Еще один щелчок пальцами, и из мрака выступил спригган[34] с новым, проверенным жертвенным хлебом.

– Идемте. Нас ждет канун Дня Всех Святых.



Королевская биржа, Лондон, 7 ноября 1648 г.

– Вы меня отсылаете?!

Внутренний двор Королевской биржи не слишком-то подходил для приватных бесед, однако Бенджамин Гипли отыскал Энтони именно там – и, по всей видимости, не для того, чтоб запросто оставить его в покое. Оглядевшись вокруг, Энтони повлек его в угол галереи, к свободному отрезку окаймлявшей ее скамьи.

– Послушать вас – так вы первый, кого просят послужить Халцедоновому Двору в отдаленных землях.

Природная скрытность натуры Бена не подвела: заговорил он негромко, однако настойчиво.

– Дело не в отъезде из Лондона. Я не могу оставить вас. Особенно в такое время.

Промозглая сырость и холод ввергли торговлю в застой; двор Биржи был занят посетителями разве что вполовину против обычного. Некогда царившее здесь буйство красок уступило место однообразным унылым тонам, предпочитаемым благочестивыми: все те же дорогие ткани, однако самый яркий цвет вокруг – тускло-зеленый. Сколь бы усердно дивные ни подражали модам верхнего мира, порой они поступали в точности наоборот. Двор в эти дни одевался так пестро и ярко, что просто кровь из глаз.

Энтони указал на свой солидный, неброский, винного цвета дублет.

– Я – респектабельный баронет, олдермен, член парламента. Да, хоть и чудом, однако ж держусь. Со мною все будет в порядке.

Бен покачал головой.

– Нет, я нужен вам здесь. Парламентские интриги вокруг этого соглашения с королем…

– Вы куда больше нужны мне там. За парламентом я и сам пригляжу, но вот присматривать одним глазом за Вестминстером, а другим за Хартфордширом не в силах. Генри Айртон созывает в Сент-Олбансе Генеральный Совет Армии, а это вполне способно уничтожить все. Соглашение с королем он ненавидит, точно отраву. А мирный исход видит только в одном – в возможности предать короля казни, как всякого другого человека.

От лица Гипли разом отхлынула кровь.

– Он вправду зашел так далеко?

Да, мысль сия была лишь логическим продолжением всего предшествовавшего, однако до сих пор имела власть повергать в ужас. Пим подорвал, расшатал основы самодержавия, и благодаря этому субъекты наподобие Айртона обрели способность, глядя на короля, видеть перед собою обыкновенного преступника.

Но, хвала Господу, эти идеи разделяли не все.

– Не вас одного от этого передергивает, – мрачно сказал Энтони. – Генерал Кромвель задерживается на севере: думаю, не решается открыто противостоять товарищу-офицеру, но хотел бы, чтобы мы приняли иной курс. Да и Ферфакс тоже против. Обоих в Армии очень любят, и без них Айртону ничего не добиться, но я не могу оставить его без присмотра.

Истина состояла в том, что им с Луной требовались свои агенты в рядах Армии – хоть люди, хоть дивные в человечьем обличье, близкие к генералам и низшим офицерам настолько, чтоб добывать сведения и действовать по мере необходимости. Однако до Армии было не дотянуться: выкованная из чудовищного хаоса первых парламентских воинств, она превратилась в прекрасно отточенное оружие, крушившее роялистов на каждом шагу. Простым ее солдатам льстили утверждения левеллеров, будто править Англией должен не кто иной, как они сами, а офицеры столь ревностно исповедовали пуританство, что подослать в их круг соглядатаев не оставалось ни шанса. Энтони просидел все военные годы в Вестминстере, всеми силами стараясь склонить чашу весов в свою сторону, однако осады и битвы, захват пленных и добывание сведений – все это происходило в сотнях различных мест по всему королевству, во многих милях от людей, полагавших, будто власть по-прежнему в их руках.

Полагавших… пока дело не дошло вот до этого. До Генерального Совета Армии в Сент-Олбансе, где Генри Айртон, их самозваный заступник, готовится растревожить раны злосчастной Англии пуще прежнего.

Зло стиснув зубы, Бен поднялся, отошел на несколько шагов и так, спиною к Энтони, остановился.

– Соглашение будет заключено в срок? – помолчав, спросил глава тайной службы.

За ответ на этот вопрос любой из парламентариев отдал бы все состояние. Однажды они уже продлили сроки переговоров. Англии был нужен мир; народу хотелось покончить с хаосом и смутой, порожденной расколом в правительстве, насильственными размещениями солдат на постой и отсутствием единообразия в религии.

Да, многим из англичан не требовалось ничего иного. Многим… однако не всем.

– Мы балансируем на краю пропасти, – отвечал Энтони так, чтоб никто, кроме Бена, его не услышал. – Король добивается возврата всего, что имел, и не идет ни на какие уступки, кроме тех, от коих сможет уклониться, как только вернет себе власть. Те, кто стоит за мир, ослеплены надеждой, будто повязкой на глазах, и упорно твердят самим себе, что ему можно доверять. Но в ином случае нам остается только Армия, левеллеры и индепенденты[35]. Это понимаем и мы, и наши уполномоченные на переговорах, и Карл – потому-то он и сидит в заточении на острове Уайт и ждет.

Бен вновь повернулся к нему, сжав пальцы опущенных рук… не то, чтобы в кулаки, но все же.

– Вы не ответили на вопрос.

На это Энтони оскалил зубы – пожалуй, со стороны сие могло бы сойти за улыбку.

– Будет оно заключено в срок, или нет, зависит от действий Айртона и Армии. Отправляйтесь в Сент-Олбанс, расскажите мне, что там да как, и вот тогда я смогу ответить.



Халцедоновый Чертог, Лондон, 20 ноября 1648 г.

Огромного приемного зала Луна никогда не любила – слишком уж он велик, слишком уж холоден, слишком уж полон напоминаний об Инвидиане. Однако в случае официальных приемов, хочешь не хочешь, деваться было некуда. Обойдясь чем-нибудь меньшим, она нанесет оскорбление высокопоставленным особам, собравшимся на церемонию.

