– Я тебя умоляю…

— Что «сколько»?

— Сколько ждать до суда?

Винсент хмыкнул и резко потянул на себя рычаг. Вертолет взмыл в воздух.

Питер не знал. Это был единственный вопрос, который он забыл задать Джордану, вероятно, потому, что боялся услышать ответ.

Наш дом… Вилла на берегу, где живут Эйнар и Хенни. Скоро от нее останутся одни воспоминания. Виллу смоет взбесившаяся река.

— Мой на следующей неделе, — сказал Хищник, прежде чем Питер ответил.

Ему вдруг страстно захотелось увидеть это зрелище собственными глазами.

Металлическая дверь, к которой он прижимался виском, казалась ледяной.

— Сколько ты уже здесь? — спросил Питер.

Глава 19

— Десять месяцев, — ответил Хищник.

Дом Йельмара Нильссона то и дело опасно кренится в водоворотах, вот-вот перевернется. Наверняка наполовину заполнен водой – все-таки Йельмар строил его не для морских путешествий. Но пока держится. Ноев ковчег. Ноев ковчег.

Питер представил, как это — просидеть десять месяцев в этой камере. Он подумал о том, сколько раз он пересчитывал кирпичи сколько раз писал, а охранники смотрели на это в свой маленький телевизор.

Ловиса Лаурин повторяла эти слова и вспоминала картинку из учебника в воскресной школе: огромный неуклюжий корабль, больше похожий на амбар, из окошка торчит длиннющая шея жирафа, а на палубе слоны и множество всякой живности. Похоже. Только здесь, на этом ковчеге, она одна.

— Ты убил детей, да? Знаешь, что случается в тюрьме с теми, кто убивает детей?

Нет, не одна. А ребенок, этот крошечный фитилек жизни в ее животе?

Питер не ответил. Он был приблизительно одного возраста с остальными учениками в Стерлинг Хай, он ведь не пошел в начальную школу. Он ведь не сделал это без причины.

Глухой удар – дом наткнулся на затопленное дерево, сильно вздрогнул. Ловиса еле удержалась на скользкой металлочерепице. Сруб заскрипел так, будто вот-вот развалится, но все-таки устоял, совершил медленный балетный пируэт, и течение поволокло его дальше.

Ему не хотелось больше об этом говорить.

Жжение в ободранных кровоточащих ладонях почти невыносимо.

— Почему тебя не выпустили под залог? Хищник засмеялся.

Подумать только – держится! Вот был бы горд Йельмар Нильссон.

— Потому что они думают, что я изнасиловал одну официантку, а потом зарезал ее ножом.

Держится, мать его в дупло… – сказал бы Йельмар. – Глянь-ка – не развалился. Держится, так его в душу.

Неужели все в тюрьме считают себя невиновными? Все это время, лежа на койке, Питер убеждал себя, что у него нет ничего общего со всеми остальными в тюрьме округа Графтон. А оказалось, что это не так.

Течение стало заметно быстрее. Ловиса, то и дело оскользаясь на мокром кровельном железе, кое-как добралась до конька, уселась верхом и вытащила из ладони сантиметровую занозу – наверное, в панике хваталась за неоструганные доски чернового потолка.

Неужели Джордан тоже об этом думал, слушая его?

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!

Призыв прозвучал так тихо, так тоскливо и одиноко, что Ловиса замолчала и чуть не заплакала.

— Ты меня слышишь? — спросил Хищник.

Бессмысленно. Ни единого человека на берегу. Никто не машет в ужасе руками, не хватается за мобильный телефон.

Питер лег обратно на койку, не сказав ни слова. Он повернулся лицом к стене и сделал вид, что не слышит, как сосед пытался снова и снова заговорить с ним.

А это что… кусок пронзительно желтой ткани с равнодушно вспыхивающими катафотами. Почему-то плывет быстрее, чем ее дом… о господи… выше воротника шея, в воде колеблются длинные светлые волосы. А лицо… лицо опущено в воду, точно изучает что-то там, в глубине.



Утопленник медленно проплыл мимо. Ловиса успела различить логотип на спине: Ваттенфаль.

Первое, что опять поразило Патрика, было то, насколько моложе судья Корниер выглядела за пределами зала суда. Она открыла дверь в джинсах и со стянутыми в хвост волосами, вытирая руки кухонным полотенцем. Джози стояла прямо у нее за спиной, с тем же безжизненным взглядом, который он уже не один десяток раз видел у других жертв. Джози была важной частью головоломки, поскольку только она видела, как Питер застрелил Мэттью Ройстона. Но в отличие от остальных жертв, у Джози была мать, которая знала все сложности юридической системы.

Господи, Господи… помоги мне, Господи… помоги мне…

— Судья Корниер, — сказал он. — Джози. Спасибо, что позволили мне прийти.

Судья смотрела на него.

— Это напрасная трата времени. Джози ничего не помнит.

— При всем уважении к вам, госпожа судья, я должен услышать это от самой Джози.

Он уже внутренне приготовился к возражениям, но судья отошла, пропуская его в дом. Патрик осмотрел гостиную — антикварный столик с вьющимся растением, разложившим свои стебли по его поверхности. Со вкусом подобранные пейзажи на стенах. Его собственная квартира напоминала временную стоянку, царство грязного белья, старых газет и просроченной еды, где он проводил несколько часов между сменами.

Он повернулся к Джози.

— Как голова?

— Все еще болит, — сказала она так тихо, что Патрику пришлось напрячься, чтобы это услышать.

