Глава 25

А насколько, собственно, прочен антенный кабель?

Ловиса Лаурин потянула за белый упругий шнур. Сначала проверила, хорошо ли он сидит в гнезде. Дернула раз, потом сильней, потом еще сильнее. Наверняка затягивают на совесть, всякое ведь бывает. Дождь, ветер, иногда даже шторма случаются.

Кабель спускается по фасаду к просверленному в оконной раме отверстию. Она потянула за другой конец – два-три метра, и стоп. Что-то в доме уперлось в раму. Может, подтащила к окну телевизор? Остается вопрос: выдержит ли этот пятимиллиметровый провод ее пятьдесят три килограмма? Что там внутри?

Она постаралась вспомнить. Многожильный провод – пучок тонких медных нитей, оплетенных металлической сеткой. Экранированный. Медь прочна и гибка. А что, если сложить вдвое? Примерилась – нет, вдвое не хватит. Вытянутая белая петля свисает чуть не до самой воды, но если вдвое – не хватит.

И само крепление на антенне – она, конечно, попробовала, довольно крепко, но все-таки пятьдесят три килограмма… Если оборвется, она рухнет в воду – и все. Верная смерть. Тот конец, в доме, тоже может не выдержать, но в таком случае надо попытаться забраться назад на крышу.

Но можно сделать и по-другому. Для надежности.

Ловиса обмотала стойку антенны кабелем – несколько раз, пока хватало длины перекинуть его над фигурными конструкциями антенны. Оставила запас – конец кабеля, подсоединенный к телевизору, должен быть свободным. Прикинула расстояние до окна, сделала петлю, чтобы поставить ногу. Подползла к краю конька и посмотрела вниз на грязную, закручивающуюся в воронки воду. В животе похолодело. Ей представилось, что страшно стало не ей, а ребенку в ее животе. Вспомнила всякие россказни: дескать, все, что происходит с матерью, обязательно повлияет на ребенка. Может превратиться в тролля. Или родится весь в шерсти и с хвостом. И с зубами. И не покормишь – откусит сосок, и все дела. Таких кормят сырым мясом. А ночью держат на цепи, как собак.

Взялась за кабель. Жесткий и скользкий. Попыталась унять дрожь, но где там…

Ловиса легла на живот и медленно, извиваясь, как угорь, короткими движениями поползла к краю. Ноги повисли в воздухе. Проверила, хорошо ли держит петля. Выдохнула, зажмурилась и, вцепившись что есть силы в кабель, оттолкнулась. Попыталась притормозить – если и удалось, то совсем чуть-чуть. Гладкий кабель жег руки, будто оболочку заменили наждачной шкуркой. Полет продолжался секунду, не больше. Петля больно дернула ногу – и мгновенное удивление: дом накренился под ее тяжестью. Или показалось? Нет, не показалось. Метра на два, не меньше. Вода совсем рядом.

Кабель слегка потрескивал – наверняка рвутся тонкие медные проводки, один за другим. Сейчас лопнет, и она полетит в воду… Мускулы инстинктивно напряглись, изготовились до последнего сопротивляться ледяным объятиям.

Но нет, не лопнул. Она висит в метре от окна. Теперь надо действовать быстро, нельзя слишком долго испытывать на прочность нить, на которой подвешена ее жизнь. Немного раскачалась и свободной ногой попыталась разбить окно. Неудачно – удар пришелся в раму, окно жалобно зазвенело, но устояло. От резкого движения ее закрутило, развернуло, и в этом вращении она не видела ничего, кроме взбесившейся реки. Одинокое существо, подвешенное на тонкой нити над ледяной преисподней.

Вращение замедлилось, остановилось, и смертельный вальс пошел в обратную сторону. Прошла, как ей показалось, вечность, пока она опять неподвижно зависла перед окном. Беспокойно глянула вверх – кабель, похоже, начал сдавать, потрескивание усилилось. Опять ей представились лопающиеся медные нити. К тому же кабель почему-то растягивается – вода еще ближе.

Извиваясь всем телом, раскачалась и со всего маху ударила ногой в стекло – на этот раз удачно. Брызнули осколки. Ее отбросило назад, потом опять понесло к фасаду, и она ударила еще раз. Теперь удалось разбить стекло и во внутренней раме, но по краям остались треугольные, острые как бритва зазубрины. Она попыталась вышибить и их, но получалось плохо. Опасная штука – так запросто можно перерезать все что угодно. Кожу, мышцы, а если по пути попадется артерия – и артерию. И тогда она истечет кровью.

Ловиса вытянулась, как балерина, даже заломило в паху, и носком башмака кое-как вышибла остатки стекла в верхней части рамы. Оттолкнулась, расставила как можно шире локти и полетела вперед. Ноги ткнулись в подоконник, и она в последнюю долю секунды успела уцепиться рукой за верхний откос. С трудом выпростала ногу из затянувшейся петли.

Хотела спрыгнуть на пол и обнаружила, что оказалась на разделочном столе. Ее саму чуть не разделали проклятые осколки. Стол в кухне. Даже не в кухне, а в гостиной – никаких перегородок. Неуклюже повернулась и задела бронзовый подсвечник. Подсвечник наклонился и упал в воду, покачивающуюся, наверное, где-то в метре от пола… если он существует, этот пол. Может, и нет. Пол вполне могло оторвать вместе с лагами, если те закреплены на фундаменте. Обычно так не делают, но кто знает – у Йельмара Нильссона были свои соображения. Так что ее корабль может вообще не иметь днища. Спрыгнешь со стола – и прямо на дно реки.

Надо проверить. Покрепче ухватившись за толстую гранитную столешницу, Ловиса набралась решимости и опустила ноги. Тело тут же пробила дрожь – вода и в самом деле ледяная. Стиснула зубы и преодолела желание забраться назад, на стол. Когда ноги уперлись во что-то твердое, вода уже была выше колена.

Не “что-то твердое”, а пол. Спасибо Йельмару – пришил лаги не к бетонному фундаменту, а к срубу. Пол на месте. Вот теперь вполне можно сказать – она в гостях у Йельмара Нильссона.

Если б не вода, вид вполне обжитой. Новые хозяева решили сохранить деревенский стиль. Никаких обоев – еловая вагонка. Шкаф с дверцами из мореного дуба. Стены увешаны предметами деревенского быта – они, конечно же, появились тут после смерти Йельмара. Сам-то он наверняка считал, что такой ерунде место в сарае. Деревянные грабли с наполовину выломанными зубьями, топор кустарной ковки, челнок для плетения рыболовных сетей, оленья упряжь из кожи и дерева. По инструментам видно, что когда-то ими пользовались весьма усердно, потемневшие от пота и времени деревянные рукоятки отполированы до блеска.

Ловиса легко представила новых хозяев. Люди среднего возраста, образованные. Наверняка с саамскими корнями, иначе что бы их сюда потянуло, в наше комариное царство? Родители, скорее всего, были первыми в истории рода, кто окончил гимназию, у кого появилась возможность собирать книги и обставить дом покупной мебелью. А дети пошли по стопам старших и даже дальше – поступили в университет. У этих, во втором поколении, уже появилась уверенность в своих силах – в отличие от родителей. Родители, скорее всего, так и не преодолели страх опять свалиться в пропасть нищеты. Звания, жалованья – все это легко теряется. Вдруг становится ясно: ты не годишься, не можешь или не умеешь делать то, что тебе поручено, – и, как в настольных играх, возвращаешься на исходную позицию. На клеточку с жирным нулем в углу. А дети – другое дело. Дети уверены в себе. Эта уверенность появляется, когда начинаешь понимать: деньги – не предмет для беспокойства. Уверены-то они уверены, но чувство вины остается навсегда. Легкое, почти незаметное, как пепел от погасшего костра, но именно вины. Осознание, что ты предал какую-то другую, очень важную часть жизни. Жизнь твоих предков. Не то чтобы она ушла в прошлое – нет, она тут, совсем рядом, протяни только руку. Возьми колун или аркан, посмотри на бесконечные леса и громоздящиеся в тумане горы. И этих образованных, успешных детей неотвратимо тянет хотя бы раз в году вернуться в свои края. Затопить печку, понюхать руки перед сном – как сладко пахнут они только что пойманной и выпотрошенной рыбой! В миске засолена грубой солью с сахаром кумжа, работы на пять минут, и готовить не надо – рыба мечты готовится сама, пока ты спишь.