Посему Луна взошла на серебряный трон, а избранные придворные выстроились пестрой шеренгой на черно-белом мраморе флорентийских мозаик, украшавших пол. С одной стороны от трона стоял Эоху Айрт во всем великолепии придворного платья на ирландский манер, с золотыми кольцами-торками вкруг шеи и рук.

– Я вижу, ваш Принц сегодня присутствовать не может, – с ядовито-учтивым поклоном в сторону пустовавшего кресла на возвышении, рядом с троном, сказал он.

Луна поджала губы. Ответ Энтони ее гонцу был краток едва не до грубости: он пребывал в Вестминстере и бросить дел никак не мог. Генеральный Совет Армии представил Общинам собственную Ремонстрацию – перечень обид наподобие того, что некогда представили Общины королю. Претензий их Луна не знала: гонец, не мешкая, с горящими ушами, поспешил назад, передать слова Энтони королеве. Сообщил лишь, что Ремонстрацию зачитывают уже два с лишком часа, и скорого конца сему не ожидается.

Отказ Энтони вверг Луну в досаду… но, может статься, так оно и к лучшему.

– Принц передает свои сожаления, милорд, и желает вам всяческих успехов.

Ирландский дивный язвительно хмыкнул в ответ.

– Понимаю, он занят в парламенте. Вновь голосует за то, чтоб выпотрошить мою землю и вывесить вялиться на ветерке?

Придворные дамы зашептались, укрывшись за веерами. Глаза их под масками, согласно перенятой у смертных и доведенной до совершенства моде, засверкали, словно самоцветы, но по одним лишь глазам выражений лиц не могла различить даже Луна.

– Все на свете взаимосвязано, милорд посланник. Лорд Энтони желает роспуска Армии в той же мере, что и вы. Однако солдаты не получили положенного жалованья и опасаются возмездия за все, совершенное во время войны, а посему роспуск Армии угрожает стабильности нашей страны.

– И потому он голосует за то, чтоб послать их в Ирландию. Туда, куда Англия сваливает все свои отбросы.

Тут уж поджатыми губами не обошлось. Луна крепко стиснула зубы.

– Но разве смертные вашей земли не подняли мятежа?..

– Не сделай они этого, Ирландия не обрела бы свободы!

– Недолго вам этому радоваться.

Как ни старалась Луна разгневаться на Эоху Айрта, в действительности сердце ее исполнилось грусти: ослепленные успехом и порожденными оным надеждами, ирландцы – и смертные, и дивные – не замечали занесенного над ними молота.

Какие слова способны открыть глаза хотя бы одному, этому сиду?

– Поладь они с Карлом во время войны, возможно, и выиграли бы что-нибудь.

«И принесли королю победу в нынешних переговорах».

– Однако посол Ватикана вдохновил их взять на себя невыполнимое, и теперь, стремясь к полной свободе, они потеряют все. Их католическая Конфедерация будет существовать лишь до тех пор, пока внимание Англии рассеяно. Как только здесь, у нас, установится мир, кто-нибудь – хоть Карл, хоть парламент – сокрушит ее.

– Руками той самой Армии, за отправку которой к нам голосует ваш Принц. Голосовавший и за сохранение Страффорду жизни.

В обоих случаях – вопреки желаниям Луны. Сумей она убедить Принца проголосовать против отправки полков за море, это могло бы хоть отчасти исцелить ту давнюю рану. Но Энтони – как и следовало ожидать, будь он проклят – заботился в первую очередь о благополучии Англии и поступаться им ради блага Ирландии не пожелал. В конце концов предложение было провалено с перевесом всего в один голос. Всего один… но вовсе не его.

– Что ж, молот на ваши головы еще не обрушен, – сказала Луна в попытке хоть чем-то смягчить сида. – Я сделаю все, что в моей власти, дабы остановить его.

Какой бы ответ ни готовил на это Эоху Айрт, пришлось ему промолчать: в следующий же миг створки огромных дверей в дальней стене зала распахнулись настежь, и голос лорда-глашатая Луны загремел, отражаясь эхом от потолков:

– От двора Темер, что в Ирландии, посланница Нуады Ард-Ри, леди Федельм Прозорливое Око!

В дверном проеме показалась величественная дама из сидов. Зеленое платье с застежками-фибулами из злата и серебра на плечах жестко от красной с золотом вышивки, откинутый назад капюшон плаща обнажает могучие белые плечи… а вот ветвь в руке – простенькая, из серебра, куда скромнее золотой ветви Эоху Айрта. На миг преклонив колено, посланница поднялась, прошла через зал и вновь преклонила колено у подножия тронного возвышения.

– Леди Федельм, – заговорила Луна. – Мы рады приветствовать тебя при Халцедоновом Дворе и выразить благодарность нашему венценосному кузену Нуаде.

Голос новой посланницы оказался звучным, грудным, и при том превосходно поставленным.

– Его величество шлет вам приветствия и просит благосклонно простить его за то, что он вынужден отозвать на родину лорда Эоху Айрта, чья служба необходима в Эмайн Маха, королю Конхобару Ольстерскому.

Луна любезно улыбнулась прежнему послу. Эоху Айрт молчал, храня невозмутимый вид.

– Нам будет весьма не хватать его при дворе, ибо он не только неуклонно отстаивал здесь интересы Темера, но и великолепно скрашивал наши дни стихами и пением.

Под маской сих куртуазных речей скрывалась простая истина: Эоху Айрт испросил отставки и с нетерпением ждал возможности отбыть на родину. Осталось лишь выяснить, что знаменует собой назначение Федельм. Окажись сия леди податливой, у Луны возникнет надежда договориться с нею о помощи против Никневен.

Но с этим придется подождать. Луна подала знак лорду Валентину, и тот выступил вперед с загодя приготовленным пергаментом. Вот когда Эоху Айрт официально сложит с себя полномочия, а в должность посла вступит Федельм, тогда и посмотрим, под какую дуду ныне пляшет Темер.