Он опять повернулся к судье:

— Мы можем где-нибудь поговорить несколько минут?

Она провела их на кухню, которая выглядела точно так же, как та кухня, которую Патрик представлял себе, когда мечтал о том, где он должен был бы находиться сейчас. Шкафчики вишневого дерева и много солнечного света, проникающего через огромное окно, а на столе миска с бананами. Он сел напротив Джози, ожидая, что судья пододвинет стул, чтобы сесть рядом с ней. Но, к его удивлению, она осталась стоять.

— Если я вам понадоблюсь, — сказала она, — я наверху.

Джози испуганно посмотрела на нее.

— А ты не можешь просто посидеть?

На секунду Патрик заметил, как что-то зажглось в глазах судьи — желание? сожаление? — но оно исчезло прежде, чем он смог подобрать название.

— Ты же знаешь, что не могу, — мягко сказала она.

У Патрика не было своих детей, но он был уверен, что, если бы его ребенок оказался настолько близко к смерти, ему было бы нелегко выпустить его из поля зрения. Он не знал точно, что происходит между матерью и дочерью, но решил не вмешиваться.

— Я уверена, что детектив Дюшарм постарается не причинить тебе боли, — сказала судья.

Это было отчасти пожелание, отчасти предупреждение. Патрик кивнул ей. Хороший полицейский делает все возможное, чтобы служить и защищать, но когда речь идет о ком-то, кого ты знаешь, все немного по-другому. Ты делаешь несколько лишних звонков, стараешься уделить как можно больше времени этому делу. Патрик пережил это на собственном опыте много лет назад со своей подругой Ниной и ее сыном. Он не знал Джози Корниер лично, но ее мать имела отношение к сфере применения закона — черт, она была на высшей ступени, — и поэтому ее дочь заслуживала особого отношения.

Он смотрел, как Алекс поднимается по лестнице, а потом вынул блокнот и карандаш из кармана куртки.

— Итак, — начал он. — Как дела?

— Послушайте, не обязательно притворяться, что вас это волнует.

— Я не притворяюсь, — сказал Патрик.

— Я вообще не понимаю, зачем вы пришли. Никто не скажет вам ничего такого, что сможет сделать этих детей менее мертвыми.

— Это правда, — согласился Патрик, — но прежде чем мы сможем судить Питера Хьютона, нам необходимо точно знать, что произошло. К несчастью, меня там не было.

— К несчастью?

Он опустил глаза.

— Мне иногда кажется, что легче быть тем, кто пострадал, чем тем, кто мог бы это предотвратить.

— Я там была, — сказала Джози, дрожа. — И не смогла это предотвратить.

— Это не твоя вина, — сказал Патрик.

Тут она подняла на него глаза, словно ей хотелось в это верить, но она знала, что он ошибается. И кто такой Патрик, чтобы убеждать ее в обратном? Каждый раз вспоминая, как он несся сломя голову в Стерлинг Хай, он представлял, что могло бы случиться, будь он в школе, когда туда пришел стрелявший Если бы он обезоружил его до того, как кто-либо пострадал.

— Я ничего не помню о выстрелах, — сказала Джози.

— Ты помнишь, как была в спортзале?

Джози покачала головой.

— А как бежала туда с Мэттом?

— Нет. Я даже не помню, как встала утром и добиралась в школу. Словно в голове какой-то пробел.

Из разговоров с психологами, работавших с жертвами, Патрик знал, что такая реакция совершенно нормальна. Амнезия — это один из способов, с помощью которых сознание защищается от воспоминаний, которые могут сломить человека. Наверное, он даже хотел бы, чтобы ему повезло так же, как и Джози, чтобы все, что он видел, исчезло.

— А Питер Хьютон? Ты его знала?

— Все его знали.

— Что ты имеешь в виду?

Джози пожала плечами.

— Его нельзя было не заметить.

— Потому что он отличался от остальных?

Джози на мгновение задумалась.

— Потому что он не пытался быть таким, как все.

— Ты встречалась с Мэттью Ройстоном?

Глаза Джози сразу же наполнились слезами.

— Ему нравилось, чтобы его называли Мэтт.

Патрик потянулся за бумажной салфеткой и передал ее Джози. — Мне очень жаль, что с ним такое случилось, Джози. Она опустила голову.

— Мне тоже.

Он подождал, пока она вытрет слезы, высморкается.

— Ты знаешь, почему Питер мог не любить Мэтта?

— Люди часто смеялись над ним, — сказала Джози. — Не только Мэтт.

«А ты?» — подумал Патрик. Он видел школьный альбом» изъятый при обыске в комнате Питера, видел обведенные фотографии ребят, которые стали жертвами, и тех, которые не пострадали. На это было много причин — начиная с того, что Питеру не хватило времени, и заканчивая тем, что на самом деле найти и убить тридцать человек в школе, где учится тысяча, оказалось сложнее, чем он представлял. Но из всех мишеней, которые Питер обозначил в альбоме, только фотография Джози была вычеркнута, словно он передумал. Только под ее лицом печатными буквами было написано: «ПУСТЬ ЖИВЕТ».

— Ты знала его лично? Может, посещали вместе какие-то занятия?

Она покачала головой.

— Я работала вместе с ним.

— Где?

— На ксероксе в центре. — Вы ладили?

— Не всегда, — ответила Джози.

— Почему?

— Он однажды поджег там бак для мусора, а я его выдала. После это его выгнали.