Дом опять накренился, и пол стал уходить из-под ног. И в самом деле, качает как на корабле. Ловиса пробовала каждый шаг – кто знает, весь ли пол цел? Или где-то под водой невидимая дыра, провал, – стоит оступиться, и конец. Засосет в одну из бесчисленных воронок.

Она вцепилась в кухонный шкаф. Стакан сполз с полки и разбился о гранитную столешницу. Тарелки, чашки – все вперемешку, частью тоже разбиты. Другая полка – сковороды, чугунная утятница, кастрюли. Все новенькое, будто только что из магазина. Открыла еще одну дверцу. Там обнаружились консервы – сосиски в рассоле и початый пакет хрустящих хлебцев. И как по заказу – банка легкого пива. Сунула все это под куртку, выдвинула ящик, нашла открывашку, тоже положила в карман и начала осматривать шкафчики и ящички. Шкаф для уборки – веник и совок, сложенные в стопку пластмассовые ведра. Рядом книжная полка, чтение на лето. Сара Линдман, Гуннар Вестин, мрачный, чуть не библейский дневник Ларса Нурена. А с нижней, уже залитой водой полки всплыла “Популярная музыка из Виттулы”. Рядом с книжной полкой гардероб. Дверь открылась с трудом. Аккуратно развешанные на плечиках куртки, свитера.

На крюке дождевики. Висят высоко, еще сухие. А вот декоративные деревянные башмаки, стоявшие внизу, уже плавают. На другом крюке аккуратно свернутый олений аркан. Не лассо, как его называют туристы, а именно аркан, sjuohpan… Шухпан, чудесное слово. Так и просится на язык. И петля из твердого пластика – это уже новодел. Саамы до сих пор предпочитают традиционные петли из оленьего рога. Рядом с арканом плетеный стальной трос. Тонкий и прочный. Наверное, буксировочный. У них наверняка есть катер, осенью отвозят его в ангар. А может, держат пса во дворе, на привязи. Трос на вид довольно длинный, метров тридцать, не меньше.

А если накинуть трос на дерево? Может, удастся остановить дрейфующий в никуда дом?

Посмотрела в окно – нет, ничего не получится. До берега слишком далеко.

Ловиса двинулась вдоль стены, все время ища глазами, за что бы зацепиться, если вдруг пол уйдет из-под ног. Кухонные стулья плавают вверх ножками, будто стадо оленей ни с того ни с сего решило переправиться через неожиданно появившуюся водную преграду. В потолке зияет дыра от провалившегося дымохода. Черная блестящая труба одиноко торчит из воды – похоже на затонувший пароход. Ловису не покидало навязчивое ощущение: надо спешить. Сколько еще может продержаться этот пусть и надежный, но все же не предназначенный для речных прогулок дом? Стены тревожно стонут и покряхтывают… нет. Долго не продержится.

Ноги онемели, потеряли чувствительность. Вернулась к гардеробу и решительно сняла с крюка стальной трос. Взяла грабли, перевернула – все-таки какая-никакая, а опора. И можно потыкать в пол, прежде чем сделаешь следующий шаг. Зажмурилась, передохнула, с бьющимся сердцем покинула спасительную стену и двинулась к середине комнаты, все время проверяя брод. Глухие удары – бум, бум.

Внезапно звук изменился – не такой глухой. Ловиса, морщась от отвращения и холода, сунула руку в мутную воду. Камин. Опрокинутый железный камин. Взялась поудобнее за скользкий металл и поволокла камин к входной двери. Тяжеленный – сорок-пятьдесят килограммов, никак не меньше, к тому же невыносимо болят израненные, да еще обожженные кабелем ладони. Но под водой тащить все же легче.

Затянула вокруг камина петлю, другой конец закрепила на толстой стойке встроенного шкафа – должна выдержать.

Дверь, само собой, заперта. Топор… вот же он, висит на стене как украшение. Вернулась, яростным усилием воли преодолевая сопротивление ледяной воды, сняла со стены топор. Потребовалось не меньше десяти ударов, прежде чем удалось раскрошить раму и выломать замок.

Но даже без замка открыть дверь оказалось непросто – почти до половины под водой. Река хлынула в дом. От неожиданности она схватилась за раму и выронила топор. Зажмурилась. Передохнула, напряглась и из последних сил столкнула камин в реку. Железный ящик тяжело перевалил через порог и исчез.

Трос внезапно натянулся. Дом с гитарным звоном дернулся и накренился. Ловиса поскользнулась и упала в воду, с ужасом наблюдая, как крен усиливается. Чуть не сорок пять градусов… сейчас перевернется.

Нет, не перевернулся. Задержался и пошел в обратную сторону. Она обеими руками вцепилась в раму, ноги уперла в порог – иначе смоет.

Мощный глухой удар. Мель? Она вскочила.

Вода уже достигла талии, но, кажется, больше не прибывала. И дом перестал раскачиваться. Почти перестал. Она пробралась в спальню – там она видела двухъярусную кровать. Верхняя лежанка, к счастью, сухая.

Никак не удается унять дрожь. Стуча зубами, намотала на себя одеяло и свернулась в клубок.

Снаружи слышался новый звук, мирное равномерное журчание. Что это значит? А вот что: дом уже не дрейфует по воле волн. Стоит на камине-якоре, и река обтекает его, как обтекала бы любое препятствие – чудом устоявшее дерево или валун.

Ловиса дрожащими руками открыла банку с сосисками. Скользкие, холодные, с прилипшими комками жира. Но до чего же вкусно! И пиво, и сухой ломкий хлеб…

Это для ребенка. Каждый глоток, каждый пережеванный кусочек для тебя, мой любимый.

Мое сокровище.

Глава 26

По подбородку девчонки стекала кровь. Это, конечно, его вина – пришлось мазнуть тыльной стороной ладони по губам, чтоб не орала. Терпеть не мог, когда ему мешают. Невозможно сосредоточиться. И помогло – сразу затихла и больше не сопротивлялась. Понятное дело – и у нее засвербило между ног, как и у всех баб. Без исключения. Поначалу кобенятся, а тебе-то уж ясно, что к чему, вон соки потекли, как из перезрелой груши. И никакая она, упаси господи, не целка. Просто следует инструкции. Перепихнуться – это с удовольствием, но по правилам. Поныть для начала, набить себе цену. Вообще-то не он, а она должна быть благодарна. Его двадцатисантиметровый огурец небось до позвоночника достает. И не надо никаких игрушек – дескать, когда встретимся или там а не обменяться ли телефонами. Чем обмениваться? Его-то телефон лежит на дне. По ее милости, между прочим.

– Теперь мы в расчете, – спокойно сказал Барни, застегивая штаны.

Точнее, постарался, чтобы вышло спокойно. Конечно, злость еще не прошла, но пора бы подвести черту. Положим, у нее тоже был нелегкий день. Стресс там и все такое, лучшая подруга вот-вот концы отдаст… у девок тоже свои гормоны. Как бы там ни было, дело сделано.

Сидит, поджала колени к подбородку. Смотрит искоса – недовольна, что ли? Может, хочет повторить?

– Ты эти… как их… мини-пили лопаешь?

Никакой реакции. Барни улыбнулся – ладно, мол, что было, то прошло. Заключили мир.

– Даже если нет, нечего бояться. Ружье не заряжено. Холостой выстрел.

Он выждал – пусть погадает, что и как. В каком это смысле – не заряжено?

Молчит.