Халцедоновый Чертог, Лондон, 21 ноября 1648 г.

Пиршество и вручение подарков затянулось на всю ночь – с музыкой, танцами и поэтическим состязанием меж бывшим послом и его преемницей. Правда, покончив с состязанием, Эоху Айрт испросил позволения удалиться, а вскоре после этого Луна повела Федельм на прогулку по саду.

Посланница прибыла из Коннахта и говорила о короле Айлиле с королевой Медб с тою же откровенностью, как и о темерских Верховных королях. После многих лет в обществе Эоху Айрта с его взращенными Ольстером настроениями, иной, свежий взгляд был очень кстати. Еще более кстати было отсутствие враждебности: возможно, на союз с Федельм рассчитывать не стоило, однако новая посланница явно предпочитала составить о королеве собственное мнение, не полагаясь на впечатления предшественника. Все это вполне позволяло начать отношения заново – можно сказать, с чистого листа, тем более, что после устранения сэра Лислика Никневен до поры угомонилась, и у Луны появилось время для укрепления дружбы с Темером.

– Леди Федельм, – сказала она, увлекая за собою гостью, – я знаю: ветвь твоя означает, что ты поэтесса. Однако это имя, Прозорливое Око… разве подобные материи – не удел ваших друидов?

– Нет, «имбас форосны»[36] – удел поэтов, – звучно, напевно отвечала посланница сидов, коснувшись пальцами бока мраморного оленя, стоявшего у дорожки. – За искусство в сем я так и прозвана.

– А вот при нашем дворе нет провидцев, – сказала Луна, причем притворяться сожалеющей ей вовсе не пришлось. – Между тем, живем мы в весьма непредсказуемые времена: ныне словно весь мир перевернулся с ног на голову. Не смогу ли я умолить тебя заглянуть в наше будущее и хоть отчасти разъяснить, что ожидает нас впереди?

Федельм задумчиво поджала точеные губы.

– Государыня, прозрения не являют себя запросто, по приказу. Дабы призвать их, дабы велеть вратам времени отвориться, требуется кое-что посущественнее.

В самом деле, Луна слыхала, что ирландцы обставляют свою ворожбу некими варварскими ритуалами.

– Что же тебе нужно?

Услышав ответ, Луна невольно задумалась: быть может, над ней учиняют какую-то злую шутку, мелкую месть за порчу отношений с Темером? Однако, получив приказание забить быка, слуги Федельм ничуть тому не удивились. В конце концов Луна отправила пару гоблинов свести с какого-нибудь подворья наверху быка. Командовавший ими сэр Пригурд сволок добычу вниз, не забыв оставить хозяевам плату взамен пропавшей скотины. Дальше за дело взялись ирландцы, вскоре вручившие посланнице мясо, мясной отвар и смрадную, сочащуюся кровью шкуру. Нимало не смущаясь, Федельм прямо здесь, посреди ночного сада, сбросила роскошный наряд, завернулась в бычью шкуру и улеглась в траву под ореховым деревом.

Слуги с поклоном удалились, оставив Луну наедине с поэтессой.

Луна даже не представляла себе, чего ожидать. Знала одно: Федельм обещала ответить на три вопроса. Пока ирландская дивная безмолвствовала, погрузившись в имбас форосны, Луна раздумывала, на чем ей остановиться, и вздрогнула от неожиданности при виде блеска изумрудных глаз провидицы.

– Спрашивай, – сказала Федельм.

Голос предательски дрогнул, хотя вопрос и был готов загодя: странная, непривычная атмосфера происходящего не на шутку выбивала из колеи.

– Что… что видишь ты, глядя на моих подданных?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

Сердце Луны замерло. Война? Убийства? Неужели всех ее предосторожностей мало? Карать Лислика с сообщниками смертью было бы шагом слишком жестоким, ведь дивные рождались на свет так редко. О том же, чтоб отослать их прочь, к Видару, не могло быть и речи. Посему Луна поместила их в темницы под Лондонским Тауэром… но, вероятно, этим ограничиваться не стоит.

Поклявшись удвоить охрану темниц, как только покинет сад, Луна решилась на следующую попытку.

– Что видишь ты, глядя на дом мой?

– В пепле я вижу его, в золоте вижу.

Уже не столь ясно – разве что люди, утверждающие, будто через восемнадцать лет на земле воцарится их Иисус Христос, правы, и Лондон возвысится, сделавшись новым Иерусалимом, пятым Царством Небесным. Но неужели же прежде Христос спалит Лондон дотла? Оба ответа Федельм оказались досадно туманными и слишком, слишком уж краткими.

Но третий вопрос дался Луне труднее всего. Ответ на него очень хотелось бы знать Энтони, однако Луну вопрос сей страшил более всех остальных.

– Что видишь ты, глядя на Англию?

Федельм сделала долгий, прерывистый вдох, а затем слова хлынули с ее уст, словно река, как будто этот вопрос разом прорвал плотину, доселе сдерживавшую ее красноречие.

– Вижу мужа – статного, широкоплечего, и пленяет главу он, и встает во главе, хоть венец сапогом сокрушает. В руках сего мужа чернила, что приносят погибель обоим – и тому, кто перо умакнет, и тому, чье начертано имя. Вижу, как рушатся и воздвигаются церкви, вижу людей, плачущих в горе и в радости. Многажды ранена эта земля, много еще ей страдать, но путь вперед ей не заказан: вижу, она живет, но вижу и ее смерть – и близкую, и далекую. В скором времени королевство английское умрет, да не один раз, а дважды, и ты сии смерти увидишь.

Страх в сердце Луны боролся с надеждой – боролся и одолевал. Ничто на свете не вечно, даже дивные: дивного можно убить; утомленный жизнью, он может истаять, увянуть… Когда-то Великая Римская империя охватила весь мир – и где же она теперь? Исчезла, раздробленная на части, а сердце ее, Италия, томится под игом испанцев. Говоря откровенно, Луна понимала: однажды и Англия канет в прошлое. Вот только когда? Что значит «в скором времени» для дивных?

