– Мне нужно, чтобы ты открыла дверь, Лекс. И не только. Это твой шанс, Лекс, доказать свою преданность нашей семье.

Он взял меня за волосы – уже такие же длинные, как у Матери, – и повернул мою голову так, что мы оказались лицом к лицу.

– Это тетя Пэгги. Ты знаешь, как она любит лезть не в свое дело. Ты знаешь, ей нравится, когда мы страдаем. Все, что ты должна сказать, – все, что ты должна сделать, – это убедить ее, что папы и мамы нет дома. Ты скажешь: все здоровы, и у нас все прекрасно. Внутрь ее не впускай. Справишься, Лекс?

Я беспомощно оглянулась в сторону кухни.

– Ну же, Лекс! Это важно для меня, это очень важно для нас всех!

Всякий раз, когда я вспоминаю тот день, я думаю именно об этом: о безграничной уверенности Отца в моей преданности. В моем повиновении. И всякий раз у меня скручивает внутренности – от стыда.

Отец поднялся, поцеловал меня в лоб. Он смотрел, как я иду к дверям, мимо гостиной, мимо лестницы. Исходившее из его глаз тепло подталкивало меня. На моих губах заиграла улыбка. Я открыла дверь.

Пэгги Грейнджер вздрогнула. Она уже успела отойти от порога на несколько шагов, чтобы взглянуть на окна спальни. Она постарела, стала круглее и еще более белокурой. Позади нее я увидела Тони, он припарковался на Мур Вудс-роуд и смотрел на нас из машины.

– Здравствуйте, – сказала я.

Пэгги внимательно посмотрела на мои лицо и шею, мое платье, лодыжки и ступни. При дневном свете я оказалась грязнее, чем думала. Я скрестила ноги, чтобы хоть немного спрятать грязь.

– Александра? Это ты?

Я засмеялась и ответила:

– Да. Да, тетя Пэгги, конечно, я, кто же еще.

– Как у тебя дела?

– Нормально. Все хорошо. – И, подумав, прибавила: – А у вас как?

– Очень хорошо, спасибо. Скажи, а мама с папой дома? Мы просто были тут поблизости.

– Их сейчас нет.

– А когда они вернутся?

– Я не знаю.

– Ай-ай-ай. Я тут узнала, что у меня появился еще один племянник. Очень хочу с ним познакомиться. Как он?

– Много плачет, – ответила я, и Пэгги удовлетворенно кивнула. Она по-прежнему легко поддавалась злорадству. – А так все хорошо, – поспешила добавить я.

– Ну что ж, ладно, мы тогда поедем. – Она уже подняла руку, чтобы махнуть, но не двинулась с места. Посмотрела на свои туфли, словно они, в отличие от нее, не желали уходить. – Послушай, Александра. Твой вид меня немного встревожил. Ты выглядишь не очень хорошо, если честно. Даже совсем не хорошо.

Я открыла рот и снова его закрыла. Шифры, послания. Смутные идеи, на которые у меня не хватало сил.

– Александра. – Пэгги шагнула обратно к двери. Умоляющий взгляд, как будто она хотела сказать это за меня. – С тобой все нормально, Лекс?

Рядом со мной, закрывая собой промежуток между моим плечом и косяком, возникла маленькая подвижная фигурка.

– Здравствуйте, тетя Пэгги! – воскликнула Далила.

– А это, должно быть, Далила? Вы только посмотрите – прямо модель!

Далила присела в реверансе и сделала лицо, за которое Отец прощал ей любые выходки.

– Девочки! Вы себя в зеркале видели?!

– Извините, тетя Пэгги, – сказала Далила. – Мы просто играли. И из-за Лекс все остановилось.

– Это не считается. – Пэгги засмеялась.

Далила засмеялась вслед за ней. Через несколько секунд засмеялась и я. Далила взяла меня под руку.

– Скажите своим родителям, что я просила их позвонить нам.

– Хорошо, мы скажем.

– Ну тогда до свиданья, девочки, – попрощалась тетя.

– До свидания.

Я закрыла дверь и развернулась, оказавшись в полумраке прихожей. Там нас ждал Отец. Спокойный и улыбающийся, он пошел по направлению к нам, подняв руку, – с явным намерением что-то сделать. Я закрыла глаза. Когда же я их открыла, он гладил Далилу по голове, при этом не отрывая взгляда от меня.

– Молодец, Далила! – Он выглядел довольным, как после долгого сытного обеда. – Молодец!

За его столом Иуды не было.

С того дня началась Эпоха привязывания.



