– Да, я его знаю, – подтвердила Эва.

– Какие у вас с ним были отношения?

– Никаких. Ну, то есть самые поверхностные.

– Так никакие или поверхностные?

– Он был моим преподавателем по двум предметам.

– По каким? – не удержался Айтор.

У него вовсе не было желания на чем-то подловить Эву – ему на самом деле не терпелось узнать специализацию Луиса Ольмоса, поскольку это могло иметь значение для расследования.

– Молекулярная биология и биохимия.

– И что вы можете о нем сказать? – спросил Отаменди.

– О Луисе Ольмосе? – переспросила Эва, должно быть, чтобы дать себе время подумать.

– Да, о Луисе Ольмосе. Он считался требовательным преподавателем, заваливал студентов на экзамене, был неприятным типом?..

– Я бы сказала, наоборот. Он был очень харизматичным. Думаю, он был близок к студентам, и я бы назвала его стиль поведения позитивным.

– «Думаю»?

– Что, простите?

– Вы сказали: «Думаю, он был близок к студентам». Так вы думаете или знаете? Разве он не был вашим преподавателем?

– Я сказала «думаю», потому что вы попросили меня высказать свое мнение о человеке, которого я не слишком хорошо знаю, а мне не нравится быть категоричной в своих суждениях по плохо знакомым мне вопросам – у меня нет дружеских отношений с преподавателями. Да, как мне кажется, профессор Ольмос хорошо ладил со студентами, – решительно ответила Эва, глядя полицейскому прямо в глаза.

«Вот оно опять», – подумал Айтор. Что это? Обида, гнев, раздражение?

– Подождите-ка, – произнесла Эва, словно внезапно что-то осознав. – Вы хотите сказать, что эта косточка была обнаружена в теле Луиса Ольмоса? Он мертв?

– Может быть, вам известно о каком-нибудь его конфликте в университете или с кем-нибудь из коллег? – задал очередной вопрос Отаменди, уклонившись от ответа.

– Нет. Но, как я вам уже говорила, я не слишком вовлечена в университетскую жизнь. К тому же профессор ведь ушел… – Эва запнулась и дважды встряхнула головой, словно ища что-то внутри нее, пытаясь вспомнить.

Полицейский повернулся к Айтору, удивленный реакцией аспирантки.

– Профессор ушел с факультета, чтобы заняться одним проектом… – Эва направилась к компьютеру и принялась что-то искать, с невообразимой скоростью стуча по клавиатуре.

– Все в порядке? – Айтор был обеспокоен крайней бледностью, покрывшей лицо девушки.

– Он занялся одним проектом… – пробормотала себе под нос Эва. Взгляд у нее был отстраненный, и мысли явно блуждали где-то далеко.

– Послушайте, что происходит? – спросил полицейский.

– Думаю, вы неверно все истолковали. – Эва внезапно повернулась к Айтору, который, в свою очередь, перевел взгляд на Отаменди.

Исследовательница вновь уткнулась глазами в монитор. Лицо у нее было чрезвычайно взволнованное.

– Нет, это не случайное совпадение.

– Что такое?

– Вы ошиблись. Эти слова принадлежат другому человеку.

– Вы о чем?

– О той надписи на косточке. Произошло что-то плохое.

Глава IV

Суббота, 24 августа 2019 года

Мост Сурриола

01:35

– Я не желаю в этом участвовать, – произнесла Эва Сан-Педро с заднего сиденья «Гольфа». – Вообще не понимаю, с какой стати я должна ехать с вами.

– Вы уверены, что хотите проехать там?

Айтор показал на видневшийся впереди мост Сурриола. Волны легко накрывали его целиком.

– Я же уже все объяснял. – Отаменди нажал на педаль газа и повел машину в сторону моста. – Нам сейчас некому тебя передать, так что придется поехать с нами.

– Вы намекаете, что меня в чем-то подозревают?

– Я ни на что не намекаю. Если хочешь, можешь считать, что ты сейчас с нами сотрудничаешь.

Порыв ветра сотряс машину, и она, проскользив по асфальту, покрытому слоем воды, выехала на встречную полосу.

