Дом молчаливо ждал, за давно гниющими деревянными стенами маячили комнаты. Ступив на подъездную дорожку, я оказалась прямо перед ним и остановилась.

– Эви? – крикнула я, и затем еще раз, уже из всех сил: – Эви!

Парадная дверь была заколочена по всей ширине. Я перешагнула через цветы и надавила на нее, сначала руками, затем всем своим весом. На руках у меня осталась отколупнувшаяся краска, но дверь не поддалась.

Оставалась кухня.

Следуя вдоль стен, я пробиралась по мокрой траве. Заднюю дверь к косяку прижимала петля висячего замка, но он весь проржавел и оказался сломан, поэтому легко разломился у меня в руках. Замок упал в траву, дверь распахнулась.



* * *

Есть такие вещи, забыть о которых не позволяет тело.

Как-то раз, ближе вечеру, к нам в комнату заглянул Отец. Я услышала, как в замке́ повернулся ключ. Отец пришел с улицы, от него пахло морозом. Лицо у него было румяным и счастливым.

– Девочки мои, – сказал он и погладил каждую из нас по голове.

В те дни он уже меньше разговаривал о Боге. Говорил о более скромных вещах. Сказал, что собирается устроить нам каникулы. Мы же никогда не летали на самолетах. Это следует исправить. Помним ли мы выходные в Блэкпуле? Каким бывало море по утрам? Я кивнула.

– У нас снова будут футболки. На этот раз совсем другие. У нас будет семь футболок.

«Шесть», – мысленно сказала я.

– Наша семья так много испытала, – продолжил он, и, когда я повернула голову, чтобы взглянуть на него, стоявшего у окна, лицом к скудному свету, я поняла: он действительно в это верит.

Я посмотрела на Эви, которая лежала напротив, – она качала головой, не отрывая глаз от моей кровати. Ее тело согнулось от ужаса.

Я проследила за ее взглядом. Вот оно: из-под матраса торчал уголок книги.

Наши «Мифы».

Отец обернулся к нам.

Он присел на мою кровать. Под тяжестью его тела матрас просел, и я скатилась к нему. Он запустил пальцы в мои волосы.

– Александра, – произнес он. – Куда бы нам поехать?

Я закрыла глаза и сказала:

– Я не знаю.

– Но ведь вы с Итаном знаете всю географию, разве нет?

– В Европу, – предложила Эви.

– Гляди-ка, вот Эви знает, куда бы ей хотелось. Тебе нужно подумать получше, Александра.

– Или в Америку, – снова вмешалась Эви. Глазами, мокрыми от страха, она старалась приковать его взгляд к себе и сама дрожала от своего мужества. – Там у них Дисней.

– Да. Тебе бы там понравилось, правда? – спросил Отец.

– Да, – ответила я.

Он вздохнул и поднялся.

– Девочки мои, – повторил он и нагнулся, чтобы меня поцеловать.

Не успели его губы коснуться моего лица, как я почувствовала, что он замер.

– А это еще что?

Он взял книгу за уголок и вытащил ее. Красочная обложка, золотистые страницы. Он раскрыл ее посередине и бездумно уставился в текст, как будто не в силах его понять. Выражение его лица менялось – шок перерастал в торжество. Это походило на какое-то безумие, как будто на него снизошло откровение, и я вспомнила Джолли на церковной кафедре. Но Джолли только притворялся безумным. С Отцом дело обстояло иначе.

– Все несчастья нашей семьи. И теперь мы знаем причину.

«Покончить с этим, – подумала я. – Побыстрее. Как это будет? Сможешь ли ты это выдержать? Выдержать с дерзостью. Есть ли это в тебе? В тебе, всегда стремящейся угодить».

Он обхватил мою шею ладонью. Поверх его рук я увидела, что Эви, вся напряженная, бьется в своих цепях. «Не смотри! – хотела я сказать. – Ты не сможешь этого забыть».

Эви такая маленькая. Такая хорошая. Мне вдруг стало очень важно, чтобы она не смотрела – одна из немногих оставшихся важными в тот миг вещей. Я старалась передать мысль взглядом, но это оказалось невозможным. Она все билась и билась.

– Ты хочешь умереть? – спросил Отец. – Умереть и попасть в ад?

Он швырнул меня обратно на матрас.

Притворяться стало незачем, и я расхохоталась:

– А где мы сейчас? Ну же, где, по-твоему, мы сейчас?

Он вышел из комнаты, весь дрожа. Считаные секунды, что оставались до его возвращения, я смотрела на Эви.

– Лекси, – взмолилась она.

– У тебя все будет хорошо, – произнесла я. – С тобой все будет нормально, Эви.

– Ох, Лекс!

– Ничего. Только пообещай мне, что ты не будешь смотреть.