Федельм задрожала всем телом, и Луна решила, что гадание кончено. Но нет, взгляд ирландки, туманный, однако пронизывающий, словно смотрящий сквозь плоть в самую душу, был устремлен на нее, а в голосе все еще слышался звучный напев имбас форосны.

– Что есть король, или же королева? Кому должна принадлежать власть, и по какому праву? Какова должна быть участь самодержавия? Вот вопросы, коими задается страна, ее народ, ее сердце. Но мне ты не задала их, а значит, должна найти ответы сама.

Веки Федельм бессильно обмякли, бледные ресницы коснулись кожи. Когда же поэтесса снова открыла глаза, пророческий туман в ее взгляде рассеялся, но собственных слов она будто бы и не помнила.

«Уж не сочинила ли она этих ответов, дабы что-нибудь выиграть?» – подумала Луна, глядя в ее изумрудные глаза.

Как бы сего ни хотелось – по-видимому, нет. Ирландская провидица ничуть не кривила душой.

А что сокрыто за ее словами – это Луне придется выяснять самой.



Дворцовый двор, Вестминстер, 5 декабря 1648 г.

Солнце неспешно выползало из-за горизонта, прячась в вуали густых облаков и неистовых ветров. Единственным знаком его появления было мутное, блеклое зарево, серая бледность, сменявшая ночную тьму.

Двери Вестминстер-холла распахнулись, выпуская наружу вереницу смертельно усталых людей – две с лишком сотни парламентариев, не покладая рук делавших свое дело, весь день и всю ночь напролет, вопреки озлоблению и страху, искавших ответ на вставший пред ними вопрос.

Те, кто стоял за возмутительные требования Армии, стремились задать сей вопрос так: удовлетворительны ли наконец-то полученные ответы короля на условия соглашения? Однако всех, преданных роялистскому делу настолько, чтобы ответить «да», из Общин давным-давно выставили, исход голосования в подобном ключе был ясен заранее, и потому те, кто стремился к миру, отклонили формулировку. В удовлетворении не нуждался никто. После множества споров, промахов и несбывшихся надежд на согласие вся Палата общин пожелала выяснить следующее: достаточны ли уступки короля хотя бы для начала?

Этот вопрос прошел единогласно. Соглашение следовало принять и браться за дело – восстанавливать в Англии мир. С войнами наконец-то было покончено.

Ругани офицеров Армии, устремившихся следом за парламентариями вниз по лестнице и через Вестминстер-холл, Энтони почти не слышал: их яростные голоса тонули во множестве громогласных протяжных зевков. Соам, шедший рядом, объявил, что нормальная походка не стоит затраченных сил, и покачивался на каждом шагу, будто пьяный.

– Где-то в Аду, – сказал младший товарищ Энтони, с силою протирая глаза кулаком, – есть круг, в котором грешников заставляют слушать Принна, разглагольствующего по три часа кряду без остановки. Вот пошлют меня туда, а я Сатане и скажу: здесь я уже побывал, давай-ка чего-нибудь новенького!

Вокруг с усталым облегчением рассмеялись.

– А в Раю есть пуховая перина, теплая и как следует взбитая, – откликнулся Энтони. – Одним словом, я – домой. До завтра.



Вестминстерский дворец, Вестминстер, 6 декабря 1648 г.

Уснул он, точно оглушенный дубинкой, и пробудился лишь к ужину.

– Прошло? – спросила Кэт.

Зная, что на заседании решается судьба Англии, она ждала мужа всю ночь.

– Хвала Господу, – отвечал Энтони, – теперь-то мы какого-никакого мира добьемся.

Предшествовавшая голосованию гонка подорвала его силы столь же скверно, как и бесконечные дебаты. Выступившая из Сент-Олбанса Армия с каждым днем приближалась и, наконец, достигла самого Вестминстера, а посему опасения, что Айртон со своими солдатами разгонят парламент силой, изрядно поистрепали всем нервы. В этаком случае Палаты утратят и без того порядком подорванное доверие народа без остатка, а далее в стране не останется никакой законной власти. Тем не менее, они вполне способны пойти и на это…

Как просто, как просто пасть жертвой чувства облегчения! Однако вчерашнее голосование отнюдь не развеяло всех проблем, словно дым: расквартированная по всему Вестминстеру, Армия еще могла учинить немало бед. От Бена Гипли не было никаких известий с тех пор, как солдаты покинули Сент-Олбанс. Наутро, отправившись в парламент в карете, он услышал мерный грохот шагов по булыжнику мостовой, а, приподняв занавеску, увидел на улицах патрули, да не Лондонских Ополченцев – солдат Армии нового образца, верных Генри Айртону.

Покинув карету у входа во дворец, он обнаружил, что здесь дела много хуже.

По краям двора стояли две роты – конная и пешая. Стояли навытяжку, никого не запугивали, однако ж – где Лондонские Ополченцы, которым вверена охрана дворца? Энтони замер на месте, устремив вперед немигающий взгляд, но тут сверху, с козел, раздался шепот кучера:

– Сэр…

Подняв взгляд, Энтони увидел в глазах кучера неприкрытый страх.

– Езжай, – как ни в чем не бывало сказал он. – Со мной все будет в порядке.

«А если нет, ты все равно ничем не поможешь».

Колеса кареты загрохотали по булыжнику за спиной. Оправив плащ, Энтони двинулся вперед. Солдаты пропустили его, не возразив ни словом, и Энтони облегченно перевел дух, однако успокаиваться не спешил. Их присутствие непременно должно предвещать что-то дурное. Снедаемый тревогами, он быстро прошел сквозь толпу судейских, собиравшихся в сводчатом зале Вестминстер-холла, и свернул к суду по делам опеки, располагавшемуся в нескольких комнатах, примыкавших к Вестминстер-холлу с юга. У самой лестницы, ведущей наверх, к кулуарам Палаты общин, он услышал возбужденные голоса.

– Мистер Принн, – говорил некто незнакомый, – вам надлежит идти не в Палату. Вам надлежит проследовать за мной.

Не обращая внимания на взгляды окружающих, сошедшихся здесь по делам, Энтони остановился обок от дверного проема и прислушался.