* * *

Я следовала за мамой Ноя через всю деревню и по дороге разглядывала длинные каменные домики. В церкви звонили колокола, но вокруг было пустынно. Я набрела на кафе – внутри стояла очередь, а снаружи вокруг мисок с водой крутились собаки. На доске объявлений висели реклама хора и объявление: «Продаются котята». Подростки сосали леденцы, рассевшись у кенотафа и сложив друг на друга ноги и руки. На холмах виднелись черные точки – то оказались овцы и велосипедисты.

Мать Ноя шла быстрым шагом, держа складной стул в одной руке и размахивая другой. Со спины ее можно было бы принять за ребенка, если бы не ноги, исчерченные венами, – она страдала от варикоза. Мы перешли ручей, пересыхающий от летней жары и полный уток, и свернули на другую дорогу. Здесь дома, более солидные, стояли дальше друг от друга. Она остановилась возле третьего от начала улицы здания и прислонила к стене складной стульчик.

– Миссис Кёрби? – обратилась я к ней.

Она повернулась и открыто посмотрела на меня. На ее футболке я прочла надпись: «Спасатели Бонди».

– Одна из. Моей жены нет дома.

– У вас ведь есть сын по имени Ной? – продолжила я.

– Да. Я только что виделась с ним, – ответила она. – С ним же ничего не…

Она вгляделась в мое лицо внимательнее. Отперев дверь, мать Ноя не спешила открывать ее.

– Нет, – сказала она.

– Но я не…

– Пожалуйста! – Ее губы сжались в тонкую прямую полоску. Она затрясла головой, и ее сожженная солнцем, натянутая кожа на шее обвисла. – Пожалуйста, – повторила она.

– Мне нужно всего несколько минут.

– Скажите мне, кто вы и чего хотите.

– Меня зовут Лекс. Я его сестра. – Я пожала плечами и добавила: – Девочка А.

Она обмякла и прислонилась к стене.

«Наверное, думает, как со мной поступить – умолять меня уйти или же прибить». Я отступила назад, на газон, подняла руки, но, осознав внезапно, насколько глупо, должно быть, выгляжу, уронила их.

– Раньше я ждала этого каждый день, – призналась миссис Кёрби. – Каждый раз, когда открывалась дверь, раздавался телефонный звонок, я думала: «Ну, вот и все!» Прошло время, и мне начало казаться, что, может быть, нас и пронесет, пресса и родственники не станут нас искать. Что с этим покончено. – Она прикрыла глаза. – Сара всегда говорила мне: однажды кто-нибудь придет. Но последние несколько лет я совсем перестала об этом думать.

– Я вовсе не разыскиваю его. И не хочу с ним встречаться. У меня есть к нему вопрос юридического характера.

– Юридического характера, – повторила она и засмеялась.

– Мне нужна только подпись. Речь о недвижимом имуществе нашей Матери.

– Вашей матери, – снова повторила она, открыла наконец дверь и вошла в дом.

– Когда они вернутся, вас здесь быть не должно.

Я увидела наши отражения в зеркале прихожей. Мое лицо – осунувшееся и ошеломленное. Мы с ней как будто относились к абсолютно разным видам людей. Она наступила одной кроссовкой на другой, чтобы разуться. Я потянулась к своим туфлям, но она остановила меня:

– Не разувайтесь. – И пошла босиком, ведя меня по своему дому. Мы пришли в огромную белую комнату, за которой располагался сад. Возле окон стояли деревянный стол, две скамьи и валялись какие-то вещи: ключи, конверты, недовязанная одежда. Она открыла двери, ведущие во внутренний дворик, и в комнату сразу хлынула жара. Мягко переступая лапами, вошла кошка. Я нерешительно присела, готовая к тому, что хозяйка вот-вот прикажет мне встать. Однако она протянула мне стакан воды и устроилась напротив. Окинула цепким взглядом. «Ищет во мне своего сына», – подумала я. Как будто во мне имелись какие-то черты, частички его, которые я похитила.

– Вы, возможно, знаете, что наша мать умерла.

Я выложила документы перед ней на стол и принялась объяснять суть дела, как объясняла бы клиенту. Я говорила профессионально, а голос звучал чуточку громче, чем обычно. Я редко слышала свой голос, как сейчас, – всего несколько раз. Вот – фотокопия завещания. Вот – согласия родственников. Вот здесь нужно подписать.

– Одну минуту, – прервала она, выуживая очки для чтения из-под диванных подушек.

Над камином висели ловец снов и фотография семьи моего брата. Я старалась на нее не смотреть. Пока миссис Кёрби читала, я проверила, где именно сейчас в небе находится Эви; каждый раз, когда я обновляла карту, ее самолет становился все ближе. Кошка вспрыгнула на стол и глянула меня с крайним неодобрением.

– Не обращайте внимания, она на всех так смотрит, – сказала мама Ноя, перетянула потуже хвостик на голове и спросила: – Что стало с остальными детьми?