– Я постараюсь.

– Нет, Эви!

– Хорошо. Обещаю.

– Вот и ладно.

Он вернулся, неся в руке какую-то штуковину. Что-то вроде деревянного бруска. «Это от распятия, – подумала я. – Со стены на кухне». Из «Лайфхауса». Он склонился надо мной и освободил мне руки – последняя нежность. Я подтянулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Господи, – сказал он. – Господи, я любил тебя.

Он ударил меня в живот, и что-то внутри сокрушилось, взорвалось, сместилось. Потом я почувствовала, будто мое тело вскрылось, ощутила немую уязвимость всех нервов, всех органов.

Вот и все.

После этого Эви перестала разговаривать, и я поняла, что скоро – даже совсем скоро – нам придется спасаться.



* * *

Холод и сырость. Пол проминался, оставшиеся куски линолеума сдвигались у меня под ногами. Я ступала по сорнякам и проросшей траве – кое-где в доме уже хозяйничали верещатники. Отовсюду слышался звук падающих капель. Луч фонарика сквозь темноту выхватывал наросты плесени, свисающие с потолка и достающие до поверхностей кухонной мебели, вернее, ее остатков: до плиты с кровавыми пятнами ржавчины, до холодильника, валяющегося на полу. Пылинки порхали в воздухе, оставаясь невидимыми до тех пор, пока их не настигал луч фонарика.

Из коридора выбежала крыса, я вильнула от нее, напугавшись до того, что даже не взвизгнула. Интересно, а может, и Эмерсон был крысой, а мы называли его мышкой лишь потому, что с мыслью о крысе стало бы страшно спать по ночам?

– Эви? – позвала я. – Отзовись, Эви?!

Я прошла мимо гостиной и направила свет фонарика на лестницу. Там было очень темно. Луч выхватывал первые несколько ступенек и растворялся в черноте. Я опустилась на колени, чтобы осмотреть лестницу. Первый слой древесины сгнил, обнажив то, что находилось снизу – мягкое, пожелтевшее и разлагающееся. Я вжалась стену, перенеся на нее большую часть своего веса. Тело сделалось твердым, и – ступенька – вдох – я двинулась наверх.

В комнатах надо мной скрипели половицы.

Вот и лестничная площадка, двери друг напротив друга.

Я остановилась на пороге комнаты Далилы и Гэбриела. За шумом воды слышался другой звук – бульканье. Дом выдавал свои тайны. Первая несчастная спаленка, темень в углах такая густая, что ей не страшен и фонарик. Со стен отслаивается краска. Ветер промчался по дому, и дверь качнулась, но я успела поймать ее прежде, чем она захлопнулась.

Сзади меня, на другом конце лестничной площадки, послышался какой-то шум. Сердце колотилось у меня в голове, руках, животе. Придерживая дверь, я обернулась и посмотрела в противоположную сторону коридора.

– Эви?

Дверь нашей спальни была закрыта.

Я пересекла лестничную площадку, стараясь не думать ни о чем и уверенная в том, что любое воспоминание способно материализоваться из ночной тьмы.

Я вытянула руку, ослепительно-белую в свете фонарика, и приоткрыла дверь спальни.

Я знала: в комнате что-то осталось. Кровати изъяли много лет назад в качестве улик; на стенах, возле которых они стояли, остались лишь белые следы. Территория превратилась в пустырь. Ковровое покрытие и стены истлели, обнажив плоть и скелет дома – белый гипсокартон и деревянные лаги под ногами. В том углу, где стояла кровать Эви, сгорбившись, неподвижно сидел кто-то жуткий и маленький. Когда луч фонарика настиг его, он вздрогнул. Я больше не боялась. Это была она, и она ждала меня.

– Эви, – сказала я.

– О, Лекс, – ответила она. – Я никогда не покидала этой комнаты, неужели ты до сих пор не поняла?

7. Мы все


Я уехала из Англии осенью. В начале октября, высоко подняв воротник, я прошагала по Сохо до «Ромилли Таунхауз» и забрала оттуда свои вещи, которые служащие гостиницы, после того как я отправилась в Холлоуфилд, собрали в чемоданы и положили в комнату для хранения.

– Как провели время? – спросила меня администратор.

Я открыла было рот, чтобы ответить ей, но передумала. По тому, как она смотрела на меня, я поняла: она знала. В гостинице трудно сохранить тайну.

– Насыщенно, – ответила я.

– А что же теперь?

– А теперь, – сказала я, – свадьба.



* * *

К утру я оказалась в больнице – полулежала на койке, опираясь на подушки, среди жужжания аппаратов и болтовни медсестер. Это была не та больница, в которую меня привезли сразу после побега, но в первые неясные минуты я решила, будто это она. Вокруг стоял сладковатый лекарственный запах, который так успокаивал. Я вытянула руку к потолку и посмотрела на нее, убеждаясь – она не прикована. Доктор Кэй тоже посмотрела и кивнула.

