Мать от лжи он от чулка



Хоть он и прежде мог видеть его каждый день



Как и усыпанную веснушками мамину ляжку



Потому что мама стыдливостью не отличалась



И порой показывалась перед детьми



Нагишом – ни своих огромных грудей



Ни белой кожи и красивых бедер она перед семьей



не стыдилась – ни своей красоты



Ни остатков ее







А покраснели оба все-таки оттого



Что маме пришлось ломать эту комедию



При всей верности идеалам



И прятать деньги – ведь этого экзотического путешествия



Не случилось бы



Если бы оба родителя не были



Идейными коммунистами кирпичиками системы



Журналистом и медсестрой



«Коммуняками» выступавшими на собраниях



Но доллары приходилось прятать под одеждой



Им тоже как всем остальным



Позже отец его подвинулся умом



Оттого что перевез через границу



белый мерседес для какого-то полковника



И с тех пор все ждал что за ним придут







Прекрасная фигура покраснела вынимая пачку денег



из чулка



Покраснела и громко рассмеялась



Смех ее – как смех конного казака скачущего



По мраморной лестнице Зимнего дворца —



Больше походил на ржание



Она их перехитрила и пронесла деньги



На корабль который из Пирея доставил их через Кипр



в Хайфу



На землю предков



Откуда она сама себя выслала



Кто-то заглянул из коридора







Таксист получил двадцать долларов в порту Лимасола



Небритый болтливый пышно-усатый



Который обходился парой десятков английских слов



В том числе и для этого ей пришлось засовывать купюры



в чулки



Для поездки на уже разделенный зеленой линией остров



Где смешались в кучу греки турки



Двадцать долларов чтобы взглянуть на место рождения



Афродиты







А еще там бывал Ричард Львиное Сердце Coeur de Lion



Которого много позже сразила стрела



Она попала в плечо



И неосторожный хирург по кличке Мясник



Вырвал ее с мясом так что рана загноилась



Это произошло в замке Шалю-Шаброль



Но Ричард простил молодого арбалетчика из замка



Мстившего за отца и двух братьев



И на руках матери испустил дух







Беспощадно стряхнул с себя



Вот что сын сделал с мамой на рынке где молодой официант



В зеленой форме и расстегнутой белой рубашке



танцующей походкой



С улыбкой разносил кофе на медном подносе



между машин



В Пафосе мать и сын слушали как шофер



размахивая руками



Объяснял им что именно тут Афродита вышла



Из пены морской



На унылый скалистый берег



Нынче кишащий туристами



В февральском свете дул зефир



И кожа на лице матери натянулась



Потому что сын упрямо молчал а потом исчез



В огромной опутанной корнями платана подземной часовне



которую еврейская вдова по имени Соломония



позже как говорят обратившаяся в христианскую веру



построила вокруг дерева когда пара наемников



Львиного Сердца



перебили ее семью



и теперь суеверные местные



повязывают на дерево носовые платки







Уже в одиночку сын



Спустился в подвал



Прекрасной фигуре иконы и лампады



были неинтересны



Я атеистка фыркнула она после целого дня молчания



Молчание сына как стрела ранило ее сердце



А там куда вела крутая лестница в полумраке



И где он оставался наедине с иконами



И заброшенным алтарем в пахнущей плесенью тьме



Между сырыми стенами



Под журчание ручья



Сын долго-долго стоял перед картинкой с мученической



смертью



Какого-то святого вырезанной



неловкими руками из газеты



И уже свернувшейся от влаги



Ножницы все еще лежали тут же на столе вместе



с разломанным хлебом



Кошка бегала у него под ногами



Боже



Было тихо мрачно и темно



И вот он стоял там



В тишине



Преследовавшей их общее одиночество







Влажное дыхание Зефира принесло ее



По волнистому бурлящему морю к острову Кипру



На мягкой пене







Марцел



Не пой папа все подумают что ты идиот



Сказал ему я на Финчли-роуд



И тогда он разозлился и



Бросил меня на улице а мне еще не было и восьми



Хоть до этого держал меня за руку







Минутой ранее в задушевный момент



В резком запахе фиш-н-чипс



Через который мы продирались как Ил-18 сквозь облака



Он рассказывал мне о шлюхе из Александрии







Он не раз рассказывал сыну о своих отношениях



С женщинами – этот лондонский корреспондент ВТА







То была негритянка вавилонская шлюха с коралловыми



зубами



Главная драгоценность борделя его кохинур



За которой мужчины выстраивались в очередь







И когда наконец дошло до него



Рассказывал папа



Он лег на продавленную пружинную кровать и взглянул