Патрик что-то пометил в своем блокноте. Почему Питер решил сохранить ей жизнь, если у него были все причины ненавидеть ее?

— А до этого? — спросил Патрик. — Можно сказать, что вы были друзьями?

Джози аккуратно сложила салфетку, которой вытирала слезы, в треугольник, потому в еще один — поменьше. Потом еще в один.

— Нет, — ответила она. — Мы не были друзьями.



Женщина рядом с Лейси была одета в клетчатую фланелевую рубашку, от нее разило табачным дымом, а во рту не хватало большинства зубов. Едва взглянув на юбку и блузку Лейси, она спросила:

— Впервые здесь?

Лейси кивнула. Они сидели вплотную друг к другу в длинной комнате на составленных в длинный ряд стульях. Перед ними на полу пробегала красная разделительная полоса, а за ней шел второй ряд стульев. Заключенные и посетители сидели, словно зеркальные отражения, разговаривая как можно быстрее. Сидящая рядом женщина улыбнулась.

— Вы привыкнете, — сказала она.

Раз в две недели Питера мог навестить один из родителей, на один час. Лейси пришла с полной корзиной домашних пончиков и пирожков, журналов и книг, того, что, по ее мнению, могло помочь Питеру. Но охранник, который осматривал вещи перед свиданием, все конфисковал. Никакой выпечки и никаких книг и журналов без разрешения работников тюрьмы. Бритоголовый мужчина с руками, до плеч укрытыми татуировками, направился к Лейси. Она передернулась, ей показалось, что у него лбу наколота свастика.

— Привет, мам, — пробормотал он, и Лейси увидела, как глаза женщины отбрасывают и татуировки, и бритый череп, и оранжевую одежду, чтобы увидеть своего маленького мальчика, который ловил головастиков в луже на заднем дворе.

«Каждый человек, — подумала Лейси, — это чей-то ребенок».

И поймала себя на том, что даже мысленно не облекает молитву в слова. Можно ли считать такую молитву молитвой?

Ее ковчег все больше удалялся от берега. Никак не доплыть. Сплошная каша из перегнивших листьев, грязной пены, сломанных веток… Угоди она в воду, не продержится и пяти минут, умрет от переохлаждения. И она, и ребенок… Господи, Господи… что делать?

Она отвела глаза от этой долгожданной встречи, и увидела, как в комнату свиданий ввели Питера. На секунду ее сердце остановилось — он очень похудел, а глаза за стеклами очков казались абсолютно пустыми, — но она тут же придавила все свои чувства и подарила ему ослепительную улыбку. Она делала вид, что ее нисколько не волнует, что ее сын в тюремной одежде, что ей пришлось бороться в машине с приступом паники, когда она въехала на тюремную стоянку, что она спрашивает, достаточно ли хорошо сына кормят, в окружении торговцев наркотиками и насильников.

Грести. Другого выхода нет. Но как грести, если у тебя не лодка и даже не баржа, а целый дом? Ну если не грести, то как-то управлять. Попробовать прибиться к берегу. Раздобыть хоть какое-то подобие весла. Но где? На крыше тонущего дома? У нее нет ничего, кроме ее собственных окровавленных рук.

Поплевала на ладони и кое-как приладила свисающие лоскуты кожи на кровоточащие ссадины, жжение как будто немного стихло.

— Питер, — сказала она, обнимая его. Не сразу, но он ответил на ее объятия. Она прижалась лицом к его шее, как делала, когда он был маленьким, и подумала, что готова его съесть, но запах его стал другим. На мгновение она позволила себе подумать, что все это — кошмарный сон, что в тюрьме не Питер, а чей-то чужой несчастный ребенок, но потом поняла, что же изменилось. Здесь он пользовался другими шампунем и дезодорантом, запах этого Питера был более резким.

Ловиса зажмурилась. По телу прокатилась волна озноба.

Вдруг она почувствовала, как ее похлопали по плечу.

Это, наверное, смерть. Смерть уже поселилась в ее теле. Ледяной каменный истукан, вроде химер на парижском соборе. Рогатый, терпеливый стервятник, никуда не торопится. Ждет, пока она окончательно ослабеет, и можно приступать к пиршеству.

— Мэм, — сказал охранник, — вам придется от него отойти.

«Если бы это было так легко», — подумала Лейси.

Вздрогнула и огляделась. Мокрое, скользкое, притворяющееся черепицей черное железо. Пошарила по карманам джинсов – ключи от машины, почти пустая гильзочка губного бальзама, скомканная квитанция из магазина. В куртке бумажник, вечная идиотская смесь наличных и целого набора карточек, из которых она пользовалась в лучшем случае двумя. Лампочка от велосипедного фонаря – так и лежит. Перегорела несколько дней назад, а на заправке такой же не нашлось. Открытая пачка одноразовых носовых платков.

Они сели по разные стороны красной линии.

Ни ножа, ни зажигалки, ни хотя бы остатка шоколадной плитки.

— Как ты? — спросила она.

А что может предложить ковчег? Листы металлочерепицы закреплены сотнями кровельных саморезов, нечего и думать снять их без инструментов. Ловиса наклонилась и заглянула в дыру, оставшуюся от провалившейся трубы. Слишком узкая, вряд ли удастся в нее пролезть. Виден кусок пола, на котором лениво плещется вода.

— Все еще здесь.

Она осторожно поползла по коньку к фасаду, вцепилась в штырь телевизионной антенны и свесилась вниз. Мансардное окно совсем близко, но козырек крыши выступает чуть ли не на полметра. Ни за что не удастся так изогнуться.