– Говорю же – не заряжено. Мне в Умео сделали. Вкололи обезболивающее и что-то там перевязали, хрен их разберет. В общем, дети от меня не рождаются. Да я их и не хочу.

Ей, само собой, интересно узнать.

Молчит. Но слушает… рада, наверное. Не показывает, но рада. Никаких “день-после-сношения-мини-пили” не понадобится. И до смерти хочется узнать, как и всем его бабам, как это – не рождаются? Но нет – эта не спросит. Слишком гордая.

– И никогда не хотел, детей то есть, – мирно объяснил Барни. – Еще пацаном был – ну их, думаю. Еще чего не хватало. И знаешь почему? Потому что я их люблю. Детей люблю, вот почему.

Пусть еще подумает. Но тут-то он ничего растолковывать не станет. Не рассказывать же ей про мамашу. Та-то только и делала, что детей рожала. И таких много. Нет уж, увольте. Кормил Барни старший брат. А мамаша… даже еды сходить купить – жопу не оторвет.

– Мы в расчете, – повторил он великодушно. – Тебе твое, мне мое. Я, знаешь, вспыльчивый, но отхожу быстро.

Она повернулась к реке и опять начала сигналить руками. Удивительным образом та секция дамбы, на которой осталась ее подруга, держалась. Стала заметно меньше, много чего вымыло, но держалась. Должно быть, именно в этом месте заложена несущая арматура. Или какие-то дренажные трубы – пропускают воду и снижают нагрузку на засыпанную землей бетонную скорлупу. И подружка тоже машет руками – значит, она все видела… стояла и смотрела. Ничего хорошего, дураку понятно. Ясное дело, девки будут горой стоять друг за друга. Два свидетеля против одного. В запарке он об этом и не подумал. Но не беда – проблема временная. Скоро она решится сама собой. Даже если бы и захотел, спасти девчонку на обломке дамбы не в его силах.

– Про кражу телефона заявлять не буду, – разъяснил он, – хотя имею полное право. Там полно такого… фотографии, контакты… как мне теперь все это восстанавливать? Вечная история, то и дело собирался – надо бы back up сделать. Но сама знаешь, собирался-собирался и не собрался. Это же морока какая, да и знать надо как. А ты его на дно… Ладно, хрен с тобой. Если даже нарочно, забыто. В следующий раз будешь умней. Выпила бы кофе, как предлагали, и ничего такого бы не было. Саамы как говорят? Выпей кофе – поумнеешь. А ты небось и не знала, что я саам. Не… мы народ не заносчивый. Если что… ну, там, к примеру, в лесу заблудился… с чего надо начинать? Правильно. Кофе сварить. Успокоиться надо, а то натворишь сам не знаешь что. Только хуже сделаешь. И тебе… надо бы кофе выпить для начала.

Девчонка по-прежнему молчала. Принцесса… а с чего бы ей задаваться? Ну что ж, ее проблемы – это ее проблемы. Не мои. У нее свои приоритеты. Тут все зимнее электроснабжение Норрботтена катится через пороги, а она сидит и держится за свой меховой треугольничек.

– Ну что ж, попытайся, если не можется… плыви к своей подружке…

Как там ее зовут? Опять забыл. Каролина? Она убрала руки с лобка, прижала к сломанному ребру и покосилась на него.

– Люди гибнут сейчас, – продолжил он, – много людей. Борются за свою жизнь. Я это ясно чувствую. Я, понимаешь, чувствую такие дела.

Вообще-то Барни никому не рассказывал про свои способности. Он даже стыдился их, когда был помоложе. Но не теперь. Теперь не стыдится, но все равно – объяснить трудно. Холод, покалывание в ногах, будто отсидел. Он ощущал охвативший ее подругу ужас так, будто не она, а он оказался на тающем на глазах островке.

Вопрос времени. Как в фильме “Титаник” – корма еще торчит из воды, а морская пучина медленно, но верно засасывает гигантский корабль. Ей никогда в жизни не было так страшно. И Барни ясно чувствовал: с каждой секундой она все больше понимает – спасения нет. Ему казалось, он слышит, как девушка шепчет слова прощания: “Прощай, мама, прощайте, братья и сестры, лучшие друзья”. Интересно, успеет ли достичь высшей точки, когда на смену страху придет покой? Когда можно равнодушно отпустить ниточку, еще связывающую ее с жизнью, и ждать своей участи? Как на старых катушечных магнитофонах: запись уже кончилась, а лента с тихим шипением докручивает последние обороты и обрывается. Был бы телефон, он бы ей позвонил, попробовал утешить.

Барни погрузился в размышления и не заметил, как девушка попыталась улизнуть. Он догнал ее и схватил за руку:

– Сиди на месте и жди.

Зрачки так и бегают, туда-сюда, туда-сюда. Шок, должно быть. Опасное, между прочим, состояние. Первая мысль – убежать. Инстинкт. Как у животных – те пускаются в бегство и бегут, пока не склеятся. А ей куда бежать? На много десятков километров дикие леса и горы. Заблудиться для непривычной девчонки – как два пальца.

– Сиди и жди, – повторил Барни и попытался прижать ее к себе. – Самое надежное.

Она вырвалась и красноречивым жестом показала на брюки.

– Пописать надо? Так бы и сказала… Можешь и поговорить со мной, я не страшный. Пописать… живое дело.

Он дал ей отойти на несколько метров. Она порыскала глазами в поисках укромного места и присела за камнями. Забавно – застеснялась. После того, чем они занимались пять минут назад… вот что значит городская. Да и не привыкла справлять нужду на природе. Все равно не спрячешься. Он с удовольствием поглядел на белые ляжки.

Тем временем дождь усилился. Это от Бога. Господь тоже решил пописать – так они говорили в детстве. Что ж, никому не запрещено, но не в таких же количествах, как этой осенью. Так все развалится к чертовой матери – плотина за плотиной.

И, главное, он, Барни Лундмарк, видел своими глазами, как все началось. Черт, был бы телефон, записал бы видео. Как на глазах увеличивались трещины в бетоне, а потом направил бы камеру назад – наверняка удалось бы записать, как водяной вал, сметая все, перевалил через дамбу. На таких кадрах можно еще как заработать. Не меньше миллиона. Да что там – миллиона… куда больше. По всем бы каналам показывали. Не только в Швеции, во всем мире.

Опять поднялась злость, но он заставил себя успокоиться. Что толку злиться? Все равно ни он, ни она ничего не могут изменить.

– Готова? Иди сюда и садись.

Она не сдвинулась с места. Упрямится, что ли? Штаны вроде бы уже застегнула… Нет, все нормально. Пошла. По крайней мере, убегать не стала. Уж чего-чего, а в догонялки играть ему вовсе не хочется. Наверняка скоро сюда нагрянут люди, пусть ей и занимаются.

Опять остановилась… что у нее на уме? Все-таки собирается удрать? С переломанным ребром далеко не убежит, догнать – пара пустяков. Но все равно – нанялся он, что ли, ее пасти?

– Сядь и успокойся. – На этот раз постарался, чтоб голос звучал строго и внушительно.

Подошел и потянул за руку. Тонкая, как стебелек, не сломать бы еще и руку. Она не сопротивлялась, даже чуть не упала – поскользнулась на мокрой траве.

Хр-рясь! Хруст зубов, свирепая, ослепляющая боль. Рот словно взорвался. Барни физически почувствовал, как мозг со вспышкой молнии отбросило назад, потом вперед – и внезапная, оглушительная тишина, заполненная близкой к судороге рвоты тошнотой.

Удар был такой, что он с размаху сел на землю, но руку ее не выпустил – сам бы не смог объяснить, что за рефлекс сработал. Она упала на него, но вырвалась, вскочила и откатилась в сторону. Как ящерица… скользкое, мерзкое существо. Барни успел ухватить полу дождевика. Сплюнул – сплошная кровь. Она же попыталась его убить… убить! Вон тем камнем… Кончай извиваться, стерва!

