – но в нужный миг не раздастся звон, не ударят молоточки, не разлетится над площадью тяжелый, веский бой часов.
– Кто твой котик? – смеясь, спросила Леночка.
По хитрому блеску в ее глазах, по улыбке предвкушения Илюшин понял, что это давний ритуал.
– Ты мой котик, – ответил Медников с внезапной, неуместной жалостью, отозвавшейся в Илюшине эхом боя старинных часов, и поцеловал ее в макушку.
В дверях напротив появился Юрий.
– Лева, ты сегодня вечером дома? – Он был в джинсах и льняном пиджаке. – Сможешь присмотреть за Леной, пока не вернулась Жанна?
– Я и сама могу за собой присмотреть! – обиделась девочка.