В донесшемся с лестницы ответе Принна слышались вызов и непокорство:

– Я – член Палаты и иду туда во исполнение обязанностей парламентария.

Шаги, внезапный шум схватки… Вопреки всякому благоразумию Энтони выглянул из-за косяка – и разом похолодел.

Лестницу, путь в Палату общин, преграждал еще один отряд солдат – солдат Армии нового образца. Одного из них, ухмылявшегося коротышку по имени лорд Грей из Гроуби, он узнал, но остальные были ему незнакомы. Командовал отрядом полковник, только что приказавший солдатам сволочь непокорного парламентария вниз. Безобразное, изборожденное шрамами лицо Принна раскраснелось от натуги, но, как бы отчаянно он ни сопротивлялся, все было тщетно. Осознав сей факт, он пустил в ход свое излюбленное оружие, верой и правдой служившее ему во время дебатов.

– Все это – тягчайшее нарушение привилегий парламента! И оскорбление в адрес Палаты общин, коей я – верный слуга!

Энтони отскочил назад, и в этот миг солдаты вытащили Принна за дверь. Собравшиеся в суде по делам опеки оставили все дела. Вопли Принна гремели, отражаясь от каменных стен: чем-чем, а голосом он владел превосходно.

– Имея превосходство в числе и силе, да еще вооруженные, эти люди вольны насильно тащить меня куда заблагорассудится, но по собственной воле я не сделаю отсюда ни шагу!

Но его собственная воля не стоила здесь ни гроша. Желал он того или нет, а солдаты уволокли его в суд общих тяжб и тут же воротились, тяжело дыша, однако с веселым смехом.

Энтони к тому времени затерялся среди случайных свидетелей, где его не могли бы заметить. Сердце его билось с такою силой, что пульс отдавался во рту. Как был составлен сей список, он даже не подозревал, однако согласно любым критериям, какими могла бы воспользоваться Армия, ему путь наверх закрыт.

«Если Общины не проголосуют против короля, как того хочет Армия – что ж, они будут продолжать чистку Палаты, пока не добьются своего».

Многие месяцы – и даже годы – Энтони понимал, что власть над Англией вновь перешла из рук в руки, и на сей раз досталась офицерам Армии нового образца, как избранным в парламент, так и остальным. Но что они столь беззастенчиво воспользуются ею вопреки всем законам и традициям страны – такого он не мог себе даже вообразить.

От страха кровь в жилах обратилась в лед.

Возможно, они удовольствуются отсутствием своевольных парламентариев на заседаниях, и тогда ему довольно вернуться домой да не казать носа к Общинам. Но что, если этого мало? Если за ним придут…

Членов парламента арестовывали уже не раз. Армия способна на все.

Да, в крайнем случае он мог бежать, скрыться в Халцедоновом Чертоге, где ни один солдат его не отыщет.

Однако не мог забрать с собой Кэт.

Вопрос был даже не в том, согласится ли Луна. Энтони просто не мог столь внезапно открыть жене тайны всех минувших лет. Но… «Дьявольщина!» – мысленно выругался он, проклиная собственные мысли, уклонившиеся в сторону от главного вопроса: что делать? Идти вперед или отступить?

Пойдя вперед, он наверняка окажется под стражей, в суде общих тяжб, в компании Принна и, несомненно, других членов Палаты общин. Отступив…

Вспомнилась Кэт. С какой решимостью добивалась она позволения помочь ему в составлении тайных памфлетов… Как презирала его сдержанное платье и стриженые волосы, маскировавшие внешность под стать маскируемым убеждениям – все ради того, чтоб сохранить место в Палате общин и Ратуше, где он мог принести некоторую пользу.

«Но ведь не принес, – подумал он. – Цели своей не добился, и катастрофы сей предотвратить не сумел».

Стоявший неподалеку клерк взирал на происходящее с разинутым ртом. Энтони без лишних слов потребовал у него перо и клочок бумаги и поспешно, брызжа чернилами, написал короткую записку. Не дожидаясь просьбы, клерк подал ему и воск. Вдавив в податливую массу перстень с личной печатью, Энтони вернул записку клерку. За нею последовала первая попавшаяся под руку монета – шиллинг, более чем достаточно.

– Отнесите эту записку на Ломбард-стрит, в дом под вывеской «Белый Олень». Понимаете?

Клерк кивнул.

– Ступайте.

Посланец поспешил прочь, а Энтони, одернув дублет и плащ на плечах, развернулся и двинулся наверх.

Увидев его, Гроуби шепнул что-то на ухо полковнику и ткнул пальцем в список. Стоило Энтони приблизиться, офицер снял шляпу и поклонился ему с фарисейской учтивостью.

– Сэр Энтони Уэйр? Я, полковник Томас Прайд, имею приказ не допускать вас в Палату, но взять под стражу.

Энтони взглянул в глаза полковнику, а затем – Гроуби, от души надеясь отыскать в их взглядах хоть толику сомнения, но не нашел ничего.

– Вы не имеете на сие никаких полномочий, кроме власти, порожденной вашими шпагами и пистолетами. Преграждая мне путь к законному месту, вы попираете сапогом те самые вольности, которые клялись защищать.

– Мы очищаем парламент от своекорыстной разложившейся фракции, препятствующей добросовестным, достойным доверия членам в отправлении обязанностей, – отвечал Гроуби.

Похоже, он вправду сам себе верил. Если все эти распри чему-то и научили Энтони, так это тому, что человек способен поверить в любую нелепость, сколь бы абсурдна она ни была.

– Так вы отказываетесь подчиниться? – просто, без экивоков, спросил Прайд.

Рьяным солдатам явно хотелось бы новой схватки, но этого удовольствия Энтони им доставлять не собирался. Он подчинится не шпаге, а собственному разуму.

– Оружие вам не понадобится, – ответил он. – Я иду с вами, но заявляю протест.



Халцедоновый Чертог, Лондон, 6 декабря 1648 г.

Едва Луна села за карточный стол в компании придворных дам, как в двери с грохотом ворвался Бен Гипли, преследуемый по пятам оскорбленным до глубины души глашатаем.