То, как он это сказал — словно рассчитывал, что к этому времени все должно было измениться, — заставило Лейси содрогнуться. Она почувствовала, что он говорит не о залоге, а о другой альтернативе — о том, что Питер может себя убить, — ей думать не хотелось. Она почувствовала, как сжалось горло, и сделала то, что пообещала себе не делать: она заплакала.

Дом опять резко накренился. Антенну вырвало из рук, и Ловиса еле успела ухватиться за козырек крыши. Глухой мощный удар – поваленная сосна врезалась в стену, как таран. Тщательно выведенные Йельмаром углы сруба заскрипели и немного перекосились. Может, показалось, но показалось или не показалось – дом устоял, не развалился. Сухой треск ломаемых веток – странно слышать в этом насквозь промокшем мире. Наконец ствол оторвало от дома. Он некоторое время плыл совсем рядом, и у Ловисы даже мелькнула мысль: прыгнуть в воду, оседлать ствол и попробовать руками подгрести к берегу. Или взяться за него руками и отталкиваться ногами, как в брассе…

— Питер, — прошептала она, — почему?

— Полиция приходила домой? — спросил Питер. Лейси кивнула. Казалось, с тех прошло столько времени.

Но она прекрасно знала, чем это кончится. Через пару минут холод скует мышцы до полной неподвижности. Она попросту замерзнет. А вместе с ней и ребенок. Слава богу, он лежит у нее в животе, а там-то уж наверняка тепло.

— Они заходили в мою комнату?

Неужели ничего нельзя придумать?

— У них был ордер…

Нет. Ничего придумать нельзя. Ничего, ничего, ничего…

— Они забрали мои вещи? — воскликнул Питер, впервые выказав ей какие-то эмоции. — Вы позволили им взять мои вещи?

И только когда она в седьмой раз подряд повторила это звучащее как приговор “ничего”, пришла мысль. Ловиса изогнулась и опять что было сил ухватилась за антенну.

— А зачем тебе все это было нужно? — прошептала она. — Эти бомбы. Пистолеты…

— Ты не поймешь.

Глава 20

— Так объясни мне, Питер, — сказала она скорбно. — Заставь меня понять.

– Туда нельзя, – предостерег Барни Лундмарк. – Даже не думай.

— Я не смог тебе этого объяснить за семнадцать лет, мама. Почему же сейчас что-то должно измениться? — Его лицо передернулось. — Я даже не понимаю, зачем ты пришла.

Как же. Так она и послушалась. Ее сжатые кулаки вычерчивали в воздухе странный узор, похожий на сигналы с корабля.

— Чтобы увидеть тебя…

Еле заметная в облаке водяных брызг фигурка на разрушенной дамбе тоже машет в ответ.

— Тогда посмотри на меня! — закричал Питер. — Почему же, черт возьми, ты на меня не смотришь?

– Даже не думай туда плыть, – повторил Барни, постаравшись взять себя в руки. – Утонешь сразу.

Он обхватил голову руками и, всхлипнув, опустил плечи.

Девушка сделала еще один шаг к бурлящему порогу – шаг к смерти. Как еще назвать? Он обхватил ее и прижал к себе. Ладонь пришлась как раз на грудь. Даже под рабочим комбинезоном ни с чем не спутаешь – волнующе мягкая и в то же время упругая девичья грудь.

Лейси поняла, что настал решающий момент: ты смотришь на незнакомца перед собой и решаешь раз и навсегда, что это не твой сын, либо решаешь, что будешь искать то немногое, что осталось от твоего ребенка в том, кем он стал.

Но для матери это не такой уж и сложный выбор.

– Тебе нечего меня бояться, – ласково произнес Барни. – Я ничего плохого тебе не сделаю.

Кто-то утверждает, что чудовищами не рождаются, а становятся. Люди могут говорить, что она плохая мать, вспоминать моменты, когда она испортила Питера, проявив излишнюю мягкость или строгость, холодность или заботу. В Стерлинге до самой ее смерти будут обсуждать, что же она сделала не так со своим сыном, но как насчет того, что она сделала для него? Легко гордиться ребенком, который учится на «отлично», побеждает в конкурсах, ребенком, которым мир уже восхищается. Но настоящий характер проявляется тогда, когда ты можешь найти, за что любить своего ребенка, хотя все остальные его ненавидят. А если то, что она сделала или не сделала для Питера, вовсе не главное? А если главное то, как она поведет себя начиная с этого момента?

Она вздрогнула. Руки замерли в воздухе в странном, неестественном положении. Будто деревце с сучьями.

Она перегнулась через красную линию и обняла Питера. Ей было плевать, можно это делать или нет. Охранник мог подойти и оттянуть ее от него, но пока этого не произошло, Лейси не собиралась выпускать сына из своих объятий.

– Мы ничем не можем помочь, – заставляя себя не кричать, добавил Барни. – Не можем, сообрази ты наконец. Я тебя понимаю, но мы не можем спасти твою подружку. Тут ничего не поделаешь. Так что сядь и успокойся.



Решив больше не церемониться, он насильно усадил ее на мокрую землю. Она охнула – видно, ребро он ей все-таки сломал. Сел рядом и приобнял за плечи – со стороны они, должно быть, напоминают влюбленную пару – дружеский, немного покровительственный жест.