«Как много у вас времени?» – подумала я, а вслух сказала:

– У всех все хорошо, учитывая наши обстоятельства.

– А они знают, что мы живем здесь?

На дне вазы с фруктами она откопала ручку и щелкнула ею.

– Нет, – ответила я. – Они ничего не знают.

– Поначалу, сразу после того, как мы принесли его домой, Саре все время снились сны. Точнее, кошмары. Или видеокамеры в колыбельке. Или что ваша мать приезжает из Нордвуда посреди ночи. Сара заказала охранную сигнализацию – такую, знаете, с лазерами, как в кино. Стоило барсуку подойти к дому, как она уже выскакивала наружу со строительным ножом. Прошло несколько лет, прежде чем она снова смогла засыпать спокойно. – Она вздохнула, склонившись над документом. – Я говорила ей – не сходи с ума. Мы с ней даже смеялись над этим – днем. – Она пододвинула мне документы, выглядывая поверх моего плеча в окно, на жаркую улицу, освещенную ярким солнцем.

– Ну, вам уже пора.

Я кивнула. Мы одновременно встали встали, и я протянула ей руку. Она пожала ее. Старая привычка – скреплять рукопожатием каждую завершенную сделку.

– Общественный центр, – произнесла миссис Кёрби. – Прекрасная идея. Мне нравится.

– Спасибо. Это все моя сестра. Идея в основном ее. Эви не похожа на нас всех. Она гораздо лучше.

Я пошла обратно к дверям, а мама Ноя следовала за мной. На этот раз я шла медленнее. Поднос с пчелками и засушенная орхидея на книжной полке. Свадебные фотографии вдоль лестницы. Свет из окон спальни падает на пол коридора. Фигурки героев Marvel охраняют камин. Возле входной двери – корзинка со шляпами, перчатками и солнцезащитными очками.

– Там такая жара. Я могу дать вам солнцезащитный крем, если хотите.

– Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста. Я припарковалась совсем недалеко.

– Вы уж меня простите.

«Легко просить прощения теперь, когда документы подписаны и нежеланная гостья уже стоит на крыльце».

– Все нормально, – сказала я вслух. – Больше я здесь не появлюсь.

– Может, я могу что-то сделать для вас? Я имею в виду, может, вы хотели бы узнать что-нибудь?

«Можете не рассказывать, я уже и так все знаю, – подумала я. – Когда я была в университете, он учился кататься на велосипеде. Зимой он играет в видеоигры или гоняет на горном велосипеде. Он не думает о деньгах или о боге. Он свободно ходит по школьным коридорам и, входя в класс, точно знает, с кем будет сидеть; и в его комнате пятиярусный книжный шкаф. Я представляю, как воскресными вечерами вы ужинаете все вместе, и иногда – я вижу это – вы не расходитесь и продолжаете сидеть за столом, хотя все уже съедено, разговариваете о крикет-клубе или предстоящей неделе. Я больше не буду ничего о нем спрашивать. Теперь я знаю все».

– Нет, – сказала я. – Все нормально.

Она уже начала закрывать дверь и одновременно следила за мной – я видела ее голову сначала в широком промежутке между дверью и косяком, а затем уже в узенькой щели между ними же. Я знала такую любовь. Свирепую до мелочей. Миссис Кёрби нужно было убедиться, что я ушла.

– Но все равно спасибо.



* * *

Ночь казалась бесконечной, крик ребенка, разносившийся по коридору, становился все громче и громче. Вдруг дверь открылась, и в нашу комнату нырнула Мать.

– Девочки, – сказала она. – Девочки, мне нужна ваша помощь.

В ее руках – ворох тряпья, а в него завернут ребенок – извивающийся, дрожащий комочек. Она опустилась на колени посреди Территории и выпутала его из тряпок, затем заметалась между нашими кроватями, ослабляя веревки, которыми нас привязали.

– Девочки, – повторила она. – Вы должны заставить его перестать плакать.

Она смотрела то на меня, то на Эви.

– Пожалуйста!

«Младенцы – это здорово», – подумала я.

У нас всегда был какой-нибудь младенец. Мне нравилась их мягкость, нравилось, как чудно они дергались. Они всегда смеялись, во что бы я с ними ни играла. Я подняла ребенка и положила его себе на колени.

– Эй! – позвала я его. – Эй!

Он таращил глазенки, смотрел куда-то мимо меня, через потолок и через крышу. Я подумала: как-то странно видеть его вот так – здесь. Что-то было не так. И я поняла: я не видела его очень давно. Какое-то время назад я перестала осознавать мир за пределами нашей комнаты. Наклонившись, пощекотала носом его нос. От него пахло этим домом: старой, грязной одеждой, немытыми тарелками, дерьмом.