Он дотянулся до камня. Справедливость должна восторжествовать. Что тогда останется, если не будет справедливости?

И он ударил ее по голове. И еще раз. И еще.

Она последний раз дернулась и затихла.

Глава 27

А она-то была уверена – никого в этом мире не осталось, кроме нее и змеи. Всех остальных смыл всемирный потоп. Но нет – уцелел еще один. Лежит и скулит.

– Лабан?

Парень повернул голову. Попытался ответить. Адамово яблоко задвигалось, но он не смог выдавить ни звука. Переохлаждение, естественно. Полуголое тело мертвенно-сиреневого цвета, челюсти свела судорога, вряд ли может их разжать.

– Вылезь из воды! – крикнула Лена.

До него четыре-пять метров. Не больше. Ему всего-то надо отпустить ствол, в который он вцепился, выпутаться из ветвей и добрести до суши. Нижняя часть тела в воде, наверняка может нащупать дно. Но тело как-то необычно вывернуто.

– Ты ранен?

Судорожный жест. Что это значит? Кивнул или отрицательно помотал головой – нет, не ранен? И тут же дерево сдвинулось с места и заскользило по воде, но почти сразу остановилось.

– Вода прибывает! Торопись же!

Ствол угрожающе покачивался. Лена зашла в воду, ухватилась за маленькую ветку, потянула к себе тяжелый ствол – понятно, впустую.

– Потерпи, сбегаю за веревкой… – сказала она неуверенно.

Где же она возьмет веревку?.. Парень что-то прошипел, не разобрать. Но что там разбирать? Если ты уйдешь, мне конец. Вот что он хотел сказать.

Дерево опять сдвинулось с места, и ветка обломилась. Лабан начал дрожать, все сильнее и сильнее. Из горла вырвался сдавленный крик… а-а-а-а… и он сразу замолчал, словно с этим криком выдавил из легких весь воздух. Глаза подернулись пленкой, как у птиц. Судорожно сжатая рука разжалась и задергалась.

– Я иду, Лабан! Не отпускай сук! Держись! Потерпи еще чуть-чуть…

Вода почти до пояса. Лена методично раздвигала поросшие густой хвоей ветви, и внезапно до нее дошло: если прибывающая вода все-таки снимет сосну с мели, конец не только ему, но и ей. Она ни за что не успеет выпутаться из переплетения сучьев. Надо торопиться.

В конце концов она добралась до Лабана и потрогала щеку – холодная, как река, и будто резиновая на ощупь.

– Я попробую тебя высвободить. Ты должен отпустить сук. Ради бога. Лабан!

Призыв в никуда, он не может: длинные, красивые пальцы художника намертво вцепились в мокрую шероховатую кору и окоченели настолько, что не слушались приказа мозга.

Заминка была совсем короткой. Она начала решительно отдирать его руку, палец за пальцем. Наверное, ему очень больно – опять закатил глаза и задышал часто и глубоко, с влажными всхлипами. Лена обхватила Лабана со спины, сцепила руки в замок и потянула. Ничего не получилось – очевидно, нога застряла где-то под водой. Он жутко закричал, если можно назвать криком сорвавшийся с заледеневших губ хриплый мучительный стон. Она отдернула руки, будто обожглась. Лабан сделал несколько судорожных движений, лицо погрузилось в воду, и если бы Лена не приподняла ему голову, захлебнулся бы. Потом долго и бессильно кашлял.

– Что… никак? Подожди… Что-нибудь придумаем.

Она попыталась приладить его руки вокруг толстого сука – бесполезно. Руки как у мертвого. Но нашла выход: втиснула его руку в развилку и нажала посильнее, удалось кое-как закрепить предплечье. Нагнулась и стала шарить под водой. Голая грудь, тонкая талия, пах… внушительный бугорок под джинсами… только этого не хватало… нога. Вроде свободна. Она подвела руку под колено и подвигала. Но где вторая нога?..

Второй не было. Она поискала поглубже и опять вернулась к животу. Нет… нога на месте, только отходит как-то странно, почти под прямым углом.

Лена вгляделась в мутную воду и вздрогнула. Голая нога вывернута наоборот – пятка на месте носка.

О боже…

Проглотила слюну, борясь с приступом отвратительной, чуть не до рвоты, тошноты. Оказывается, нога была на поверхности, но в таком диком, ненатуральном положении, что она не обратила на нее внимания.

Это выше ее сил. Она ничего не может сделать. Нога сломана, и перелом скверный, хуже не придумаешь. На секунду мелькнула мысль – бросить все и вернуться на сушу. Оставить парня с его голой волосатой ногой и нестрижеными ногтями.

Лена все же заставила себя опять опустить руку в воду и ощупать ногу. Этот странный угол. Она попыталась приподнять бедро и вскрикнула, когда послышался отвратительный хруст. Вспомнился курс по гражданской обороне: патологическая неподвижность. Признак перелома.

– Ты сломал ногу, Лабан. Где-то в области колена.

Он дернулся. Рука вырвалась из развилки, и парень с головой ушел под воду, на поверхности остался только нимб пышных волос. Задыхаясь от напряжения, Лена все же вытащила его на поверхность. Он опять закашлялся, так в двадцать с небольшим не кашляют, так кашляют старики – долго, натужно, но при этом тихо и бессильно. В углах рта скопилась коричневатая пена.

Плохо дело.

Лена попыталась вновь закрепить его руку в развилке, однако без его помощи ничего сделать не удавалось, а Лабан потерял сознание.

Почти инстинктивно она начала хлестать его по щекам – лихорадочно попыталась вспомнить иные способы привести человека в чувство, но так и не вспомнила. Получилось даже сильнее, чем она хотела, из разбитой губы брызнула кровь, но парень пришел в сознание. По крайней мере, позволил закрепить руку в развилке дерева и даже, кажется, постарался обхватить пальцами сук.

Лена опять начала шарить в воде, заставляя себя действовать последовательно. Провела рукой по вставшему в воде колом дениму джинсов. Вот… голень защемлена в сломанных ветвях. Она попыталась их раздвинуть, сломать, но быстро поняла безнадежность затеи: слишком толстые. Без топора не обойтись.

Внезапно промелькнуло воспоминание: первый вечер на курсах акварели. Еще никто никого не знал, все с интересом поглядывали не столько на заданные преподавателем графические эскизы, сколько друг на друга. Лена обратила внимание, что карандаш Лабана затупился, и предложила ему недавно заказанную по интернету точилку – современная, очень практичная штуковина на батарейках: сунул карандаш, нажал кнопку – ж-ж-ж-ж! – и вся работа. Карандаш заточен идеально. Но Лабан вместо “спасибо” иронически ухмыльнулся, поднял точилку и возвестил всей группе, что настоящие художники никогда не пользуются всякими суррогатами. Электричество убивает душу. Карандаши – живые создания, и точить их надо самым естественным способом.

Произнеся эту выспренную тираду, он зажал карандаш между коленей и достал из кармана нож – очень красивый, наверняка старинный, с перламутровой инкрустацией на рукоятке. Даже не просто старинный – антикварный. Наклонился и начал медленно и тщательно чинить карандаш. Все кружковцы отложили карандаши и точно завороженные смотрели, как медленно падают на пол розоватые кедровые стружки.

Священнодействие. Наверняка он и рассчитывал на такой эффект.

– Поточи и мне, – попросила Камилла.

Как же иначе! Милашка Камилла протянула свой карандаш, за ней потянулись остальные.

– И мне, мне… – Дамы окружили Лабана плотным кольцом.

Жалкое зрелище – перезрелые нимфы, хихикая, толпятся вокруг юного Адониса.

Вне круга осталась только она, Лена. С зажатой в кулаке опозоренной электроточилкой.