Айтор схватился за дверь правой рукой, а левой принялся изо всех сил держать проклятое сломанное окно. Впрочем, при падении в реку им было бы мало толку от того, что оно осталось закрытым. Айтор стал глубоко дышать. Теплый оранжевый свет кубического здания Курсааля становился все ближе.

«Проедем», – подумал – пожелал – он.

Они направлялись в район Грос, на другой стороне реки, потому что, по словам аспирантки, именно там жил автор обнаруженного на косточке изречения.

– Ты уверена, что эта фраза принадлежит падре Мантероле? – спросил Отаменди.

– Абсолютно.

– Вы знаете этого священника? – спросил Айтор, обращаясь к полицейскому.

– Меня удивляет то, что ты его не знаешь, – ответил эрцайна, резко дернув руль. – Он один из самых медийных духовных персон в Стране Басков.

– Честно говоря, у меня нет времени, чтобы смотреть телевизор.

– Он часто выступает во всяких передачах на телевидении и радио. По-моему, у него даже есть канал на Ютубе. Старик – очень продвинутый тип среди его братии. Он высказывался за любые браки и защищал аборты…

– В ваших словах чувствуется некоторый скептицизм, – заметил Айтор.

– Достаточный, чтобы не удивляться тому, что падре украл цитату из фильма и присвоил изречение себе.

– Я ничего не понимаю.

– А теперь мне нужно, чтобы ты помолчал пять минут.

Отаменди напряженно смотрел прямо перед собой, на дорогу. Бушевавшее море вот-вот готово было поглотить террасу Курсааля.

Айтор обернулся. Эва Сан-Педро сидела с непроницаемым лицом. Однако ему показалось, что под маской невозмутимости все же таилось некоторое беспокойство. Или это ожидание? Какая связь могла быть между иезуитом и погибшим профессором-биологом? Почему аспирантка, сидевшая сейчас на заднем сиденье его машины, узнала в цитате из фильма изречение священника? Все это казалось каким-то абсурдным. Айтор начал уже сомневаться во всех шагах, предпринятых на данный момент. Ведь одно дело – обнаружить улики, и совсем другое – правильно их истолковать. Казалось бы, сотрудник полиции, сидевший сейчас за рулем его машины, должен был знать, что делать в такой ситуации, но, несмотря на это, все их действия пока лишь увеличивали хаос. Эта неизвестность и непонимание происходящего вызывали у него ощущение полного бессилия. Айтор вдруг почувствовал себя ребенком, неспособным контролировать то, что происходит вокруг. Хуже всего было то, что он сам ввязался в эту историю. Однако он должен был докопаться до правды – для этого нужно было что-то узнать и понять…

Они пересекли мост, оставили позади кубические здания Монео и, повернув направо, поехали в обратном направлении по бульвару Колон. «Гольф» резко остановился, заехав на тротуар у площади Каталонии. Там не было ни души. Прямо перед ними возвышалась церковь. Из расположенных на крыше водосточных желобов водопадом струилась вода. В прилегавшем к церкви школьном дворе раздавался скрип качелей, раскачивавшихся от сильного ветра, с перекрутившимися между собой цепями. Как заключил Айтор, перед ними была задняя часть здания, потому что башня в неоготическом стиле находилась с другой стороны. Это была жилая пристройка, состоявшая из трех этажей и присоединенная к главной части – церкви. Все это строение имело мрачный, пустынный и отчужденный вид: окна были отгорожены от внешнего мира наглухо закрытыми ставнями. Все, кроме одного. Айтор машинально поправил рюкзак, висевший у него за спиной.

Они подошли к двери. Отаменди попытался ее открыть, но безуспешно. Затем он позвонил в домофон – никто не ответил. Айтор отступил на два шага назад и посмотрел наверх.

– Одно окно открыто, и горит свет.

Полицейский проворчал что-то себе под нос и недовольно посмотрел на аспирантку, словно это она была виновата в том, что ему предстояло сделать. Он достал внушительную связку ключей и принялся перебирать их, пока не выбрал один. Прежде чем вставить ключ в замок, Отаменди повернулся к Айтору и Эве.

– Когда вас спросят, скажете, что тут было не заперто, дверь открылась сама. Поняли?