– Почему же он не прекращает?! – воскликнула Мать.

– Ку-ку, – сказала Эви, выглядывая из-за моего плеча.

– Уже несколько дней… – сказала Мать. – Ваш отец…

И она оглянулась на дверь.

– Ты же у нас умная, – обратилась Мать ко мне. – Придумай что-нибудь!

Я прижала ребенка к себе. Его головка лежала у меня на плече. Он все равно плакал.

– Видать, не такая уж и умная, – бросила Мать.

– Я где-то читала, что чем больше ребенок кричит, тем он умнее, – ответила я.

Я пощекотала братику ступни, он изогнулся, и Мать забрала его, снова зарыла в тряпки. Мы перестали для нее существовать. Они остались вдвоем – мать и ребенок. Она бормотала молитву, обращаясь то к Богу, то к ребенку, шепча его имя. Умоляя его не губить себя.

Первые две недели жизни младенец оставался без имени. «Грейси», – было написано на бирке, прикрепленной к его запястью, по которой медсестры и отыскивали его. Когда ребенка принесли наконец домой, Отец объявил, что малыш провел две недели в логове льва и выжил. Он хотел дать ему такое имя, которое контрастировало бы с его не полностью сформировавшимся тельцем, его салфеточной кожицей. Как будто имя могло преобразить его или вернуть жизнь к самому началу. Родители ушли в кухню и долго совещались. Выйдя наконец оттуда, они объявили, что ребенка будут звать Дэниел^[42].

6. Эви (Девочка В)


В аэропорту я пристроилась в очередь из множества машин и стала высматривать Эви. На пассажирском сиденье завибрировал телефон – это наверняка звонила она.

Конец лета, все возвращались домой – пассажиры волнами выплескивались через раздвигающиеся двери, катя тележки и чемоданчики. Эви сидела в стороне от всех, привалившись к стене и скрестив ноги. Она зажала верх рюкзака одной рукой и держала так, не давая ему раскрыться. На ней были темные очки и свободное белое платье на бретелях, которые пристегивались к лифу большими красными пуговицами. Белокурые волосы закручены на макушке в подвижный разъезжающийся тюрбан. Я замахала ей, как сумасшедшая; как машут самым дорогим на свете людям. Она заметила и сдвинула очки вниз, желая убедиться, что это именно я. Я ждала момента, когда она узнает меня. Она узнала и бросилась ко мне через две полосы проезжей части.

– Могла бы приехать и на кабриолете, – сказала она и поцеловала меня через открытое окно.

– Выбор был невелик, – ответила я. – И потом, завтра не обещают солнце.

– Вот облом.

Водитель машины, стоявшей позади нас, посигналил.

– Он разве не видит, что мы разговариваем о погоде?

Она примирительно махнула рукой и спустила свой рюкзак в ноги. Машина сзади снова просигналила.

– О господи! – воскликнула я.

Эви села на пассажирское сиденье за секунду до того, как водитель начал что-то выкрикивать нам из окна.

– Козел, – проговорила она, и мы тронулись с места.

– Ну что? – спросила я. – Следующая остановка – Холлоуфилд?

Эви застонала.

– Знаешь, отсюда мы с тобой куда угодно можем рвануть. Гонконг, Париж, Калифорния…

– Все пункты, которые мы намечали в атласе.

– Не знаю, стоит ли верить атласу – он же был очень старый, – заметила она.

Эви говорила об атласе как о безмолвном старом друге, по которому мы соскучились.

– Я точно помню, что мы собирались съездить в обе Германии.

– А ты там не бывала? – спросила я.

– В Восточной или в Западной?

Излюбленная манера Эви обходить вопросы. Так же она танцевала между машинами, попадая в пробку. Ее жизнь в Европе, как она говорила, шла довольно гладко, но как именно она проводила дни, оставалось для меня тайной. Ее друзей я знала лишь по именам, а о том, кто они и откуда, Эви не рассказывала. Она звонила мне с городских улиц, из квартиры, с пляжа. Ее отношения никогда не становились серьезными. Всякий раз, когда я спрашивала, не собирается ли она вернуться в Англию, Эви умолкала.

– Всю жизнь я только и делаю, что уезжаю подальше от нашей комнаты, – говорила она. – Я не могу просто взять и остановиться.

Вспомнив о доме, она вздрогнула. Как раз поэтому я и не хотела, чтобы она приезжала. Холлоуфилд все еще держал ее своей костлявой рукой – крепче, чем любого из нас. Она звонила мне иногда посреди ночи – в Нью-Йорке в это время был поздний вечер, – чтобы рассказать, какой ей приснился кошмар. Все всегда начиналось у парадной двери дома номер одиннадцать по Мур Вудс-роуд, но вид изнутри какой-то странный – явно дело рук Отца: семья на распятии или библейская равнина и казни египетские на горизонте.