Она ждала моего пробуждения. Бледная и постаревшая. Красивое платье кремового цвета беспомощно болталось на ней, обнажая морщины на шее. У меня никак не получалось совместить ее нынешний образ с образом той женщины, которая сидела у моей койки, когда я была ребенком.

Она стала похожа на какого-нибудь мирового лидера в самом конце своего правления. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она улыбнулась, правда, не слишком убедительно.

– Лекс.

– Мы в Холлоуфилде?

– Недалеко от него.

– Где меня нашли?

– На полпути между городом и вашим старым домом. Рабочий фабрики возвращался с ночной смены. Думаю, он нашел тебя неподалеку от того места, где тебя подобрали в прошлый раз. Ты совершенно выбилась из сил и бредила.

– Мне опять повезло.

– Мне позвонили из больницы в пять часов утра. Оказалось, в твоей страховке я до сих пор записана как человек, которому следует звонить в первую очередь, если с тобой что-то произойдет.

– Никогда особо не вчитывалась в нее, – сказала я. – Так, просматривала, когда нечего больше было почитать.

Я понимала, что должна сказать что-то еще, и сказала, но не то, чего от меня ждали.

– Я не хотела никого беспокоить. Просто хотела увидеть дом. Вы, наверное, слышали о нашей Матери. Она назначила меня исполнителем последней воли. У нас есть один план для Мур Вудс-роуд. Я поехала туда, чтобы все уладить. Побывала там и… это выбило меня из колеи.

Она поставила локоть на колено и подперла кулаком подбородок. Я говорила не то, что она надеялась услышать.

– А родители? Они здесь? – спросила я.

– Да, – ответила доктор Кэй. – Грег и Элис здесь.

– Они могут зайти ко мне?

– Не сейчас. Сначала мы с тобой должны поговорить. Ты сказала человеку, который нашел тебя, будто ищешь сестру.

– Я так сказала?

– Да. – Она начала было говорить что-то еще, но передумала и вместо этого произнесла: – Я пыталась связаться с тобой с той минуты, как ты приземлилась, но у меня все время не получалось. С того момента, как я узнала о вашей Матери, я постоянно ждала какой-то беды.

Я отвернулась от нее и ответила:

– Думаю, я была не готова ответить на ваш звонок.

– Это я поняла. Но здесь как раз можно найти положительный момент, тебе так не кажется? Думаю, ты знала, о чем я тебе расскажу.

В горле у меня свернулся комок.

Сейчас, спустя годы, я понимаю, какими странными могут показаться мои методы, Лекс, – сказала она. – Но тогда все казалось немного иначе. В те месяцы, первые после твоего побега, они тебе помогали. Я думала, к тому времени, когда я расскажу тебе все – все без утайки, – твой разум окрепнет настолько, чтобы это переварить. И пережить.

– Вы лгали мне. Это вы имеете в виду?

– Да. Совсем недолго. И после этого я потратила кучу времени, пытаясь убедить тебя принять правду.

Она выпрямилась и проговорила, глядя куда-то мимо меня:

– Расскажи мне, Лекс. Расскажи, что произошло с Эви.

– Вы всегда говорили мне, будто цель оправдывает средства, – сказала я. – Ну что ж, посмотрите теперь, к чему это привело.

Слезы скатывались по моим щекам прямо в уши.

– Лекс, мне нужно услышать это от тебя.



* * *

Полиция оказалась у дверей дома через тринадцать минут после того, как я убежала оттуда. Запах внутри стоял такой, что дежурные, прибывшие первыми, сначала отшатнулись от порога. Отца они нашли валяющимся у задней двери, как будто он собирался бежать, но затем передумал. Мать, разумеется, сидела рядом с его трупом и выла. Они нашли Дэниела – его засунули в полиэтиленовый пакет, как бы ненароком, и убрали в ящик буфета на кухне; к моменту обнаружения он уже несколько месяцев как превратился в биомассу. Ной лежал в колыбельке, весь в своих испражнениях. Гэбриел и Далила – как скелеты с вытаращенными глазами. Итан сидел на своей кровати и спокойно ждал, прикидывая, о чем рассказывать, а о чем нет. Эви все еще лежала в нашей комнате, по-прежнему в цепях. Она была без сознания. Когда полицейский поднял ее, он понял, что она весит не больше, чем его собственная дочь. А его дочь еще даже не пошла в школу. Он сам разбил цепи, нарушив протокол. Вынес ее из комнаты, спустился вниз, вышел на улицу, на дорогу, и там ждал приезда медиков. Девочка В. Десять лет. Через день объявили: она скончалась в больнице, не приходя в сознание. Для меня это оказалось самым страшным. Последним, что она видела в жизни, была та комната.