По записи камеры слежения в столовой ученики несли подносы с едой, делали домашнее задание, разговаривали, когда в зал вошел Питер с оружием в руках. Послышались выстрелы, какофония криков. Включилась пожарная сигнализация. Когда все начали бежать, он выстрелил снова, и на этот раз две девочки упали. Остальные ученики топтали их, пытаясь спастись.

Она судорожно всхлипнула.

Когда в столовой никого, кроме Питера и жертв, не осталось, он пошел между столами, глядя на свою работу. Он прошел мимо парня, лежавшего в луже крови на книге, но остановился, чтобы подобрать плеер, оставленный на столе, и вставил в уши наушники, прежде чем выключить его и положить на место. Он перевернул страницу открытой тетради. А потом сел за стол, где стоял поднос с нетронутым обедом, и положил рядом оружие. Он открыл коробку с хлопьями и высыпал их в одноразовую миску. Добавил содержимое пакета с молоком и съел все до последней ложки, потом опять встал, взял пистолет и вышел из столовой.

– Была бы лодка, – вслух размышлял Барни. – Любая, хоть самая разнесчастная весельная посудина… и несколько сот метров каната. Закрепили бы канат на берегу и сплавили к ней лодку. Но плыть – даже не думай. Верная смерть.

Это было самое страшное, жуткое зрелище, которое Патрику приходилось видеть за всю жизнь.

Похоже, прислушалась. Он даже почувствовал некоторую гордость. Мать хотела, чтобы он стал проповедником. Пошел бы по этой линии – глядишь, и жизнь сложилась бы по-другому. Помогал бы растерянным и отчаявшимся прихожанкам развязывать жизненные узлы.

Он посмотрел на вермишель быстрого приготовления, которую заварил себе на ужин, и понял, что аппетит пропал. Отставив миску на стопку старых газет, он отмотал пленку назад и заставил себя посмотреть на это еще раз.

С чудовищным плеском в воду свалился фрагмент бетонной оболочки. Островок, где оказалась ее подруга, становился все меньше, и далекая фигурка опять начала махать руками – улететь, что ли, собралась? Барни физически ощущал охвативший девушку рядом с ним смертельный ужас. Как электрический ток он передавался через загрубевшую кожу ладони, через мышечный панцирь, через фаланги кисти.

Когда зазвонил телефон, он снял трубку, но все еще был занят происходящим на экране.

– Ничего не можем сделать… сделать ничего не можем, – повторял он, как мантру. – Сама понимаешь: ничего не можем сделать.

— Да.

Она достала мобильник. Трясущимися пальцами извлекла аккумулятор, обтерла, подула, вставила на место – никакого результата. С чего бы ему ожить? Как не работал, так и не работает.

— И тебе привет, — сказала Нина Фрост.

Услышав ее голос, он обмяк. Старые привычки долго умирают.

– Если бы не сперла мой телефон, я бы тебе его одолжил. – Барни со злостью вспомнил нанесенную обиду. – Могла бы позвонить подружке.

— Извини. Просто я занят.

— Могу себе представить. Об этом говорят во всех новостях. Как ты справляешься?

Вечная история с бабами. Натворят черт-те что, а ты потом исправляй.

— Сама знаешь, — ответил он, хотя на самом деле имел в виду, что не спит ночами, что, едва закрыв глаза, видит лица погибших, что у него полно вопросов, которые он точно забыл задать.

– Это был мой личный телефон! Поняла? Личный! Несколько тысяч крон, а ты его чуть не в унитаз спустила.

— Патрик, — сказала она, потому что была его старым другом и знала его лучше, чем кто-либо, включая его самого. — Не вини себя.

Девушка до сих пор не произнесла ни слова, и это раздражало его еще больше. Могла хотя бы извиниться. Они думают, раз ты мужик – значит, они в своем праве вытворять что хотят. Только потому, что ты мужик. Он ей, можно сказать, жизнь спас четверть часа назад, а она молчит как рыба.

– Две тысячи. Самое малое – две. У тебя деньги есть с собой?

Он опустил голову.

Она отрицательно покачала головой. Механически, как китайский болванчик. Что ж… не глухая, по крайней мере.

– А цепочка на шее? Золотая или как? Давай хоть цепочку в залог – получишь обратно.

— Это случилось в моем городе. Разве я могу не винить себя? — Если бы у тебя был видеотелефон, я бы смогла точно сказать, что ты выбрал: власяницу или костюм супергероя.

Фигурка в пелене дождя продолжала размахивать руками. Даже удивительно, как этот с каждой минутой уменьшающийся бетонный островок все же выдерживал свирепый напор взбесившейся воды. Но что они могут сделать? Ровным счетом ничего.

— Это не смешно.

– Цепочка, – напомнил Барни, протянул мокрую ладонь и погладил мягкую, шелковистую кожу на шее. И что?

— А я и не смеюсь, — согласилась она. — Но ты же понимаешь, что его точно посадят. Что у тебя есть? Тысяча свидетелей?

Отшатнулась и зашипела, как кошка. Неужели она ей так дорога, эта цепочка? Память о каком-нибудь любовнике?

— Где-то так.

– Тогда деньги. Две тыщи.

Нина замолчала. Патрику не нужно было ей — женщине, для которой горькое сожаление стало спутником жизни, — объяснять, что посадить Питера Хьютона в тюрьму недостаточно что Патрик не успокоится, пока не поймет, почему Питер это сделал.