Но сейчас, днем, она – быстрая, легкая и вся в веснушках – светилась улыбкой, обнимала меня за шею одной рукой, сидя на пассажирском сиденье; и я подумала, что эта поездка в Холлоуфилд будет, пожалуй, как минимум сносной. Мы встретимся с Биллом, с членами местного комитета и представим им наше предложение насчет финансирования Общественного центра.

– А они выдадут нам чек? Ну, такой большой и красивый? – спросила Эви.

– Если бы мне требовался повод пофотографироваться, я бы взяла с собой Итана.

– Да при чем тут фотографии? Я просто хочу понять, как это будет. Они отнесут его в банк?

– Может, тебе поменьше говорить и побольше следить за указателями?

Эви рассмеялась и включила радио.

– В холмах сигнал пропадет, – сказала она. – Так что мы можем насладиться им сейчас.

– Тогда сделай погромче.

В Холлоуфилд мы приехали после семи часов. В какой-то момент – не могу точно сказать где – я начала узнавать окрестности. Мне казались знакомыми повороты дороги, и я откуда-то знала, сколько километров до каждого следующего городка, о приближении которого свидетельствовал очередной синий квадратный указатель. Верещатники местами уже стали фиолетовыми, кусты вереска расползались по земле, как синяки. День в этих краях длился дольше, чем в Лондоне, но, когда наступит темень, она будет такой густой, что вести машину станет затруднительно, поэтому времени у нас было мало. В лобовом стекле отражался месяц – тоненький, с ноготок толщиной. Мы въехали в долину.

Холлоуфилд – бездействующий в уставшем свете уходящего летнего дня. Солнце утонуло за верещатниками. Трава в садах и церковных двориках поредела, и могилы обнажились, как старые зубы.

Какая-то девочка с невыразительным лицом ехала по направлению к Мур Вудс-роуд верхом на лошади, плотно сжимая ногами ее отвисшее брюхо. Я повернула на главную улицу. Определить, что действительно изменилось на ней за эти годы, а о чем я просто забыла, оказалось сложно. Книжный магазин обнаружился все там же, по соседству с ним располагались букмекерская контора и благотворительный секонд-хенд. «Лайфхаус» уже успел побывать китайским рестораном – сейчас он был заколочен и выставлен на продажу. На окнах изнутри все еще висели сморщенные листы меню.

Мы с Эви забронировали комнату на двоих в гостинице, располагавшейся на углу. На первом этаже у них находился паб. Я припарковалась в тени здания, возле свалки. Мы посмотрели друг на друга. Официантка сидела на пивном ящике и улыбалась, глядя в экран своего телефона. От моих пальцев на руле остались темные отпечатки. Эви взяла меня за руку.

Внутри паб осадили завсегдатаи. Когда-то Отец использовал его как вербовочную площадку, и я вглядывалась в лица, пытаясь отыскать наших бывших прихожан. Пол был устлан нежно-розовым ковром, на стенах висели фотографии каких-то разрушенных зданий. Паб или, может, Холлоуфилд много лет назад, в самом начале. Все посетители – мужчины и очень скучные. Хозяйка – увешанная бижутерией и с бокалом в руке – как-то странно посмотрела на меня, когда я сказала о брони. Мы были чужими здесь – и сейчас, и тогда, много лет назад. Она молча проводила нас в нашу комнату, не придерживала двери, через которые мы проходили, и они захлопывались за нами с грохотом.

– Да уж. Просто сама любезность, – пробурчала я.

– Да брось, Лекси. Нормальная она. – И Эви пощекотала меня между ребер. – Это все ты со своими новомодными гостиницами и нью-йоркскими запросами. И, кстати, жду не дождусь услышать обо всем. О Нью-Йорке.

– Дай я схожу в душ и потом все тебе расскажу, за ужином.

Будто любовники, мы разговаривали, пока раздевались, и затем опять одевались. В моем теле не осталось ничего такого, чего бы Эви не знала. В нашей комнате стояли две односпальные кровати, придвинутые к противоположным стенам, – не сговариваясь, мы сдвинули их вместе.





В какой-то момент я погрузилась в сон, а через несколько минут Эви уже разбудила меня. Она перекатилась в мою кровать и вжалась в меня всем телом: уткнулась носом в волосы, обхватила рукой под ребра, лодыжками оплела мои голени.

– Мне холодно.

– Да здесь жара. Что с тобой? Ты не заболела?

– Наверное, это из-за перелета.

– Иди-ка сюда, – сказала я и повернулась к ней лицом.