* * *

Еще два дня в больнице, и ничего не осталось, кроме как поехать домой. Мама и Папа забрали меня из палаты, отвели к машине; я забралась на заднее сиденье и смотрела на их волосы над подголовниками, как будто была ребенком.

Когда я проснулась, мы уже приехали в Сассекс, почти что добрались до дома.

Наш коттедж в конце тенистой дорожки, недалеко от одной из трасс, ведущих в город. Рядом с парадной дверью – скамейка, на которой разложен ворох папиных газет и рекламных приложений, придавленных садовыми камушками. Когда идет дождь, страницы обрываются и утекают сквозь рейки. Позади дома – сад, в котором есть пчелы, травы и батут. Рядом с домом – перелаз, ступеньки через забор – можно выбраться на огромное поле, доходящее до самых меловых холмов Даунс. Одинокая белая мельница причудливо вращает лопастями на фоне неба.

Каких жертв потребовал в свое время этот переезд, я поняла лишь спустя какое-то время.

Незадолго до того, как уехать отсюда, я обнаружила пачку фотографий прежнего дома, в окрестностях Манчестера, – три этажа, дорожка, ведущая к парадной двери, выложена изысканной мозаикой. Здесь же у нас были две с половиной спальни и участок земли, занятый идеями родителей. Одни их растения вечно погибали, поскольку вытеснялись другими. Прежде Мама работала старшей медсестрой травматологического отделения и отделения скорой помощи; сейчас она трудилась в отделении общей практики, делала прививки и беседовала с пациентами.

– Все не так однозначно, – ответил мне Папа, когда я задала ему прямой вопрос.

– На мой взгляд, все абсолютно однозначно, – возразила я.

– Веришь или нет, но есть вещи, которых ты пока не понимаешь.

Когда мы подъехали к дому, он выбрался из тесной машины и вытащил из багажника мой чемодан.

– Дай мне, – попросила я, но он покачал головой и сам затащил его внутрь.

– Ну вот и дома, – сказала Мама.

Солнце подрагивало на вершинах холмов. Мы забрались в тенек, туда, где висели корзины с цветами, и решили выпить чаю.



* * *

Когда я ехала сюда в самый первый раз, доктор Кэй и детектив Джеймсон сидели впереди, а я и жена детектива – на заднем сиденье.

Все время, пока мы ехали, ее рука, лежавшая между нами, не знала покоя, как будто она хотела, но боялась дотронуться до меня. На заправке она купила мне чипсы «Квэйверс» и сказала, что я могу называть ее мамой – если хочу.

Табличка «Продается» все еще висела на коттедже, который мне совсем не понравился; доктор Кэй недвусмысленно дала мне понять, что отныне мой дом будет здесь.

– Может, нам сфотографироваться? – предложила Мама, и мы все трое – я и мои новые родители – встали на крыльце, прижавшись друг к другу, не зная, улыбаться нам или нет.

– Я сделала несколько кадров, – сказала доктор Кэй.

Когда с фотографиями покончили, они втроем нырнули в дом. Я же стояла на пороге, как зачуханный вампир, ожидающий приглашения войти.



* * *

Весь сентябрь я только и делала, что читала и спала. Мертвым сном, без всяких, к счастью, снов. Солнце по утрам разливалось по одеялу, подсвечивало детские книжки, плакаты и мой диплом в рамочке. Я просыпалась, точно зная, где нахожусь. По субботам из поезда вываливались Кристофер и Оливия. Звонила Эдна – выясняла, где я нахожусь и в своем ли уме:

– Платить за комнату, которой не пользуешься, – это неэффективная денежная политика, – объяснила она.

Девлин присылала цветы и электронные письма. Ее сообщения походили на выдержки из топорного руководства по самопомощи:

«Ничего не стыдись. Подумай обо всем том дерьме, которое не получилось сделать, потому что было стыдно».

«К черту все это. Я все еще не вычеркнула тебя из зарплатной ведомости».

«Джейк о тебе спрашивал, так что идею выйти замуж за миллионера не стоит отбрасывать».

В ответ на это послание я запросила подробности наших осенних дел, она отправила мне и их.

Я обновляла почтовый ящик настолько часто, насколько у меня хватало выдержки, – ждала новостей от Билла. Всякий раз, когда я это делала, мне представлялось, как он сидит перед ноутбуком и тоже обновляет почтовый ящик – только ждет моих извинений.