И подумать только – все и думать забыли про свои рисунки! Как мало им надо, этим телкам! На полкроны мужского гонора – и готово, сдались. Только почудился торчащий фаллос, сомлели и встали в очередь. Кто же мы такие, женщины? Люди ли? Мы слишком слабы. Слабый пол. Пустые подрагивающие сосуды. Отталкиваем друг друга и раздвигаем ноги для оплодотворения.

Дерево внезапно сдвинулось и тут же остановилось – видно, даже взбесившейся реке не под силу справиться с непокорной, не желающей покидать свой край и всеми своими могучими ветвями цепляющейся за дно огромной сосной. Лена потеряла опору, чуть не упала, но тут же нащупала дно. Холод перестал быть просто холодом, он причинял боль. Пальцы ног потеряли чувствительность. Надо скорее выбираться на сушу.

Она опять начала шарить по брюкам и чуть ниже паха нащупала что-то твердое. Полезла в карман, мысленно усмехнувшись: в другое время и в другом месте – скажем, в гостиничном номере – ситуация была бы, мягко говоря, двусмысленной. Ее рука то и дело натыкалась на его мужское достоинство.

Но главным мужским достоинством был нож – тот самый. Сейчас он показался ей еще красивее, чем тогда. Вот не знала, что перламутр в своей естественной среде, в воде, переливается еще роскошнее. А на лезвии выгравированы замысловатые петельки, похожие на ветку с листьями. Лезвие тонкое, с острым концом, – это, наверное, даже и не просто нож, а оружие. Стилет. И крошечная надпись, еле читаемая, в тот раз она ее даже не заметила. Манила 1943.

– Лабан, я должна разрезать твои джинсы. Пожалуйста, не шевелись. Не мешай мне.

Опять нащупала колено. Нога его лежала почти на поверхности, но вода была настолько мутной, что Лена практически ничего не видела. Придется на ощупь. Мокрая ткань прилегала к бедру до того плотно, что никак не удавалось оттянуть ее хоть немного, чтобы подцепить. Она поставила нож почти параллельно бедру, зажмурилась и неуверенно ткнула. Лабан дернулся.

– Прости…

Царапина. Ничего. Переживет. Она провела нож дальше, приподняла острый конец и сильно надавила – надо как-то прорезать “чертову кожу”, как ее раньше называли, джинсов. Нож и в самом деле заточен не хуже бритвы. Одним движением прошла почти до середины голени.

– Держись, Лабан. Все идет как надо.

Она вытащила нож, взяла в зубы и начала осторожно продвигать руку вниз от колена. Волосы на ноге оказались неожиданно жесткими, как проволока. Где-то в этой области нога сломана… Она приказала себе собраться. Вот… здесь угол явно неестественный… и торчит что-то.

Вялый, заполненный водой мешок отслоившейся кожи. Открытая рана… открытый перелом.

Кое-что осталось в памяти от этих курсов, над которыми тогда все смеялись.

Лабан застонал. Она не сводила глаз с его мученического, побелевшего лица. Вот-вот опять потеряет сознание.

– Потерпи, пожалуйста… потерпи.

А где колено? Колено она не нашла. Какие-то узлы, выступы и… и, если верить ощущениям, обнаженная, торчащая из раны кость. Лена ухватилась за икру и, не спуская глаз с лица Лабана, изо всех сил повернула. Надо как-то высвободить ногу из мышеловки переплетенных и сплюснутых весом огромного дерева ветвей. Парень что-то прошипел, глаза его опять подернулись пленкой. Рука разжалась, он заскользил в воду, но на этот раз Лена успела подхватить голову.

– Помогай… одна не справлюсь.

Ствол пошевелился и тронулся с места.

Это конец. Она закричала – и краем сознания ужаснулась: крик попавшего в западню зверя.

Я еще могу успеть. Бросить все и плыть к берегу. Могу успеть.

Через несколько метров дерево сильно тряхнуло. Движение прекратилось. Ствол слегка покачивался, в просветах между ветками тут и там возникали водовороты. Но здесь было глубже, ей пришлось встать на цыпочки. Лабан с трудом удерживал голову над водой. Он уже мало напоминал человека – бледный как смерть, волосы слиплись в единую слизистую массу… водяной. Наверное, именно так утопленники становятся водяными.

– Лабан, я больше не могу. Нет сил. Это ужасно, но придется тебя оставить.

Выхода нет. Если у течения хватило мощи снять дерево на прежнем месте, где было мельче, то здесь это произойдет наверняка. И тогда конец – их вынесет на середину бесконечно разлившейся реки, и оттуда в такой холод не доплыть. Еще не поздно.

И до Лабана дошло, что его ждет. Он понял: его бросят умирать. Эта женщина появилась как раз в тот момент, когда он был уверен – пришел конец. Она пыталась его спасти. Появилась надежда. А теперь он остается один. Последние минуты жизни он проведет, глядя на серое, затянутое безразличными дождевыми облаками небо.

– У-а, у-ааа… а-а-а…

Писк новорожденного, оставленного в картонной коробке у подземного перехода. Монотонный, с младенческой жалобной хрипотцой.

– А-а-а-а…

Голенькая ручка торчит из коробки от женских сапог. Неужели никто меня не видит? Неужели?

Нет, никто. Ни у кого не дрогнет сердце, никто не склонится над брошенным младенцем.

Лена уже сделала пару шагов к берегу, но остановилась как вкопанная. Нож по-прежнему в руке… почему? Неужели она собиралась сохранить его? Посчитала предсмертным подарком? И это младенческое, постепенно стихающее всхлипывание… нет.

Нет. Она не может так поступить. Это воспоминание разорвет душу на куски. Она не сможет с этим жить.

Словно не по своей воле вернулась к Лабану. Дерево водило течением из стороны в сторону. Неизвестно на чем держится – возможно, какая-то ветка зацепилась за камень на дне. И скоро произойдет неизбежное: либо ветка, либо камень не выдержит подъемной силы прибывающей воды.

Лена пробралась между ветвями, осторожно примериваясь – как бы самой не попасть в такую же западню. Лабан следит за ее действиями, глаза его блуждают. Он опять на грани обморока.

– Ты и в самом деле хочешь жить? Уверен?

Он попытался что-то сказать, но не смог.

Опять полезла под воду. Нашла разрезанную штанину, прощупала еще раз. Никаких сомнений – кости сломаны. Полный перелом… Голень держится только на мышцах и сухожилиях.

Другого выхода нет.

Дрожащей рукой отрезала свисающий, заполненный водой кожный мешок.

Он начал кричать. Нет, криком не назвать, какое-то захлебывающееся бульканье. Хотел свободной рукой ударить ее, заставить прекратить пытку, но сил не хватило.

– Ничего, ничего, – бормотала она успокаивающую мантру, – ничего, все будет хорошо… все будет хорошо…

Нащупала сухожилие. Попробовала перерезать, не получилось. Никогда не думала, что тонкий, намного тоньше карандаша, тяж настолько прочен. Выругалась и начала пилить. Старалась не нажимать – как только увеличивала усилие, нож тут же соскальзывал. Наконец нож провалился и выпал из рук. Чудом поймала и неожиданно для себя грязно выругалась. Всю жизнь старалась не произносить нецензурных слов.

Лабан дергался в конвульсиях, язык вывалился изо рта. Лена заставила себя отвернуться и запела колыбельную – смешную колыбельную, которую мама-троллиха якобы поет одиннадцати троллятам, они только что появились на свет. Не по очереди, а разом, все одиннадцать.

– Хо-ай-ай-ай-буфф… Хо-ай-ай-ай-буфф… нет… что-то еще мешает… Что-то еще… терпи… надо еще что-то отрезать…

С трудом удерживая рвоту, ощупала мягкие, потерявшие жизненную силу лохмотья мышц. О дьявол… еще одно сухожилие. Или мясо. Лена чувствовала, что она и сама в полубессознательном состоянии, вот-вот отключится. Но что делать… резать, резать и резать. Избавиться от наглухо защемленной и уже невосстановимо раздробленной голени.