Я обхватила Эви руками – ее кожа была прохладной – и натянула на нас одеяло до самых глаз. Она рассмеялась.

– Дом, – произнесла она. – Как ты думаешь, каким он стал?

– Ничтожным, – ответила я. – Надеюсь. Знаешь, что бы нам здесь не помешало? Греческие мифы. Все же они куда лучше атласа.

Мне нравилось преувеличивать роль, которую сыграл подарок мисс Глэйд в том, что мы сумели выжить. В конце концов мы заплатили высокую цену за наши истории.

– А знаешь, почему они так нам нравились? – спросила Эви. – По сравнению с тем, что в них происходит, наша семья еще ничего.



* * *

– Ты почти ничего не рассказывала нам, – сказала доктор Кэй. – О том времени, когда тебе исполнилось четырнадцать. Пятнадцать.

– Я мало что помню.

– Это объяснимо. Память – странная штука.

Этот разговор состоялся спустя примерно месяц с нашей первой встречи. Я еще находилась в больнице, но уже начала выходить на прогулки. У меня был физиотерапевт по имени Каллум – очень серьезный, похожий на лабрадора. Он праздновал каждый мой шаг с воодушевлением, которое я с трудом вопринимала всерьез. Каждый раз я внимательно вглядывалась в его лицо, отыскивая насмешку, и никогда ее не находила.

Мы сидели с доктором Кэй в больничном дворике. Утро, кустарники, со всех сторон окруженные больничными стенами, еще не оттаяли от изморози. Солнце еще не взошло – лишь выбелило краешек неба.

Я дошла сюда сама, на костылях, и сейчас сидела уставшая и тихая.

– Вот ты рассказала мне о вспышке. Что ты не можешь нащупать ни единой точки, чтобы вспомнить дату или время. Это же все старые как мир дезориентационные механизмы. Ты запуталась, Лекс, и это нормально. Но все равно нужно пытаться.

Один из следователей кружил вокруг нас с блокнотом в руке.

– Два последних года – это переломный период, – сказал он.

– Мы это понимаем, – ответила ему доктор Кэй. – Спасибо.

Она поднялась со скамейки и опустилась передо мной на колени. Подол ее платья коснулся земли.

– Я знаю, что это будет очень нелегко. И память иногда будет отказывать тебе. Она, понимаешь ли, защищает тебя от того, о чем ты не хочешь думать. Она может смягчить некоторые сцены или похоронить их на очень долгое время. Выставить своего рода щит. Проблема сейчас в том, что этот щит прикрывает и твоих родителей.

– Я хочу попробовать, – сказала я, всегда готовая угодить. – Только можно не сегодня?

– Хорошо. Не сегодня.

– А вы принесли какие-нибудь книги? – спросила я.

Она выпрямилась, улыбаясь, и ответила:

– Может быть.

– Может быть?

Но она уже думала о другом. На руках ее были черные перчатки, и она крутила ими, как будто что-то плела.

– Это предмет моего особого интереса. Память.

Детектив наблюдал за нами.

– Мы обязательно научимся использовать ее, – сказала она.



* * *

Паутинка чьих-то волос щекочет мне кожу. Это первое, что я осознала, прежде чем комната вынырнула из темноты. На Мур Вудс-роуд потолки тоже были белыми. В первые мгновенья хочется потянуться, но потом вспоминаешь, что это невозможно. Начинаешь ежедневную проверку: где болит, какие за ночь случились выделения, приподнимаются ли ребра Эви – в какие-то дни ее дыхание становилось еле заметным.

Я подняла руки, ожидая, когда настоящее вернется ко мне.

Стены оклеены обоями в цветочек – Отец ни за что не одобрил бы такие.

Эви уже проснулась, лежала на своей половине кровати и смотрела на меня.

– Эй, – сказала она, уже такая взрослая.

Перекатившись на мою сторону, положила голову мне на грудь. С тех пор как я спала в кровати не одна, прошло уже несколько лет, но мое тело до сих пор иногда тосковало по ощущению уюта. Чтобы заснуть, я переплетала свои ноги и руки и притворялась, будто одна рука и одна нога принадлежат мне, а другие – кому-то еще. Одно время – когда я только переехала в Нью-Йорк, – я старалась так не делать. Это оказалось невозможно. И я позволила себе поддаваться этой слабости: в конце концов, свидетельницей этого унижения становилась только я.

В стоимость нашего пребывания входил завтрак.

– Вот, в этом ты вся, – сказала Эви.

В полутемной комнате, находившейся сразу за баром, мы сидели друг напротив друга, из окна виднелась автостоянка. На лицо Эви падал бетонно-серый свет. Она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и водила пальцем по высохшим следам вчерашней выпивки, оставшимся на столе. Есть она не хотела.