Чтение, бег, мастурбации, ванны, еда. В возвращении домой крылась одна проблема – ты всегда возвращаешься к себе, той самой, которая жила здесь раньше. В наших с родителями разговорах мы не затрагивали серьезных тем. Говорили о погоде, разумеется. Лето, как всегда, должно было вот-вот закончиться. Мама расспрашивала меня об Оливии и Кристофере, о Девлин и бешеных клиентах из Нью-Йорка, о Джей Пи – с неприязнью. Я ходила вместе с ней в магазин, в газетный киоск. Несколько дней провела в хирургическом отделении, помогая ей с записями, – мы сидели на полу, спина к спине, обложившись бумагами.

– Я пришлю тебе счет, – шутила я.

Мы не разговаривали о Холлоуфилде. Мы не обсуждали свадьбу Итана.

Я осознала, что родители постарели, и в этом отчасти моя вина. Сообщения, оставленные без ответа, не говоря уже о звоноке от доктора Кэй в пять утра. Разве такие вещи не старят людей сильнее, чем года? Иногда, по ночам, я прислушивалась к их голосам, доносившимся из спальни, и знала: говорят они обо мне. Мешки у Папы под глазами набрякли, стали как два подбородка; еще у него появилась привычка ходить за мной по пятам из комнаты в комнату. Он мог задремать после обеда и вдруг вскочить, взбежать по лестнице на второй этаж и легонько постучать ко мне в дверь или примчаться с необъяснимой поспешностью в кухню, когда я завтракала там, и сконфуженно замереть надо мной.

– Ну чего ты волнуешься? – спрашивала я.

Но он лишь качал головой, не умея объяснить:

– Сам не знаю.

Однажды днем, когда немного потеплело, я набрала ведро воды и пошла в сад – мыть батут. Лучшего места для чтения было не придумать. Я смела все листья и принялась оттирать – сначала сетку, затем – пружины и ножки.

Батут выдерживал меня, если я просто лежала, но если бы я прыгнула, то приземлилась бы уже на бетон. Я принесла подушку и покрывало и читала там до тех пор, пока не опустились сумерки. Тогда-то Папа меня и нашел. Я смотрела, как он идет ко мне через сад. Медленно и осторожно. Заложив руки за спину. Дойдя, он улегся рядом со мной.

– Что ты делаешь?

– Валяюсь с тобой. Как книга?

– Хорошая.

– Ты помнишь, сколько времени мы здесь проводили?

– Еще бы!

– Я думал, ты загоняешь меня до смерти.

– Да брось! Тебе же нравилось.

– Да. Нравилось, конечно. Мы тогда думали, что…

Я отложила книгу и посмотрела на него.

– Лекс.

Я ждала, что Папа продолжит, но он просто лежал и смотрел, как качаются ветки.

– Ты можешь остаться, – произнес он наконец. – До конца года.

– Пап…

– Останься, Лекс. Не езди на эту свадьбу. Я серьезно. Если хочешь, оставайся и насовсем.

– Я не могу. Ты же знаешь.

На самом деле – могла бы. Холмы над нами были расшиты лоскутами – зелеными и золотыми, простеганы живыми изгородями и меловыми тропками.

Я могла представить себя здесь лет через десять, затем через двадцать – живущую в вечном детстве, которого у меня не было. Плакаты у меня в комнате со временем выцветут от солнца. Я буду все так же сладко спать по ночам в своей кровати с бортиками.

– К сожалению, мне нужно жить в реальном мире.

Он кивнул. Попробовать все равно стоило.

– Я тебе надоедаю. Я знаю.

– Никому ты не надоедаешь, пап, – заверила его я.

– Когда ты приехала к нам жить, мне стали сниться сны о тебе. В них ты всегда была такой маленькой. Мы с тобой встречались, как будто знали друг друга давным-давно, затем болтали – целую вечность. Иногда ходили вместе в магазин, иногда ты играла здесь, в саду – на батуте. Совсем крошка. Лет шести или семи. Задолго до того, как я познакомился с тобой наяву. Эти сны всегда начинались так хорошо. Но затем наступал момент, когда тебе пора было уходить, я как будто знал: это неизбежно. И еще я каким-то образом понимал, к чему именно тебе предстоит вернуться.

Он плакал. Я отвернулась. Папа не хотел бы, чтобы я это увидела, и потому прижал ладони к глазам.

– В эти моменты я всегда просыпался, – сказал он.

– Пап.

– Господи, Лекс, прости меня.

– Ничего. Все нормально.

– А когда просыпаешься – даже если очень постараешься, – когда просыпаешься, то уже не можешь вернуться назад.





Обязательным условием свободы стало мое согласие встречаться с доктором Кэй. Она сообщила, что подыскивает мне психотерапевта в Нью-Йорке, но на это нужно время. Это должен быть подходящий специалист. А до тех пор мы будем встречаться с ней один раз в неделю.

Беседовать.