– Его схватили.

Луна изумленно подняла брови. Где он мог пропадать целую неделю кряду? Имея для смертного главы тайной службы иные поручения, она повздорила с Энтони из-за его отправки в Сент-Олбанс, однако готова была смириться с нею, пока Гипли шлет в Лондон полезные сведения. Однако от него давно уж не поступало ни слова, и вот теперь он появляется, точно снег на голову – немытый, заросший неопрятной, колкой щетиной…

И тут ее сознания достиг смысл его слов.

– Что? Кто?

– Энтони, – отвечал Гипли, подтвердив опасения, уже зарождавшиеся в ее голове. – Люди Армии ждали их в Вестминстере. И Энтони утащили в Ад.

Выскользнувшие из онемевших пальцев, карты спорхнули на ковер. Луна, сама того не сознавая, поднялась с места. Казалось, тело ее где-то далеко-далеко. Все звуки вокруг стихли – лишь это последнее слово гремело в ушах, точно эхо близкой грозы.

– Да нет, это всего лишь харчевня! – воскликнул Гипли, успокаивающе выставив перед собою ладони, и душа Луны разом вернулась к телу, точно кость, вправленная в сустав. – В Вестминстере. Там таких три: «Рай», «Чистилище» и «Ад». Вот какой-то остряк с извращенным чувством юмора в «Ад» их и поместил. Лорда Энтони и еще человек сорок.

Откуда-то сбоку, будто опасаясь, что королева того и гляди лишится чувств, подпорхнула Нианна с веером в руке. Но Луна лишь отмахнулась: если не миновавший, то хотя бы ослабший страх уступил место гневу. Оставалось надеяться, что дрожи ее никто не заметил.

– Членов парламента?

Гипли кивнул.

– Как голосовавшего против требований Армии, Энтони выставили из Общин, а самых упорных обидчиков взяли под стражу. Но это еще не все, государыня. Короля перевезли в тюремный замок Херст, под строжайшую охрану. Его собираются судить.

Отсюда, стало быть, и арест оппозиции. Иначе, пусть даже в последние годы из парламента вытеснили открытых роялистов, заполнив их места вербовщиками солдат, за желанные цели Армии – по крайней мере, за суд над монархом, помазанником Божьим, словно над обычным преступником – все Общины не проголосуют.

И за какой же приговор будут голосовать?

Забота серьезная, однако не самая главная. Немедля предотвратить сей переворот Луна была не в силах. Первым делом ей следовало сосредоточиться на освобождении Энтони. Проклятье, отчего все это происходит в Вестминстере? За пределы стен Сити Халцедоновый Чертог не простирался, а между тем Армия, однажды, под конец войны, оккупировавшая Лондон, внушила горожанам нешуточную неприязнь. Разумеется, их офицеры не столь глупы, чтобы держать оппонентов под стражей в окружении врагов…

Карты были давно позабыты. Придворные дамы, повскакавшие из-за стола, бестолково топтались невдалеке.

«И я позволила застать себя здесь, без дела, в то время как мир снаружи безвозвратно изменился!»

– Все вон, – процедила Луна, изливая ярость на своих леди.

Те, как одна, склонились в реверансе и ускользнули, оставив Луну с Гипли наедине. Луна прошлась по залу, сцепив пальцы под кружевом воротника.

– Можешь пробраться туда и увидеться с ним?

План, зародившийся в ее голове, рассыпался в прах: глава тайной службы отрицательно покачал головой.

– Меня уже заподозрили и схватили там, в Сент-Олбансе. Слишком много-де вопросов задавал.

Иных подробностей не последовало, однако загадка его молчания разрешилась. Неудивительно, что они с Энтони не получили предупреждения загодя… Не сдерживая рыка, Луна повернулась к ближайшему столу, схватила забытую Нианной маску с намерением швырнуть ею куда подалее, но тут же остановилась.

– Однако ты вполне можешь его навестить, – сказала она, повертев в руках маску и натянуто улыбнувшись Гипли. – Все, что для этого нужно – иное лицо.



Харчевня «Ад», затем Уайтхолл, Вестминстер, 7 декабря 1648 г.

– Уоллингфорд-хаус[37], как лилия, бело гузно, – вполголоса пробормотал Соам, богохульственно передразнивая псалом, затянутый некоторыми из остальных.

Да, сие благочестивое пение действовало на нервы и Эндрю, однако что тут поделать? Четыре дюжины человек втиснуты в пару комнат второго этажа… тут и поспать-то негде – разве что на скамьях или на полу. Некоторые читали при свете неохотно выданных им свечей, другие негромко беседовали по углам. Принн расхаживал из угла в угол, осторожно переступая через тех, кто безуспешно пытался вздремнуть.

Что же толкнуло Хью Питера пообещать, будто взятых под стражу в Вестминстер-холле с удобствами разместят в Уоллингфорде? Искреннее заблуждение, или то была намеренная ложь? Вместо этого их высадили из карет, не проехав и улицы, у харчевни под весьма подходящим названием «Ад». Здесь горстке пленников предложили отпустить их под честное слово по домам, но те – все до единого – отказались. Очевидно, не один Энтони находил мученическое удовольствие в противостоянии сему возмутительному произволу.

Было утро, но мрачную комнату озаряли лишь узкие полоски солнечного света, пробивавшегося внутрь сквозь щели в ставнях. От голода и усталости мутилось в голове, однако Энтони подошел к двери и распахнул ее.

Двое солдат за порогом вздрогнули и развернулись к нему, схватившись за пистолеты так, точно обоим не терпится пустить оружие в ход. Стараясь не делать резких движений, Энтони остановился у порога.

– Нас держат здесь со вчерашнего утра, без пищи и почти без питья. Если только ваши офицеры не вознамерились уморить нас голодом, нам нужен завтрак.

– А если вы вправду затеяли голодом нас уморить, так имейте хотя бы совесть в этом признаться, чтоб мы уже начали ловить крыс и голубей, – поддержал его Томас Соам из-за спины, сопровождая сии слова громким урчанием в животе.