– Хо-ай-ай-ай-буфф…

Все. Нож прошел насквозь. Она еще раз провела рукой под культей – теперь, кажется, ничего не мешает.

Дерево продолжало дрейфовать от берега. Течение тащило его на середину вновь образовавшейся реки. Почти незаметно, но, несомненно, все быстрее и быстрее. Теперь это вопрос жизни. Лабан опять сполз под воду, но его там ничто уже не удерживало. Лена зажала нож в зубах и ощутила вкус крови. Обхватила Лабана рукой за шею и неуклюже потащила за собой. Насколько могла, отводила свободной рукой колючие сосновые ветви – гигантскую метлу, готовую в любой момент смести ее в реку.

Дна под ногами не было. Она легла на спину и начала по-лягушачьи отталкиваться ногами. Намокшая одежда сделалась невыносимо тяжелой, тянула вниз.

Течение неумолимо оттаскивало ее вместе с деревом в обратную сторону. На глубину.

Наконец ей удалось окончательно выпутаться из переплетения ветвей, и она поплыла к берегу. Почему он не помогает? Без помощи ей не доплыть, ни за что не доплыть. Суставы заледенели, мышцы одну за другой сводила судорога, но она не прекращала эти дурацкие лягушачьи толчки, заставляя себя удерживать голову Лабана над водой. Он, конечно, не мог ей помочь – потерял сознание, пустые глаза уставились в серое небо. Может, уже умер. Нет… наверное, нет. Еще не умер – мертвые выглядят по-другому. Бросить нельзя.

Она уже даже не понимала, плывет ли она к берегу или, наоборот, от берега.

Пятка ударилась обо что-то твердое. Камень? Она неуверенно пошарила ногой – дно.

Все же удалось добраться до суши.

Глава 28

С годами Софии Пеллебру становилось все труднее общаться с идиотами. Идиотов в мире более чем достаточно, это она поняла еще в детстве. Но есть и плюс – не так уж трудно их избегать. Самое мудрое – избегать. Переходить на другую сторону, покупать продукты в других магазинах. Ходить в другие рестораны, выбрать другой фитнес-зал – короче, избавиться от идиотов способы есть. Встречаешься с ними разве что в автомобильных пробках около Будена[16]. Настоящего идиота невозможно чему-либо научить или перевоспитать, она оставила подобные попытки еще в молодости, когда ее угораздило напороться на идиотку в собственной постели. Это были ее первые серьезные отношения. И надо же, как повезло… оказалась идиоткой. Нет, конечно, София пыталась, упорно не хотела верить очевидному факту, но чем упорнее пыталась, тем факт становился очевиднее. Начиная с имени. Анна-Стина, так ее звали, – уже одно имя должно было заставить Софию насторожиться. Типичное идиотское имя. Анна-Стина, Эва-Лена, Инга-Бритта или Бу-Андерс. Мало того, Анна-Стина настаивала, чтобы София называла ее не как-нибудь, а вот как: Ассиав-София. Не просто настаивала, а поставила условие: если хочешь, чтобы мы были вместе, называй меня именно так – Ассиав-София. Асси – вроде как аббревиатура ее настоящего имени, Анна-Стина, ав же – старинный предлог принадлежности. Софиина Анна-Стина. Ни больше ни меньше. И она тогда пошла на эту дурость! По молодости и наивности. А может, и не по наивности, просто хотела выторговать фору в будущих спорах. Еда, к примеру. Вечный предмет несогласий. София с самого начала настаивала: ни один разумный человек не ужинает в пять вечера. Абсолютное безумие, разве что за единственным исключением – если ты работаешь в ночную смену. Тогда да, тогда само собой. А для нормального человека ужин в такую рань означает только одно: до сна успеешь сто раз проголодаться и будешь пихать в себя разную дрянь. Именно этим и занималась Асси. Перед телевизором, потеснив пульты, поселилось большое блюдо с солеными палочками, чипсами и жареными орешками. От соленого, разумеется, хочется пить, и на следующий день рядом с блюдом появилась трехлитровая коробка красного вина. София стойко держалась две недели. Но когда обнаружилось, что она поправилась больше чем на килограмм, а по ночам просыпается от изжоги, решительно воспротивилась. Кончаем с этой глупостью. Континентальный ужин – не раньше восьми вечера. И точка, больше на эту тему не говорим. И чего добилась? Асси рыскала по дому, как сучка в период течки, – критически низкий сахар в крови. И закатывала глаза: я на пороге гипогликемической комы. То и дело лазила в буфет и в холодильник, а кончалось, само собой, тем, что за ужином почти ничего не ела, только ковырялась в тарелке. София держалась. Стойко держалась целый год – это был худший год в ее жизни. Но, как говорится, нет худа без добра. На ошибках учатся. Испытания, если не убивают, укрепляют тело и дух.

А сейчас София Пеллебру стояла перед грузовым терминалом в Люлео-центре с дымящейся сигаретой в руке. Самое забавное вот что: она никогда не курила. Терпеть не могла курильщиков и курение – самый дорогой и самый вонючий способ самоубийства. Она только делала вид, что курит, – подносила ко рту ядовитую дрянь и держала пару секунд в полусантиметре от губ. После чего стряхивала якобы накопившийся пепел в металлическую коробочку из-под японских конфет. Пока этот номер выручает, благодаря этим “курительным паузам” у нее есть возможность хоть немного побыть одной. Иначе ее взорвало бы изнутри.

София достала мобильник и позвонила домой. По привычке сосчитала: прошло восемь сигналов, никто не взял трубку. Может, это хороший знак? Может, Эвелина все-таки надумала пойти в школу? Посомневалась и набрала номер мобильника. После трех сигналов включился автоответчик: абонент недоступен, перезвоните позже. Если на уроке, ничего удивительного – отключила звук. А может, что-то с покрытием. Вечная история здесь, на севере.

Осталось смутное беспокойство. Она вовсе не безумная мать, не клуша, клушой ее никак не назовешь. Не безумная, но мать, а мать есть мать.

Одним пальцем, не выпуская сигарету, отстукала эсэмэску:

Надеюсь, ты в школе, дорогая. М.


“М” – значит мама. Или? Уверенности уже не было, но надеяться-то можно. Эвелина – все, что у нее осталось.

Дождь усилился. София зябко повела плечами, положила сигарету в банку и пошла к складу. Почему так темно? Это уж вовсе неожиданность. Повернула выключатель – никакого эффекта. Бывает. Подождала, пока глаза привыкнут к темноте, и пошла дальше, обходя штабеля картонных коробок со скульптурками из сандалового дерева, стеклянными подносами с прозрачными зелеными листьями по краям, каменными подсвечниками, плетеными занавесками, травяными чаями из Восточного Тимора, лавовыми лампами, массажными рукавицами из конопли и тому подобными предметами первой необходимости, готовыми к упаковке в подарочную мраморную бумагу из Польши. Впрочем, бумагу предстояло нарезать и снабдить собственным логотипом. Ерунда, конечно, но, оказывается, есть такой подвид покупателей, для которых ценность подарка определяется упаковкой.

Она миновала кухоньку. Здесь, по дикой прихоти дизайнера, все было мятно-зеленым. Даже кофейные фильтры. Усмехнулась, иронически мотнула головой, поджала губы и прошла в торговый зал.

Марину осаждал чудовищный толстяк с грозной физиономией. Он выставил на прилавок машину для приготовления суши и требовал вернуть деньги. Он не понимал, что это умело оксидированное, загадочного и волнующего вида высокотехнологичное изделие предназначено исключительно для украшения особой полочки (которая, кстати, прилагалась в качестве подарка при покупке экзотической машинки).

– Надо обязательно увлажнить нори, – робко попыталась Марина.

– Верните деньги, – коротко и мрачно произнес необъятный клиент.

– Мы не можем вернуть вам деньги без квитанции. У вас должна быть квитанция на покупку. Мы даже не знаем, у нас ли вы ее купили.