– Ты точно не голодная? – спросила я, когда принесли еду. Остывшие треугольнички тостов, сложенные замысловатой серебристой фигурой, и лужица жира в тарелке, подрагивавшая, когда качался стол.

На ее лице мелькнула улыбка:

– Определенно. Но все равно – спасибо. Ты всегда так заботилась обо мне.

– Ну, кто-то же должен был.

Она подняла на меня глаза.

– А ты помнишь Эмерсона? – спросила она.

Я забыла, но, когда она спросила, сразу вспомнила. Эмерсон – мышь.

Это было еще в Эпоху привязывания. Время от времени Эмерсон появлялся у нас в комнате, пробегал через Территорию или выбегал из-под двери. Мы назвали его в честь редактора нашего иллюстрированного словаря, Дугласа Эмерсона, который, по моим представлениям, должен был непременно носить очки и сгорбившись сидеть в кабинете, набитом книгами.

Позднее всякий раз, как я замечала мышь, пробегавшую мимо порога моего кабинета в ранний утренний час, я швыряла в нее каким-нибудь документом. Но Эмерсона мы не боялись. День за днем мы ждали, когда же он снова к нам придет.

– А я так и подбираю бездомных животных, – сообщила Эви.

Однажды около ее съемной квартиры в Валенсии, рядом с пляжем, появился одичавший кот. Тощий и, по всей вероятности, старый. Под шерстью легко прощупывались ребра. Одна задняя лапа оказалась искривлена. Эви загнала его в угол во дворе и отнесла к хирургу-ветеринару.

– Он был просто бешеный, – рассказывала она. – И ветеринар тоже так сказал.

Кот перенес операцию на ноге, которая длилась несколько часов. А еще его пришлось оставить на ночь под медицинским наблюдением. Эви выложила больше пяти сотен евро за лечение. Через две недели после того, как кота выписали из лечебницы, он мирно скончался у нее в постели.

– Друзья считают меня ненормальной, – сказала Эви.

Я смотрела в свою тарелку и молчала.

– Лекс?

Я расхохоталась.

– Ох уж этот кот, – произнесла она. – Господи!

Тоже засмеявшись, Эви потянулась к моей чашке и сделала оттуда глоток.

После завтрака Эви вдруг почувствовала усталость. Просидев около получаса в ванной, она вышла оттуда, держась руками за живот, вся в холодном поту.

– Не следовало нам сюда приезжать.

– Тебе не следовало сюда приезжать, но это я уже говорила.

– Прости меня, Лекс.

– Давай-ка я одна схожу на встречу. А ты пока побудь здесь. Отдохни.

– Но я ведь приехала ради этого.

– Все равно там будет скукота. И я справлюсь.

Я взяла сюда свой самый строгий деловой костюм: пиджак аспидного цвета и зауженные прямые брюки. Эви со своей кровати наблюдала, как я одеваюсь. Ее улыбка становилась шире.

– Глядя на тебя, можно подумать, что ты собралась перевернуть мир.

Все документы хранились у меня в аккуратном кожаном конверте, который я взяла на работе. Проверила, все ли на месте, и засунула его себе под руку.

– Твои родители могут тобой гордиться, – добавила Эви, и я поцеловала ее в лоб. – Но, говоря по правде, я сама тобой горжусь. Это считается?

– Да, – ответила я. – Это даже лучше.



* * *

Потолок на Мур Вудс-роуд был таким же белым. Под ним мы с Эви коротали месяцы. Сначала я отмечала даты в своем дневнике, но через какое-то время пропустила вторник, затем выходные. Записи – все одинаково банальные – ничего не давали. Различить, что в какой день я писала, не представлялось возможным. Случилось ли это два дня назад или три?

Мы погружались в топь времени.

Наши занятия стали беспорядочными. Мы начали изучать Содом и Гоморру, особое внимание уделяя греху мужеложества и его прогрессирующему распространению в современном мире. («Мужчины Содома у наших ворот», – произнес Отец с такой убежденностью, что я выглянула из кухонного окна, ожидая увидеть толпу этих мужчин.) О том факте, что Лот предлагал отдать толпе своих дочерей, Отцу сказать было особо нечего.

– Он жертвовал ими, дабы защитить Ангелов^[43], – только и заявил он. И сразу же после этого перешел к гибели жены Лота, с которой известная метаморфоза произошла оттого, что она оглянулась.

– Зачем она оглянулась? – спросил Отец.

Я вспомнила об Орфее, который тоже оглянулся – на самой границе подземного царства.

– От беспокойства? – предположила я.

– От тоски, – ответил Отец.

В последнее время тоска по прошлому стала одним из самых страшных наших грехов.