Я не захотела ездить к ней в Лондон, но и мысль, что она будет приезжать к нам – отслеживать динамику и приветствовать Папу как старого хорошего друга, – тоже казалась невыносимой. В качестве компромисса мы выбрали кафе – в городе. Сервис там был так себе, мебель – абсолютно безвкусной, зато кофе – в этом мы согласились – просто отличным.

Она больше не утруждала себя любезностями. Неизменно приходила первой – сумочка на столе, тренч на свободном стуле. Заказ всегда сделан, и на моем месте стоит чашка. Она не поднималась, чтобы поприветствовать меня.

На дощечке над нашим столом мелом было написано: «Живи. Смейся. Люби».

– Как дела?

Я отвечала так, как она от меня требовала – сжато и конкретно. «Все хорошо». «Жажду приступить к работе». «Готовлюсь к возвращению в Нью-Йорк». «Эви умерла давно, почти сразу после нашего освобождения».

– Как ты думаешь, почему ты так долго не могла этого принять? – спрашивала меня доктор Кэй.

Иногда я была готова размышлять о подобных вопросах и отвечала: «Общеизвестно, что тело обладает способностью забывать боль. Так зачем же удивляться и тем более бояться того, что разум обладает такой же способностью?» Или еще проще: «Потому что вы дали мне такую возможность. В те первые, полные страданий больничные дни вы предложили мне ложь. Я вошла в нее нетвердым шагом и закрыла за собой дверь. К тому времени, как вы решились открыть мне правду, я уже жила в этой лжи. Распаковала вещи и сменила в двери замок».

В другие дни я не видела смысла в подобных разговорах. Ну я рассказывала себе сказки – это правда, и что с того? Не вижу плохого в том, чтобы убеждать себя, будто вместо одних событий в прошлом произошли другие. И Итан, и Далила, и Гэбриел, и Ной – у каждого из них свои сказки. Да кто из нас не рассказывает себе сказки, просто чтобы вставать с кровати по утрам. И ничего такого уж страшного в этом нет. В такие дни мне хотелось встать из-за стола и уйти от доктора Кэй. «Оставьте меня с моими сказками в покое», – хотелось мне сказать. Вот так.

Единственное, о чем мы никогда не говорили, – это свадьба; мы не обсуждали ее, поскольку я уверила доктора Кэй, что не собираюсь там быть. Движимая научным интересом, она распрашивала меня о братьях и сестрах, но, когда я рассказывала о них, она становилась похожей на мамашу, стоящую у ворот школы и сравнивающую чужих детей со своим ребенком. Я описала ей Ану, рассказала об успехах Итана; смягчила эпизод в спальне и приукрасила линию любви главных героев.

– Я слышала, Итан скоро женится?

– Да. В октябре.

– Семейное торжество? – спросила она без улыбки.

– Думаю, он захочет быть главным и не пожелает делить всеобщее внимание ни с кем из нас, – ответила я. – Ну вы же знаете Итана.

Она кивнула.

– Итан, – произнесла доктор Кэй, словно пробовала имя, как какое-нибудь блюдо, и пыталась определить тот или иной его ингредиент. – Надеюсь, он живет той жизнью, которую заслужил.

Я утешила себя тем, что, выражаясь языком права, я упустила, нежели сознательно исказила факты, и ничего в этом плохого нет. Представила, как Девлин приподняла бы бровь, слушая всё это. В любом случае, я не хотела больше тратить сеанс на обсуждение чего-то счастливого и приземленного.

Однако, уже застегнув пальто и завязав пояс, доктор Кэй задержалась у стола, перед тем как уйти.

– Насчет свадьбы, – сказала она, не глядя на меня, поскольку так было проще.

– Да?

– Я рада. Рада, что ты на нее не собираешься.





Иногда мне казалось, будто мы сидим там ради сохранения уже ее рассудка.

В такие встречи она говорила больше, чем за все вместе взятые годы, что я ее знала. В приглушенном свете кафе она выглядела осунувшейся и просветленной.

– Мне никогда не забыть, какое у тебя стало лицо, когда я впервые сказала тебе правду. Я все время об этом вспоминаю. Это случилось на третий месяц твоего пребывания в больнице. Ты постоянно спрашивала о ней. Ты стала одержима. Мыслью о ней и ее новой семье. Ты спрашивала снова и снова – ты же помнишь: «Почему и я не могу жить с ними?» Тебе уже стало намного лучше. И я спрашивала себя, правильный ли подход я выбрала. Он, видишь ли, не предполагал решения. Вернее, решение было только одно – сказать тебе правду.

Так я и сделала. Мы пошли с тобой в больничный дворик. Когда я все рассказала, ты не ответила мне ни слова. Просто посмотрела на меня с какой-то… жалостью, что ли. Как будто пожалела меня, ляпнувшую такую глупость. Ты перевела разговор на другую тему, на что-то совершенно отдаленное. Качество больничных обедов. Как будто абсолютно ничего не услышала.