Внезапно София поняла, что в торговом зале тоже темно. Потолочные светильники, которые великолепно освещали стразовые ожерелья в застекленном выставочном стенде, погасли. Стразы выглядели как осколки разбитой бутылки.

– Обесточка, – заметив ее недоумение, пояснила Марина.

– Как это не у вас? – Покупатель ткнул пальцем чуть не в самое сердце Софии. – Вот у нее и купил. Она и продала.

– Сначала надо обрызгать листья нори из пульверизатора, тогда они не трескаются… у нас не было ни одной жалобы… – продолжала Марина приводить очевидно неубедительные аргументы.

– Вы же меня помните! – прервал ее толстяк и повернулся к Софии: – Вы сами тогда сказали – если что не так, есть гарантия. И право на возврат тоже…

– Вы получите от нас чек, – мгновенно решила София.

– Но… – Марина глянула на нее с неодобрением.

Джоди Пиколт

– Чек действителен только в нашем магазине. Можете выбрать товары на ту же сумму прямо сейчас. А если хотите, позже… – Она скептически провела рукой по машине и понюхала пальцы.

Девятнадцать минут

Плохо отмыта, воняет рыбой. Естественно, ни один дурак ее теперь не купит. Ну что ж, если продаешь идиотам бесполезное барахло, такие удары судьбы неизбежны.

БЛАГОДАРНОСТИ

Клиент начал возражать – наличные, и никак иначе. София незаметно ущипнула Марину за попу – поторопись. Чек и красивая печать с логотипом. Не может не подействовать.

Марина достала подарочный чек, вписала сумму, поставила печать, вложила в красивый, тоже с печатью, конверт и протянула толстяку.

Первым делом я хочу поблагодарить человека, который пришел в мой дом для того, чтобы научить меня стрелять из пистолета в поленницу на собственном дворе, — капитана Френка Моргана. Благодарю также его коллегу — лейтенанта Майкла Эванса — за подробную информацию об огнестрельном оружии и начальника полиции Ника Гьяконне за тот миллиард срочных электронных писем, в которых я засыпала его вопросами о розыске, задержании и обо всем, связанном с работой полиции. Отдельный реверанс в сторону оперативника Клер Демаре — королевы судмедэкспертизы, которая помогла мне провести детектива Патрика по месту преступления. Мне повезло — у меня есть семья и много друзей, и все эти люди — специалисты своего дела, которые позволяют мне делиться их историями и которые служат для меня резонаторами, это: Джейн Пиколт, доктор Девид Тоуб, Вайятт Фокс, Крис Китинг, Сюзанн Серат, Конрад Фарнхэм, Крис и Карен Ван Лир. Спасибо Понтеру Франкенштейну за щедрые вклады его семьи в расширение библиотеки Хау в Гановере, а также за право использовать его чудесное имя. Глен Либби терпеливо отвечал на мои вопросы о жизни в Графтонской тюрьме графства, а Рей Флир, старший шериф в шерифском управлении графства Джефферсон, снабжал меня материалами и информацией о школьнике, который устроил стрельбу в Колумбине. Спасибо Девиду Плауту и Джейку Ван Лиру за по-настоящему злую математическую шутку; спасибо Дугу Ирвину за то, что обучил меня экономике счастья; спасибо Кайлу Ван Лиру и Акслу Хэнсену за идею игры Hide-n-Shriek; спасибо Люку Хэнсену за программирование на C++ и спасибо Эллен Ирвин за список популярности. И, как всегда, я благодарю команду издательства Atria Booh, которые выставляют меня в более выгодном свете, чем я на самом деле того заслуживаю: Каролин Рейди, Дэвида Брауна, Элисон Мацареляи, Кристин Дюплесси, Гэри Урда, Джинни Ли, Лизу Кайм, Сару Бренем, а также неутомимую Джоди Липпер, Спасибо Джудит Керр, которая неустанно пела мне дифирамбы. Спасибо Камилле МакДаффи за то, что совершила такой редкий в издательском деле поступок — сделала мое имя брендом. Лора Гросс, я делаю малюсенький глоток шотландского виски в твою честь, так как без тебя всего это не представляю. Эмили Бестлер — смотри следующую страницу. Особый поклон судье Дженнифер Саргент, без которой идея персонажа Алекс не родилась бы. И спасибо Дженнифер Стерник — моему личному прокурору: ты — одна из самых умных женщин, которых я когда-либо встречала, именно ты делаешь нашу работу невероятно приятной (пусть живет Король Ва), и это все ты виновата в том, что я обращаюсь к тебе за помощью снова и снова. Как всегда, спасибо моей семье: Кайлу, Джейку и Сэмми — вы не даете мне забыть о том, что по-настоящему важно в этой жизни, и спасибо моему мужу Тиму, благодаря которому я самая счастливая женщина на земле. И в конце я хотела бы поблагодарить людей, которые были душой и телом этой книги, — тех, кто выжил после реальной стрельбы в американской школе, и тех, кто помог мне выписать эмоциональные последствия, это: Бетси Бикнейз, Денна О\'Коннел, Линда Лейбл, а также удивительный Кевин Браун, — спасибо вам за то, что нашли мужество обратиться к своим воспоминаниям и благородно позволили мне одолжить их. И напоследок, тысячам детей, которые немного отличаются от других, несколько напуганы и не пользуются большой популярностью, — эта книга для вас.

– Действителен полгода, – ласково улыбнулась София. – Желаю хорошего дня!

Марина, глядя на нее, тоже расцвела приветливой улыбкой. Покупатель, по-видимому, решил, что победа все-таки на его стороне, взял прислоненные к прилавку палки для скандинавской ходьбы и с довольной миной ушел.

Эмили Бестлер, самому лучшему редактору и самому отважному защитнику, которого только можно пожелать и которая всегда добивается от меня наилучших результатов. Спасибо за зоркий взгляд, поддержку и подбадривание, но прежде всего — за твою дружбу.
Марина перестала улыбаться.



– Не-е-е… Она же дорогая как сволочь. Карлос лопнет от злости.

– Через полгода мы все равно банкроты.

Часть первая

– Ты что?

– Думай головой. У нас лучшее место, пешеходная улица, в самом центре – а продаем мы шиш да маленько, едва хватает на аренду.

Если мы не изменим выбранное направление, то окажемся там, куда направляемся. Китайская мудрость
София раздраженно пощелкала выключателем, выглянула в окно. Понурые жители Люлео спешили куда-то под дождем – кто с зонтом, кто без. Сидели бы в кафе в такую погоду, пили кофе. Или дома, с чашкой горячего чая. Оказывается, не только у них – весь квартал без света.



– Не-е-е… – опять проблеяла Марина.


Надеюсь, когда ты это прочтешь, меня уже не будет.
Нельзя изменить то, что уже произошло; нельзя забрать обратно слова, произнесенные вслух. Ты будешь думать обо мне и пожалеешь, что у тебя не было возможности отговорить меня. Ты будешь пытаться найти то единственно верное, что можно было бы сказать, сделать. Думаю, мне следовало бы сказать тебе: «Не вини себя, это не твоя вина», но это будет ложью. Мы оба знаем, что мне не так просто было на это решиться.
Ты будешь плакать на моих похоронах. Будешь говорить, что все должно было быть иначе. Ты будешь вести себя так, как положено. Но будет ли тебе недоставать меня?
И, что важнее, будет ли мне недоставать тебя?
Хочет ли кто-нибудь из нас на самом деле знать ответ на этот вопрос?