Но солдаты лишь смерили обоих угрожающими взглядами.

– Вернитесь внутрь.

Враждебность их была Энтони не в новинку. Бог весть, кто распустил этот слух, однако их стражи не сомневались, что именно они прикарманили деньги, предназначенные для выплаты Армии задержанного жалованья.

«Мне уж и не отличить, где тут вмешательство дивных, а где – просто безумие, охватившее наш собственный мир».

– Среди этих людей есть больные, – продолжал Энтони.

Словно бы подтверждая его правоту, сэр Роберт Гарлей, съежившийся в комок на скамье, звучно чихнул. Он был одним из тех, кто мог бы отправиться домой, но отказался.

– Пожалуй, ваш профос-маршал[38] будет не рад, если кто-то из нас серьезно пострадает под вашим надзором.

На это один из солдат только усмехнулся, однако другой буркнул:

– Мы спросим, – и с маху захлопнул дверь.

Профос-маршал согласился потребовать для них пищи, однако исчез на несколько часов, а вернулся вовсе не с тем, чтоб предложить парламентариям завтрак. Вместо этого арестованных членов Палаты общин вновь распихали по каретам и отвезли в Уайтхолл. Здесь пленников тоже не ожидало ничего, кроме холодной нетопленой комнаты, где им пришлось ожидать еще не один час. Генеральный Совет якобы намеревался допросить их, однако Энтони подозревал, что это – всего-навсего тактика проволочек, призванная обнадежить тех, кто полагал, будто одни лишь шумные протесты против незаконного обхождения способны привести офицеров Армии в разум.

Наконец им принесли пережженного вина[39] и морских сухарей. Пленники набросились на еду, точно на королевское угощение, и разошлись с нею по комнате, что твои псы, оберегающие добычу. Энтони подождал, пока остальные не получат своей доли, и вот, наконец, солдат подошел к нему.

– Лорд Энтони, – негромко сказал он, – я послан Ее величеством. Мне приказано попытаться освободить вас.

Энтони заморгал. Солдат был ему незнаком, но это ровным счетом ничего не значило: он просто не мог поверить, что Луна рискнет отправить дивного в Армию – в самую пасть к пуританам.

Но Луна этого и не сделала.

– Бен, – прошептал солдат, украдкой указывая на себя большим пальцем.

В самом деле, зачаровать смертного Луне ничто не препятствовало – просто Энтони подобное прежде в голову не приходило. Он поспешил оглядеться. В их сторону смотрел всего один стражник, но и этого было много. Затягивать разговора нельзя.

– Нас держали в «Аду».

– Знаю.

– Охрана строгая – и здесь, и там. Попросту меня не вытащить. Только расчет. Только политика.

Большего он сказать не осмелился: Бену с кувшином пора было двигаться дальше. Впрочем, Энтони лишь высказал надежду: существует ли способ освободить его, действуя по закону, он не знал. Но любая попытка сделать это более тайным путем привлекла бы слишком уж много внимания – хотя бы внезапностью его исчезновения.

Размышляя об этом, он сидел взаперти вместе с товарищами по несчастью и ждал. Долгое время спустя – солнце давно уж село – явившийся к ним офицер сообщил, что Генеральный Совет слишком занят и до утра их не примет.

– Значит, обратно в «Ад», – проворчал Соам.

Но нет: парламентариев под охраной отряда мушкетеров повели к Стрэнду. С руганью увлекаемый вперед за плечо, Энтони думал: «Ну, хорошо, вот я – в заключении, как и решил. Но что теперь, в этаком положении, делать?»

Разве что говорить – говорить людям правду.



Халцедоновый Чертог, Лондон, 11 декабря 1648 г.

– Да что он такое делает?! – взорвалась Луна, отшвырнув в сторону стопку исписанных листков.

– Излагает свою позицию, государыня, – отвечал Бенджамин Гипли, благоразумно дождавшись, пока не стихнет шелест разлетевшихся страниц.

– Но какая нам от него теперь польза? Прихвостни Кромвеля так и шныряют повсюду, замышляя против Айртона неизвестно что – по крайней мере, мне это уж точно неизвестно. А почему? А потому, что сэр Энтони Уэйр, вместо того, чтобы мне помогать, решил, видите ли, отправиться в тюрьму!

Разумеется, кричать на Гипли было несправедливо: он делал все, что мог. Однако, сын бондаря, глава ее тайной службы вращался в кругах подмастерьев, поденщиков и докеров с лондонских улиц, а не среди джентри и офицеров, решавших судьбу королевства. Во всем, сих материй касавшемся, ее глазами и ушами был Энтони, ныне сидевший под стражей в «Голове Короля», на одном из двух постоялых дворов, куда перевезли лишенных свободы парламентариев.

Тайком кашлянув, Гипли с поклоном подал Луне тонкую стопку бумажных листов. Луна воззрилась на них с глубочайшим подозрением.

– А это еще что?

– Полезные дела лорда Энтони, – пояснил Гипли. – И не его одного: мне дали понять, что большая часть написана Уильямом Принном. Но Принцу угодно это опубликовать, и чем скорее, тем лучше.

Луна приняла бумаги. На первой странице, поверху, крупным, незнакомым ей почерком было выведено заглавие: «Официальный Протест Членов Палаты Общин, Плененных и в Заточении Содержащихся». Остальное оказалось не столь разборчиво для глаза, но, бегло просмотрев написанное, Луна отметила множество призывов к действиям против Армии, столь тяжко согрешившей противу парламентских вольностей.

– И выйдет ли из этого хоть какой-нибудь толк? – спросила она, скорее, у себя самой.

Не зная, к нему ли она обращается, ответил Гипли лишь после некоторой заминки.

– Возможно, государыня. Что тут еще можно поделать, если не брать в расчет вооруженного налета на «Голову Короля» или похищения Принца при помощи магии дивных, мне неизвестно.