Девушка попыталась вырваться, но Барни крепко ухватил ее за руку и ущипнул. Разозлился еще сильнее. Ну нет, такого прощать нельзя. Она что – вообще не собирается компенсировать ему потерю? Хотя бы извинилась, выказала уважение. Но нет, как же – ни до кого другого ей и дела нет, даже если тот, другой, спас ей жизнь. На первом месте, разумеется, она сама. Она, она и только она. И эта идиотка-подружка на тающем острове. А все остальные – да плевать им с высокой кучи. Девки держатся друг за друга, и парню остается тащиться за ними и платить.

Чтобы иметь возможность предотвратить это в следующий раз.



Ущипнул довольно сильно, пальцы у него дай бог каждому. Наверняка синяк будет – и что? Заслужила. Сама виновата.

Из отчета ФБР, предоставленного специальными агентами, изучавшими случаи стрельбы в школах всего мира:

Девушка вырвалась – ни за что бы ей не вырваться, если б кожа не была такая скользкая от грязи и дождя. Отскочила, неожиданно подняла ногу и заехала ему в челюсть грязным сапогом. Но Барни ловкости не занимать – перехватил ногу, опрокинул мерзавку и навалился на нее всей своей немалой тяжестью.


Среди стрелявших мы отметили похожие ситуации в семье. Часто у стрелявших либо напряженные отношения с родителями, либо родители, которые не обращают внимания на патологии в развитии. В таких семьях не хватает близких отношений. Также не ограничивается время просмотра телевизора или игры на компьютере, иногда имеется доступ к оружию.
В школе со стороны стрелявших мы отметили склонность к отстранению от учебного процесса. Школа же сама по себе склонна допускать неуважительное отношение, демонстративную несправедливость наказаний и явное предпочтение, отдаваемое учителями и другими работниками некоторым ученикам.
Стрелявшие чаще всего имеют свободный доступ к просмотру фильмов о жестокости, телевидению, видеоиграм; употребляют наркотики и алкоголь; имеют группу друзей за пределами школы, которые поддерживают такое поведение.
Кроме того, прежде чем совершить акт насилия, происходит утечка информации — намеки на то, что что-то должно произойти. Намеки могут делаться в форме стихов, сочинений, рисунков, интернет-рассылок или угроз, как личных, так и заочных.
Несмотря на все общие черты, описанные выше, мы предупреждаем, что этот отчет нельзя использовать для составления анкет, позволяющих определить потенциальных стрелков, в руках средств массовой информации это может привести к тому, что под подозрением окажутся многие ученики, не склонные к насилию. На самом деле, у огромного количества подростков, которые никогда не совершат насилия, будут наблюдаться некоторые из указанных характеристик.


– Значит, долг отдавать не хочешь? Ничего не хочешь? Да еще лягаешься, как кобыла? И взамен ничего? Цепочку пожалела?

Барни стер с ушибленной щеки мокрую, липкую глину. Хорошо. Так тебе это не пройдет. Я научу тебя благодарности… воспитание всегда на пользу.

Льюис Хьютон был человеком привычки. Каждое утро он просыпался в 5:35 и занимался на беговой дорожке в подвале. Потом принимал душ, съедал на завтрак миску кукурузных хлопьев, просматривая газетные заголовки. Он носил один и тот же плащ, независимо от того холодно или жарко было на улице, и парковался на одном и том же месте на стоянке возле колледжа.

Он опрокинул ее на спину. Теперь, когда он принял решение, дело шло на удивление легко. Она трепыхалась, как курица, пока он снимал с нее штаны, расстегивал, чуть не отрывая, кнопки и стягивал с себя джинсы. Хрен с ней, с твоей цепочкой. Зачем она мне? Я не вор и не грабитель. Но заплатить ты должна. Хоть какая-то благодарность человеку, который пришел тебе на выручку, мало того – спас твою жалкую жизнь.

Однажды он пытался математически выразить влияние рутины на счастье, но в расчетах произошел интересный поворот: количество удовольствия, доставляемого привычными действиями, возрастало или уменьшалось в зависимости от личного отношения к переменам. Или — как сказала бы Лейси: «По-человечески говоря» — на каждого человека, который, как он сам, предпочитал идти по накатанной колее, найдется тот, которому это покажется невыносимым. В таком случае коэффициент комфорта становится отрицательным числом, а значит, совершение привычных действий сделает человека несчастным.

Глава 21

Он считал, что именно так и было в случае Лейси, которая слонялась по дому, словно была здесь впервые, и не выносила даже мысли о том, чтобы вернуться на работу. «Как ты можешь требовать от меня думать сейчас о чужом ребенке?» — возражала она.

Нестройное журчание воды временами звучало почти как ангельский хор, отдаваясь в ушах многократным гармоническим эхом.

Она настаивала на том, что они должны что-то предпринять, но Льюис не знал, что можно было сделать. И поскольку он не мог ничего сделать ни для своей жены, ни для сына, то решил, что не остается ничего другого, как успокоиться самому. Просидев пять дней, после того как Питеру выдвинули обвинение, дома, однажды утром он встал, собрал свои бумаги, позавтракал хлопьями, просмотрел газету и отправился на работу.

Потом стало потише – или показалось? Лена Сунд открыла глаза и обнаружила, что втиснута в развилку сучьев, как обезьяний детеныш. А береза, на которую она в панике взобралась, превратилась в сосну. Как это могло случиться? Белая береста погрубела и обросла темно-оранжевой чешуей. Несомненно, сосна, причем молодая, иначе не прогибалась бы так под ее тяжестью. С веток, с хвои, с неба – отовсюду капает вода. Голова раскалывается до того, что вот-вот вырвет. Мигрень… опять мигрень. Смахнула воду с ресниц – на пальцах кровь. Откуда? Вот оно что… нет, не мигрень. Ударилась головой. Наверняка очень сильно. Представила глубокий кратер на темени. А может, и на лбу. А может, даже и не кратер – дыра. Пробитый череп.