Умом девица не блещет. Но добрая. Глупая и добрая. Мелкий бесполезный винтик в этой неизвестно откуда взявшейся экономике временной занятости. В этом подозрительном механизме любую шестеренку легко заменить на другую такую же. Или похожую – неважно. К тому же влюблена в Карлоса. А может, пока не влюблена, но определенно намеревается влюбиться. Сидеть под звуки сальсы с развевающимися от ветра волосами в его кабриолете того типа, который на жаргоне искательниц счастья называется “удлинителем члена”. Закрыть глаза и наслаждаться приятным головокружением от открывающихся возможностей. Вступи она в профсоюз, получала бы самое малое на тысячу крон в месяц больше, но Марина не любит профсоюзы. Старомодная затея. И профсоюзное бабье – глянуть не на что. Даже смешно представить профсоюзную тетку на шпильках.

– Пытаюсь дозвониться дочери… должно быть, что-то с покрытием, – поделилась беспокойством София. А вдруг у Марины есть какое-то простое объяснение.

– С покрытием? А что с покрытием?

– Можешь проверить? Как с твоим мобильником – работает?

6 Марта 2007 года

Марина вытащила телефон в красивом темно-фиолетовом чехольчике, сосредоточенно нажала несколько кнопок и нахмурилась.

За девятнадцать минут можно подстричь лужайку перед домом покрасить волосы, посмотреть период хоккейного матча. За девятнадцать минут можно испечь лепешку или запломбировать зуб, можно сложить свежевыстиранное белье семьи из пяти человек.

– Перезвоните позже? – кивнула София. – Понятно… из конторы, что ли, попробовать…

Именно за девятнадцать минут были распроданы все билеты на игру плей-офф команды Титаны Теннеси. Ровно столько нужно времени, чтобы прослушать альбом «Close to the Edge» группы «Yes». Ровно столько длится серия комедийного сериала, если не считать рекламу. Ровно столько времени занимает дорога от границы Вермонта до городка Стерлинг в штате Нью Гемпшир.

За девятнадцать минут можно заказать пиццу и дождаться ее доставки. Можно прочитать ребенку сказку или сменить масло в машине. Можно пройти две мили. Можно подшить подол платья.

– Подожди! Ты же знаешь, Карлос неохотно…

За девятнадцать минут можно остановить мир, или просто уйти из него.

За девятнадцать минут можно удовлетворить чувство мести.

София, не слушая, вернулась в комнатку отдыха. Там в уголке помещалась и так называемая контора Карлоса – забитый одинаковыми картонными папками шкаф и письменный стол с телефоном. Набрала домашний номер – длинные сигналы. Никто не берет трубку, но телефон, по крайней мере, работает. А мобильник Эвелины по-прежнему недоступен.

Как обычно Алекс Корниер опаздывала. На дорогу от дома до здания высшего суда округа Графтон, штат Нью Гемпшир, уходит тридцать две минуты, да и то только в том случае, если превысить скорость, проезжая через Орфорд. Она спустилась вниз босиком в одних чулках, держа в руках туфли на высоких каблуках и папки, которые взяла домой на выходные. Она свернула свои густые каштановые волосы в тугой узел и сколола его на затылке шпильками, приведя себя в надлежащий вид, перед тем как выйти из дома.

Поморщилась и вернулась к прилавку.

Алекс уже тридцать четыре дня занимала пост судьи в высшем суде. Она думала, что, показывая свое рвение на посту судьи районного суда в течение пяти лет, она получила все права на этот пост. Но даже в свои сорок лет она оставалась самым молодым судьей штата. Ей все еще приходилось бороться за репутацию честного судьи — до этого она работала государственным защитником, и прокуроры считали, что она на стороне защиты, хотя решения, которые она приняла, работая в окружном суде, были предельно объективными. Подавая несколько лет назад заявку на пост судьи, Алекс искренне хотела доказать, что в этой судовой системе человек считается невиновным, пока не будет доказана его вина. Но она не могла предположить, что на нее, как на судью, принцип презумпции невиновности распространяться не будет.

– Что-то с сетью. Может, проклятая обесточка и на них влияет? Все звонят друг другу как подорванные… перегрузка или что-то в этом роде.

Запах свежезаваренного кофе привлек Алекс на кухню. Там, согнувшись над дымящейся чашкой, сосредоточенно читала учебник Джози. Вид у нее был усталый — серые глаза покраснели, нерасчесанные каштановые волосы были небрежно собраны в хвост.

— Скажи, что ты не просидела здесь всю ночь, — сказала Алекс.

– А ты серьезно? Я имею в виду, ты сказала что-то… насчет банкротства?

Дочь даже не подняла головы.

– Мы же очень мало продаем.

— Я не просидела здесь всю ночь, — эхом повторила Джози.

– Странно… мне кажется, покупателей полно.

Алекс налила себе чашку кофе и опустилась на стул рядом с ней.

– Сама видишь.

— Честно?

– Но это же только сегодня! Все сидят без света… Тебе кто сказал, что мы мало продаем? Карлос? Жаловался?

— Ты просила, чтобы я тебе это сказала, — рассеянно ответила Джози. — Ты же не просила говорить правду.

– А у тебя своей головы нет?

Алекс нахмурилась.

— Тебе не стоит пить кофе.

– Мы не должны были принимать назад эту дрянь, – Марина мотнула головой в сторону суши-машины, – она вся липкая.

— А тебе не стоит курить, — ответила Джози.

Алекс почувствовала, как ее щеки покраснели.

Скоро можно будет выйти во двор и побыть одной. Очень благородное законодательство: курить, конечно, вредно, но раз уж ты такой куряка, то имеешь право на перекур.

— Я не…

— Мама, — вздохнула Джози. — Даже если ты открываешь окно в ванной, я чувствую, что полотенца пахнут дымом. — Она подняла глаза, словно ожидала, что Алекс признается еще в каких-то грехах.

Тревога за Эвелину не отступала. Легкая, хорошо знакомая тошнота – никакая это не тошнота. Тревога. Постоянная, изматывающая тревога. Девчачье тельце под одеялом, тонкие ручки, икры… холодные и влажные. Час за часом, день за днем – ни слова, ни звука, ни малейшего движения. Легла и раздумала жить. Даже дыхание не уловить – застывшая, как у восковой куклы, грудная клетка. Неужели опять? Опять выпила что-то? Девочка моя, крошка, идиотка, будь ты проклята, Эвелина… не делай этого… умоляю, пожалуйста, не надо…

У Алекс не было других грехов. У нее не было на это времени. Она хотела бы с такой же уверенностью утверждать, что и у Джози нет никаких пороков, что о своей дочери она может сказать то же, что сказал бы любой, увидев ее впервые: хорошенькая, пользуется популярностью, круглая отличница, прекрасно понимающая, что может случиться с теми, кто отказывается идти стезей добродетели. Девушка с большим будущим. Молодая женщина, которая была именно такой, какой Алекс мечтала видеть свою дочь.

Когда-то Джози очень гордилась тем, что ее мама работает судьей. Алекс помнила, как Джози сообщала о мамином продвижении по службе кассирам в банке, грузчикам возле продуктового магазина, стюардессам в самолете. Она расспрашивала Алекс о судебных делах и вынесенных решениях. Но все изменилось три года назад, когда Джози стала старшеклассницей — между ними постепенно выросла стена Алекс не думала, что ее дочь скрывает от нее больше других подростков, просто их семья была особой: обычно родители лишь в переносном смысле могут осуждать друзей ребенка, а Алекс могла сделать это в буквальном смысле.

Дверь со стуком открылась. Ввалилась рослая тетка в ярко-желтом дождевике. Сразу видно – ничего она покупать не собирается. Походит между полками, все перещупает своими мокрыми пальцами, оставит безобразные влажные следы, согреется и двинет дальше, под этот никогда не кончающийся дождь.

Мать тратит годы, направляя своего ребенка, стараясь научить ее на собственном примере, как уверенно и честно идти по жизни самостоятельно. Почему же она потом с таким удивлением обнаруживает, что уже давно не тащит проблемы дочери на себе, а наблюдает, как та движется по параллельному пути?

— Что же сегодня на повестке дня? — спросила Алекс.

– Нужна помощь? – как могла приветливо улыбнулась Марина.

— Тематическая контрольная. А у тебя?