Взбаламутить народ против Армии… да, это вполне могло подействовать. Офицеры ее день ото дня утрачивали поддержку нижних чинов, желавших таких реформ, что повергали в смятение даже Айртона, а простонародье возненавидело их еще до чистки Палаты общин. Разумеется, генерал Ферфакс, герой и любимец Армии нового образца, был отнюдь не дурак и постарался разместить своих солдат на складах и в прочих пустовавших строениях, однако военной оккупации Лондона не могло скрыть ничто. Войска стояли даже в самом Соборе Святого Павла. Говоря откровенно, судьба обителей Всемогущего Луну тревожила мало, но все же, лишенный былого великолепия, сидений для певчих и резной деревянной обшивки, пущенной солдатами на дрова, собор являл собою поистине жалкое зрелище.

Одним словом, противников у Армии имелось в избытке. Не хватало им лишь одного – единства. И если их удастся, пусть ненадолго, сплотить ради общего дела…

По крайней мере, так можно будет освободить Энтони. А Луна нуждалась в этом: иначе со всем остальным ей не справиться.

– Вели переписать разборчиво, – сказала она, возвращая «Официальный Протест» Гипли, – а затем отнеси это леди Уэйр. Протест сей нужно напечатать и распространить наверху: пусть люди о нем узнают. И с Марчмонтом Нидхэмом поговори. На мой вкус, его «Меркуриус Прагматикус»[40] слишком уж склоняется на сторону парламента, но это самая популярная газета в Лондоне, так отчего бы не воспользоваться ею?

Гипли поклонился в ответ.

– А как с лордом Энтони?

Луна стиснула зубы.

– Что ж, передай ему: если он решил оставить себе только голос, пусть применяет его с толком.



Вестминстер, затем Лондон, 25 декабря 1648 г.

Заключение в охраняемых комнатах «Лебедя» и «Головы Короля» оказалось куда более сносным, чем в «Аду» – даже в то время, когда там содержалось сорок с лишком человек, а уж теперь, после того, как половину выпустили на свободу, и вовсе могло бы сойти за комфортабельное.

Устроившись за столом, Принн яростно строчил еще одно крючкотворски красноречивое порицание действий Армии.

– Чем бы мне слово «чудовищные» заменить? – спросил он, морща лоб над страницей.

– Все трудитесь, – заметил Энтони, сидевший неподалеку, упершись сапогом в стену. – А ведь сегодня, да будет вам известно, Рождество.

– И что с того?

«Отчего только такое множество пуританствующих индепендентов держатся взглядов на Бога, в которых нет места красоте праздника?» – со вздохом подумал Энтони.

Принн закусил излохмаченный кончик пера, поразмыслил и нацарапал еще несколько слов.

– Безумие, просто безумие, – пробормотал он себе под нос, словно каждый из заточенных не повторял того же по тысяче раз на дню. – Если б они взяли да распустили парламент…

– Это было бы столь же возмутительно, – закончил за него Энтони, опустив ногу на пол и покачав головой. – Парламент не может быть распущен иначе, как по собственному согласию: этот закон мы приняли не один год назад.

Однако Принн был прав: кабы вместо одного парламента был избран другой, это имело бы хоть какой-то привкус законности. Арест же несогласных парламентариев… пожалуй, худшего образа действий Айртон избрать бы не смог – слишком уж это напоминало тот, пусть неудавшийся и не столь масштабный, ход Карла перед началом войны.

И тут тревожная мысль подняла Энтони на ноги.

– Принн, вы, как и я, многое слышите… Чистку парламента в самом деле затеял Айртон?

– Что?

Принн озадаченно заморгал. Свет пламени обходился с ним без пощады, являя взорам и шрамы на месте ушей, и клеймо на щеке. Прежде, чем посвятить силы спорам с Армией, он держал сторону пресвитериан, а до того – благочестивых-индепендентов, к коим впоследствии и примкнул, однако несколько приговоров Суда Звездной палаты[41] кряду заслужил, благодаря выступлениям против короля.

– Нет, – продолжал Принн, – он-то хотел нового парламента, а на чистке настаивал Эдмунд Ладлоу.

А как Ладлоу пришла в голову этакая мысль?

Энтони даже не сознавал, что произнес это вслух, пока Принн не пожал плечами и не ответил:

– Чудовищная, чудовищная идея, кому бы она ни принадлежала!.. Ну вот, опять я прибегаю к этому слову, а ведь ему наверняка должна быть замена. Для разнообразия, понимаете ли.

– Спросите Гарлея – он там, внизу, – рассеянно посоветовал Энтони. – Что касается слов, тут он мастер.

Принн кашлянул, поднялся и собрал со стола бумаги с чернильницей. Стоило ему уйти, Энтони зашагал из угла в угол, почесывая отросшую щетину.

Чистка Палаты общин… самое возмутительное, разъединяющее страну, самое разрушительное, что только Армия могла предпринять – кроме, разве что, провозглашения самой себя высшей в Англии властью, не подчиненной ни королю, ни Общинам, никому. Да, Энтони не сомневался: у Ладлоу со товарищи хватит ума пойти и на такое, и все же…

Дурные мысли, вовремя нашептанные в нужные уши, уже порождали в Лондоне смуту.

Не побывали ли и там, на совете в Сент-Олбансе, подсылы Ифаррена Видара?

Они с Луной полагали, что следующий ход будет сделан через Наследников сэра Лислика, явно задавшихся целью возбудить как можно больше злости по адресу роялистов, а это Армии на руку. Но что, если Видар решил обратить усилия в сторону самой Армии? Общины проголосовали за возвращение короля, и, будь старый парламент распущен, в новом составе вполне могут сделать то же. Одна только чистка и могла гарантировать, что в Общинах останутся лишь те, кто наверняка выступит против Карла Стюарта.

Что, надо думать, весьма и весьма порадует Никневен.

А между тем арест Энтони отвлекает внимание Луны – и это в столь наряженные времена.

Вдруг в темном углу что-то зашевелилось. От страха Энтони едва не выпрыгнул из собственной кожи, но тут же увидел, что сия особа ему знакома – и вряд ли обрадуется появлению его товарищей по несчастью, в большинстве своем пуритан, и вовремя сдержал крик.