Мне уже казалось невозможным, что Кара и Энни по-прежнему встречаются за спортивным залом в обеденный перерыв. Что в классах за выходящими в школьный коридор закрытыми дверями по-прежнему дают знания. Что все так же звенят звонки. За пределами Мур Вудс-роуд я могла представить себе отношения, открывающие мир секса, вождение автомобиля, экзамены. Даже любовь. Тот мир стремительно несся вперед, тогда как наш, где мы сидели за кухонным столом, замер, и в нем мы оставались вечными детьми. Это одна из немногих мыслей, от которых мне до сих пор хотелось плакать; не желая превращаться в соляной столп, я очень старалась думать об этом поменьше.

Физические упражнения Отец свел к минимуму. Наше пребывание вне дома сопрягалось с неизбежным риском; кроме того, нам не следовало расходовать энергию попусту. Этому решению Отца способствовал один случай. Как-то днем Далила, бегая по саду, внезапно остановилась посередине и посмотрела на Отца, который наблюдал за нами, стоя у двери в кухню. Она шевельнула губами, как будто хотела что-то сказать. Немое облачко пара вырвалось у нее изо рта и поднялось над головой. Сверкнув белка́ми, ее глаза закатились, и она грохнулась оземь. В этом была вся Далила – упала в обморок, совсем как в книжках.

Отец положил ее на кухонный стол, словно какое-то праздничное блюдо. Гэбриел взял ее за руку. Мать намочила под краном засаленное кухонное полотенце и протерла ей лоб. Где-то наверху плакал Дэниел. Далила закашляла и скорчилась. Глаза ее еще слезились от холода, и, потянувшись к Отцу, она уронила несколько слезинок.

– Папочка, – прошептала она. – Я так есть хочу.

Он нетерпеливо отошел от нее и открыл было рот – хотел отправить нас обратно в сад, но внезапно остановился. Мать смотрела на него через стол, поверх дочери, лежавшей между ними, и этот взгляд, и все ее лицо говорили ему о чем-то. Он взял Далилу за руку. Кажется, в лице Матери он прочитал то, что пробрало его до нутра.

В тот вечер и на следующий тоже Далилу накормили как следует. Она смотрела на меня поверх тарелки, скользя вилкой по губам. Улыбалась, но так, чтобы этого нельзя было заметить. Ее не привязали на ночь, и она свободно бродила между комнатами. К нам Далила заглянула уже поздним вечером. Свет из коридора явил ей мой запятнанный матрас и Эви, пытающуюся укрыться от слепящего сияния, – у моей груди. Далила встала на пороге, свет падал на нее только сзади, поэтому разглядеть выражение ее лица я не смогла.

– Что? – спросила я.

Она постояла минуту, другую.

– Далила?

– Спокойной ночи, Лекс, – произнесла она и оставила нас одних в темноте.





И снова наша комната. Отец раздобыл кровать для Эви, но она часто выскальзывала по ночам из пут и пробиралась через Территорию. Матрас слегка проседал – совсем чуть-чуть, – как будто на него опустился призрак. Обычно я просыпалась, чтобы принять ее в свои объятия, но иногда она заставала меня во сне, и наши тела радостно сплетались в ночи.

В иные вечера мы отваживались спуститься в Территорию и строили там свои миры. Итаку, например. Салон «Мустанга», направляющегося в Калифорнию. Мне ничего не стоило абстрагироваться от событий дня и войти в роль, которую я сама себе выбирала. Но проходили месяцы, Эви слабела и играла уже не так убедительно. Она не хотела становиться Пенелопой. Нельзя ли ей побыть Эвридикой, чтобы играть, не вставая с кровати? Она не могла удержать тарелку на уровне плеч – роняла ее на колени, – а разве можно ронять руль машины? Я старалась компенсировать это. Мои представления отдавали безумием. Спустя пять лет мне было неловко об этом вспоминать. Но я уже тогда понимала, что мы не можем застревать в этой комнате. Не каждую ночь. Где-то должен быть другой мир, отдельный от этого.



* * *

Билл ждал меня снаружи, около офиса. В одной руке он держал полсэндвича, на запястье другой висел пакет из супермаркета. Он весь казался каким-то мягким – живот, глаза, шея над воротником – и улыбался, как будто думал о чем-то особенном.

– Здравствуйте.

Он моргнул:

– Александра! А я вас не узнал.

– Очень рада вас видеть, – сказала я, и это было действительно так.

Он протянул мне руку, и я пожала ее.

– Я понимаю, что вы вовсе не обязаны здесь быть. И очень ценю, что вы все же приехали.

– Незачем вам встречаться с этими людьми одной, – сказал он.

– Думаю, я с ними справлюсь.

– Вы-то? Вы с кем угодно справитесь!