После этого мы каждый день начинали сначала. Ты помнила автора какой-то малоизвестной поэмы, которую я упомянула мимоходом, или как называется животное, которого никогда в жизни не видела. Но это – это ты всегда умудрялась забывать.

И мы пробовали, снова и снова. Что еще можно было сделать? У тебя была новая семья, в сентябре ты пошла в новую школу. Ты снова гуляла. Ты делала такие успехи, Лекс. В точности, как я и надеялась. У Джеймсонов, наконец, появился ребенок, а у меня – подтверждение действенности моих методов. Сказать по правде, мы считали, что ты сама из этого вырастешь.

– Как из пеленок? – поинтересовалась я. – Или чего там еще – сосания пальца?

– Знаешь, что все время повторяла Элис? «Подумаешь, воображаемый друг. У какого ребенка их нет?»

Верная моя Мама. Я постаралась не улыбаться, но все равно почувствовала, как у меня дрогнули губы.

– Со временем я прекратила спрашивать об этом. Почему? Дай-ка подумать. Но это ведь очевидно, да? Потому что во всем остальном ты стала моим грандиозным успехом.



* * *

Не все проходило гладко поначалу. Были, к примеру, большие проблемы с тем, чтобы завести друзей.

Конец лета, я в сопровождении Мамы шагаю по широкой подъездной аллее, обсаженной деревьями. Мы ступаем из света в тень, и обе нервничаем. Ее рука то и дело ударяется о мою. В самом конце аллеи – башня с часами, и старший преподаватель стоит под ней и ждет нас, протягивая руку.

Я сижу в пустом классе и заполняю экзаменационные листы. В невидимых мне внутренних двориках жужжат газонокосилки, скучающий молодой человек предупреждает: у меня осталось полчаса, затем – десять минут. Светлый кабинет, обшитый деревом. Я разговариваю с директором, который в свою очередь спрашивает меня, что я сейчас читаю (это «Волхв» Джона Фаулза; мои родители знают, это книга о Греции, но понятия не имеют о содержащихся в ней сексуальных сценах); о Библии (откуда бы начать); знаю ли я, что такое философия (я знаю); о самом интересном месте, в котором мне довелось побывать (это Блэкпул). Спустя неделю и с опозданием на шесть лет я получила школьную стипендию. Старший преподаватель сказал: чтобы успевать по государственной образовательной программе, мне нужно будет учиться в классе с детьми на два года младше. Это могло бы показаться мне скучноватым, и, если так, мне предлагали не сомневаться и сразу об этом сообщить. Но скучать мне не пришлось.

Семь уроков в день. Нужно научиться завязывать галстук. Сделать домашние задания. Сходить на уроки плавания, где я барахталась поперек дорожек туда-сюда по нескольку раз, мешая другим ученикам. «Майкрософт Ворд». Огромная школьная библиотека, где разрешалось брать по восемь книг («Восемь, представляешь?» – говорила я Маме, когда мы шли домой) и где библиотекарь сказала, что поможет мне достать любую книгу, которая, по моему мнению, достойна внимания, если только это не порнография и не «Майн кампф».

Ко мне прикрепили двух наставниц, девчонок из моего класса, и они ходили со мной на обед, составляли мне компанию на переменах. Они постоянно проверяли, есть ли у меня сосед по парте, те ли в моей сумке учебники и точно ли я знаю, в какой кабинет нужно идти. После первой учебной недели я уже не нуждалась в их помощи, и через некоторое время они отступили, позволив мне самостоятельно курсировать по коридорам. Остальные ученики тоже были ничего, но в болото вечерних текстовых сообщений, которые назавтра становились сплетнями, я не совалась. И в конце первого семестра я обнаружила, что меня не пригласили на весьма немалое количество вечеринок.

Дружба не давалась мне и здесь. Я присматривалась к ребятам на обеде и на переменах, пытаясь понять, в чем магия дружбы. Они так легко смеялись – даже глупо, я бы сказала – буквально над всем. Никто из них не был таким интересным, как Итан, или таким ярким, как Эви.

– Здесь нет никакой магии, Лекс, – говорила мне доктор Кэй. – Тебе просто нужно самой начать общаться.

Я представила, как подхожу бочком к столу, за которым сидят сверстники, и пристраиваю свой поднос между их подносами.

– А где ты до этого училась? – спрашивает кто-нибудь из них. Они уже задавали мне этот вопрос. Я ерзаю на стуле и говорю: – Ну…

Я подняла брови – доктор Кэй рассмеялась.

– Ну, вообще-то, мне самой это тоже никогда не давалось легко, – сказала она.