По дороге он размышлял над формулой счастья. Один из принципов его открытия — «С = Р/О», или счастье равняется реальности разделенной на ожидания — основывался на том факте, что у человека всегда есть какие-либо ожидания. Дру. гими словами, «О» — это действительное число, поскольку на ноль делить нельзя. Но в последнее время он начал сомневаться в правдивости этого уравнения. Математика может многое доказать. Ночами, когда он не мог уснуть и смотрел в потолок, зная, что жена рядом тоже только делает вид, что спит, Льюис постепенно пришел к выводу, что человека можно довести до состояния, когда он от жизни не ждет абсолютно ничего. Поэтому ты не плачешь, когда теряешь первого сына. А когда твой второй сын попадает в тюрьму за массовое убийство, тебя это не шокирует. Можно делить на ноль, в тех случаях когда образовывается пропасть там, где раньше было твое сердце.

Руки сиреневые от холода, сведены судорогой, даже выпрямить пальцы не удается. Как старые, плохо вымытые кисти с засохшей до каменного состояния краской. На тыльных сторонах ладоней царапины, будто на нее набросилась взбесившаяся кошка.

Едва войдя на территорию колледжа, Льюис почувствовал себя лучше. Здесь он не был отцом преступника, никогда не был. Он был Льюисом Хьютоном, преподавателем экономики. Здесь он все еще был на высоте и не должен был просматривать ход своего исследования, пытаясь понять, с какого момента все пошло не так, как нужно.

Льюис достал из портфеля пачку бумаг, когда в открытую дверь заглянул заведующий кафедры экономики. Хью Маккуери был большим человеком — студенты за спиной называли его Большой-и-Волосатый, — который с удовольствием согласился на этот пост.

Не успела подумать про кошку, увидела змею. Черный, мускулистый жгут прямо над ней, в каком-нибудь метре. Гадюка. Точно не уж – у ужей нет таких зигзагообразных, напоминающих граффити полос на спине. Сначала Лене показалось, что змея мертвая, но почти мгновенно поняла – ошиблась. Вроде бы безвольно свисающая голова выписывает почти незаметные высматривающие петли, на кончике носа повисла крупная дождевая капля, сверкающая водяная линза, а в ней в миниатюре отражается окружающий мир.

— Хьютон? Что вы здесь делаете?

Конечно, в это время года змеи впадают в спячку. Лежала, наверное, свернувшись в какой-нибудь каменной крипте, и ее смыло. Гадюка, так же как и она сама, спасается от гибели. Уцепилась за ветку и кое-как заползла на эту березу… эту сосну.

— Насколько я знаю, колледж все еще платит мне зарплату, — ответил Льюис, пытаясь шутить. Он никогда не умел шутить или рассказывать анекдоты. Он всегда случайно рассказывал окончание анекдота слишком рано.

Лена похолодела от страха. Как загипнотизированная, смотрела на качающуюся головку. Не сразу дошло: ядовитая змея бессильна ей навредить. Гадюку защемил треснувший сук.

Хью вошел в кабинет.

Страх постепенно ушел, мышцы расслабились. Подумать только – даже в таком отчаянном положении можно выдохнуть с облегчением. Со смешанным чувством брезгливости и остывающего ужаса посмотрела на опасно и часто дергающийся вымпел раздвоенного языка.

— Господи, Льюис. Я не знаю, что сказать. — Он замолчал.

Тварь знает, что я рядом. Она меня запеленговала.

Льюис не винил Хью; Он и сам не знал, что говорят в таких случаях. Бывают открытки с надписями на случай тяжелой утраты, смерти любимого животного, увольнения с работы, но, похоже, никто не смог бы подобрать правильные слова для того, чей сын недавно убил десять человек.

Лена, не сводя глаз со змеи, начала выламывать сук.

— Я хотел позвонить вам домой. Лиза даже хотела принести вам обед или еще что-то. Как там Лейси?

Льюис поправил очки на переносице.

– Там-та-ра-ра-там-там, там та-ра-ра там, – сама не зная зачем, напевала она. – Имсе-Вимсе шпиндель…

— Ну, — протянул он, — сам понимаешь. Мы стараемся жить нормальной жизнью, насколько это возможно.

Наверное, посчитала, что песенка про паучка Имсе-Вимсе должна усыпить бдительность этого не менее ядовитого создания.

Сук никак не отламывался. Лена терпеливо крутила его то в одну, то в другую сторону, пока не сдались грубые белые волокна. И начала колотить змею. Та уворачивалась и с тихим грозным шипением показывала длинные ядовитые зубы. Но Лена как одержимая продолжала махать своей палицей, попадая один раз из десяти.

Сказав это, он представил свою жизнь в виде графика. Прямая нормальной жизни тянулась и тянулась, приближаясь к нулю, но так и не пересекая ось.

Гадина должна умереть.

Хью сел напротив Льюиса — на то место, где обычно сидели студенты, которым нужна была дополнительная консультация.

Сосенка качалась, и Лене никак не удавалось нанести по-настоящему прицельный удар. Кончилось тем, что один из ударов пришелся по треснувшему суку. Змея выскользнула из расщелины и полетела вниз, упруго и хлестко, как плеть, ударив ее по сапогу.