Но я не была несчастной. Каждый вечер, за ужином, родители бесконечно интересовались, как я провела день. А по ночам я разговаривала с Эви. Поначалу как будто она находилась здесь, рядом со мной, в моей новой чистой кровати. Потом прикладывала к уху телефон – так было легче поверить в эту игру. Никто в классе не смеялся, когда я отвечала на вопрос или читала вслух свое эссе. Обо мне говорили, что я странновата, но относились с терпением.

– Я не одинока, – говорила я доктору Кэй. И это была правда.





А однажды я съела Рождество.

Первый мой декабрь с Джеймсонами. Мы следовали всем семейным традициям. Примеряли неуверенно наши новые жизни. Мы пошли в город и выбрали елку – она пахла морозом и была слишком, сверх всякой меры высока для нашей гостиной.

– Она ни за что не влезет, – сказала я Маме, когда мы стояли около елочного базара и ждали, пока Папа рассчитается. Покупать такую елку казалось мне расточительством, и меня это очень беспокоило.

– Я бы так не волновалась. Это же повторяется каждый год, – попыталась успокоить меня Мама.

И, увидев, что я не перестала хмуриться, добавила:

– Мы потом еще посмеемся над этим, вот увидишь.

У меня появились личные рождественские вещи: диск с классическими рождественскими песнями, рождественский календарь и свитер с пингвинами. Несмотря на мой скептицизм, появился у меня и носок.

– Санта-Клауса нет, – заявила я.

– Ну да, – ответил Папа. – Но подарки-то есть.

Сочельник мы провели, заканчивая разные приготовления. Я заворачивала подарки черепашьим темпом, придирчиво оглядывая каждую деталь.

– Необязательно делать их безупречными, Лекс, – сказала Мама.

Но я решила, что обязательно.

С кухни доносились рождественские песни. Мама пекла так неистово, что каждые полчаса духовка пикала, сигнализируя о новом запахе. Мы с Папой вызывались для странных поручений: нарядить имбирных человечков, пересчитать сыры.

К ночи вкусными запахами пропитался весь дом. Я лежала в кровати, разгоряченная приятными хлопотами прошедшего дня, и перебирала в памяти все, что мы сделали: волнистую корочку мясных пирогов, образ каждого имбирного человечка, бочонок заварного крема с ванилью. В желудке у меня образовался вихрь, поднятый призраками голодного прошлого.

Я подняла руки над головой. Свобода.

Сначала на лестницу, затем в кухню. Из темноты выступал холодильник – набитый битком. «Что-нибудь одно, – подумала я. – Что-то маленькое».

Я дотянулась до тарелки с сырами, которая стояла на верхней полке, стащила ее и поставила на столешницу. Развернула первый бумажный сверточек и откусила кусочек конте. Руки тряслись. Вкус разлился по языку. А мои пальцы уже теребили следующую обертку.

«Пожалуйста, – подумала я, – хватит».

Но куда там. Я ела все быстрее, а голод требовал чего-то новенького. В первом шкафчике, который я открыла, обнаружился рождественский торт, уложенный в специальную праздничную форму. Так, что там еще – имбирные человечки лежали рядом, их я тоже взяла.

Минут пятнадцать я пировала в темноте.

Оголодавший рождественский дух, объедающийся за семейным столом. Еда была у меня на подбородке и под ногтями. Тупой беспомощный ужас сковал мои конечности, придавил к столу. К тому моменту, когда родители появились на пороге, я уже раздумывала, каким же блюдом продолжить свой абсурдный пир: пухлой розовой индейкой или коньячным маслом, стоявшим в дверце холодильника.

Когда на кухне вспыхнул свет, я увидела, как все это выглядело. От торта осталась кучка фруктов. Имбирные человечки расчленены. Сыр – размазан по столу. Холодильник гудит – я не закрыла дверцу.

Я сглотнула.

– Простите меня. Я не хотела.

– Господи, – проговорила Мама. – Все должно было пройти идеально.

В ее лице промелькнуло нечто такое, чего я не видела уже целую вечность. Оно проявилось складками – возле рта и между бровями. Папа тоже это заметил – и схватил ее за руку так, что она взвизгнула.

– Не могла бы ты… – сказал он, и Мама повернулась к нему. Папа что-то сказал ей – очень тихо, и я ничего не расслышала. Руку ее он так и не выпустил. Когда она снова повернулась ко мне, жуткая гримаса исчезла, осталось только недоверчивое изумление. Она как будто собиралась засмеяться.

– А мы-то думали, что ты будешь искать подарки, – произнесла Мама и, вместо того чтобы рассмеяться, уткнулась Папе в грудь и заплакала.



* * *

Дни тянулись, а недели летели.

Когда я разговаривала с Итаном в последний раз, он был немногословен и совсем не интересовался тем, что со мной происходит.