— Льюис, возьми отпуск, — сказал он.

И тут же исчезла.

— Спасибо, Хью. Я ценю твою заботу. — Льюис поднял глаза на написанное на доске уравнение, которое пытался решить. — Но сейчас мне действительно очень нужно быть здесь. Это отвлекает меня от мыслей о необходимости быть там.

Лена долго вглядывалась в грязно-рыжую пенящуюся воду – ни следа.

Взяв кусок мела, Льюис начал выводить на доске длинные аккуратные ряды цифр, и это его успокаивало.

Он понимал, что существует различие между тем, что делает тебя счастливым, и тем, что не делает. Фокус состоял в том, чтобы убедить себя, что это одно и то же.

Руки совершенно онемели. Она начала их растирать. Довольно долго – пока не почувствовала, как в ладони вонзились тысячи иголок, будто прикоснулась к обнаженным полюсам батарейки. Неуклюже, еще не совсем доверяя проснувшимся рукам, попробовала спускаться. С ветки на ветку – перерыв: понять, крепка ли следующая.

Хью опустил ладонь на руку Льюиса, остановив ее посреди уравнения.

Осторожно погрузила сапог в воду. Держась за нижнюю ветку, проверила глубину. Выше колена. Ледяная вода тут же залила сапог, но дно есть. Есть! Меньше метра. Постояла немного, не отпуская ветки, – а вдруг гадюка притаилась где-то рядом, только и ждет, чтобы ужалить.

— Наверное, я неправильно выразился. Нам нужно, чтобы ты взял отпуск.

Но нет. Не ужалила. Наверняка унесло течением. Справа и слева вода, непривычная к новому руслу, закручивала маленькие водовороты. Солома и мелкие щепки, недолго повертевшись в беспощадной воронке, бесследно исчезали.

Льюис уставился на него.

Лена все еще держалась за дерево: течение очень сильное, как бы и ее не унесло, как змею. Наконец решилась, опустила вторую ногу, потопталась, проверяя равновесие, и, держа руки наготове, отпустила ствол. Дна в мутной закручивающейся воде, само собой, не видно, нужно на каждом шагу проверять брод на ощупь. Несколько раз чуть не упала, приходилось то и дело хвататься за оказавшееся рядом дерево или куст. Весь лес по колено в воде, пейзаж совершенно неузнаваемый. Мелькнула мысль – наверное, это жуткое наводнение поглотило всю землю. Библейский потоп. И в мире осталась она одна. Как Ной. Только в одиночестве и без спасительного ковчега.

— Ах да, понимаю, — ответил он, хотя ничего не понимал. Если Льюис хотел отделить свою работу от домашних проблем, то почему колледж не делает то же самое?

Нет. Все же не всю землю. Вон там холм, и туда вода не достает.

Хотя…

По-прежнему очень осторожно, робкими выпадами ноги пробуя каждый шаг, добрела до суши и, задыхаясь, присела на кочку. Голени… должно быть, именно так чувствуют себя ледяные скульптуры на зимних выставках. Стянула сапоги и с отвращением вылила мутную холодную жижу.

Возможно, он неправ. Если ты не уверен в решениях, которые принимаешь как отец, разве можно не обращать внимания на слабые места своих теорий с той же уверенностью, которая была у тебя как у профессионала? Или такие решения будут шаткими, как замок на песке?

Где она? Как определить? Привычное русло исчезло, ни единого знакомого ориентира. Лена не могла оторвать взгляд от бесчисленных водоворотов. Сусси, Линнея, Маделен… а остальные? Их больше нет. Смыло. Просто-напросто смыло, как смывают из ведра муравьев с веранды.

— Ненадолго, — сказал Хью. — Так лучше.

«Для кого?» — подумал Льюис, но ничего не сказал, пока не услышал, как Хью закрыл за собой дверь.

У нее закружилась голова. Представила, как жадно всасывает кровь селезенка, как резко падает давление. Лена резко наклонилась, как можно ниже опустила голову и зажмурилась. Только не потерять сознание, пусть мозгу достанется побольше крови. Потеряет сознание – конец. Замерзнет или утонет. Бессильно, как тряпичная кукла, легла на мокрую землю – еще хуже. Заставила себя натянуть сапоги, встала и открыла глаза.

Когда заведующий кафедрой ушел, Льюис опять взял мел. Он всматривался в уравнение, пока части не слились в одно целое. Тогда он начал яростно писать, как композитор, пальцы которого не поспевают за симфонией, звучащей в его голове. Как он раньше этого не понял? Всем известно — если разделить реальность на ожидания, получим коэффициент счастья Но если разделить ожидания на реальность, то получим не противоположность счастью. Льюис понял, что в результате получается надежда.

Гадюка! Она ее преследует…

Наступила на гадину и тут же пришла в себя: змея на глазах превратилась в безобидный сучок.

Чистая логика: предположим, реальность — это константа ожидания должны быть больше реальности, чтобы в результате получился оптимизм. С другой стороны, пессимист — это человек, чьи ожидания ниже реальности, дробь убывающей доходности. Человек устроен так, что это число приближается к нулю, но никогда не равняется ему, поскольку человек никогда не теряет надежду окончательно, при малейшем толчке она появляется вновь.

Сусси, Линнея, Маделен… а может, им удалось спастись, как и ей? Шанс есть… это же не взрыв, в конце концов. И не землетрясение. Земля же не разверзлась, не поглотила всех людей. Всех, кроме нее. Такого не может быть.