Айтор и Эва кивнули.

– Повторите это. Вслух.

– Тут – дверь – было – открылась – не заперто – сама, – одновременно и вразнобой произнесли Айтор и Эва.

Полицейский удовлетворенно хмыкнул и вставил отмычку в замочную скважину. Осторожно поколдовав над замком, он потянул ручку, и массивная деревянная дверь отворилась, впустив их в выложенный каменной плиткой холл, освещенный лишь светом уличных фонарей. Прямо перед ними шла наверх узкая деревянная лестница.

– Вы двое останетесь здесь, – распорядился полицейский.

– Я здесь не останусь, – прошептал Айтор.

– Я тоже, – присоединилась к нему Эва.

– Тогда подождите в машине.

Оба энергично помотали головой.

– Черт возьми, – выругался Отаменди. Он расстегнул кобуру своего пистолета, не доставая его. – Ну ладно. Идите гуськом следом за мной. Только не приклеивайтесь ко мне, держите дистанцию два метра. У тебя же есть фонарик?

– Да, – ответил Айтор, роясь в боковых карманах своего рюкзака.

– Отдай его девушке, – велел полицейский и обратился к самой Эве Сан-Педро: – Будешь светить мне под ноги, максимум – на метр вперед, поняла? И не вздумай поднимать луч фонаря выше – так нас могут заметить.

– А я?

– А ты – замыкающий, будешь прикрывать наш тыл.

Полицейский начал медленно подниматься по лестнице, осторожно ставя сначала каблук своего ботинка и контролируя каждый звук. Эва направилась следом за ним. Айтор между тем рассмотрел одежду девушки: на ней были красные резиновые сапоги и светло-зеленый плащ в белую крапинку, под которым можно было разглядеть тонкую воздушную блузку и бутылочно-зеленую юбку длиной до колена.

Глава 1. Король Фред Бесстрашный

Вспышка молнии осветила внутреннее пространство дома. На втором этаже, куда вела лестница, сквозь деревянное ограждение балкона виднелся ряд грубых дверей, покрытых темным лаком. Айтор предположил, что это были комнаты священников, хотя на первый взгляд не похоже, что там кто-то жил. Вокруг царила полная тишина, в которой слышался иногда характерный скрип старого здания.

Отаменди добрался до второго этажа и, подняв ладонь, жестом велел им оставаться пока на лестнице. Потом он направился к единственной приоткрытой двери, откуда пробивалась полоска оранжевого света.

В давние-стародавние времена была крошечная страна под названием Раздолье. В ней испокон веков правила династия светловолосых королей. Короля, о котором я пишу, звали Фред Бесстрашный. Такое прозвище он сам себе дал утром в день своей коронации и объявил об этом публично — ведь «Фред Бесстрашный» звучало очень красиво. А ещё оно напоминало жителям королевства о том, что этому храбрецу однажды удалось поймать и убить целую осу, причём в одиночку! (Разумеется, каких-то пять лакеев и маленького чистильщика обуви было можно не брать в расчёт).

Эва повернулась к Айтору. Тот с некоторым удивлением тоже посмотрел на нее и улыбнулся. Лишь после этого он заметил, что аспирантка смотрела на складку своей юбки, которую судмедэксперт неосознанно схватил своей вспотевшей ладонью, чтобы не чувствовать себя в одиночестве в столь напряженной ситуации. Он тотчас убрал руку, пристыженный.

Король Фред Бесстрашный вступил на престол, окружённый всеобщим восхищением. У него были чудесные золотистые кудри, роскошные завитые усы и он великолепно смотрелся в своих узких штанах, бархатных камзолах и ​​рубашках с рюшами — такие наряды в то время носили все богачи. Рассказывают, что Фред был благородным по натуре, что он всякий раз улыбался и махал рукой всем, кто попадался ему на глаза, и что он выглядел ужасно красивым на своих портретах (городское начальство должно было развешивать эти портреты в ратушах по всему королевству). Жители Раздолья были очень довольны новым королём; многие думали, что он в конце концов даже превзойдёт своего отца Ричарда Праведного, у которого зубы были кривоваты (об этом, понятное дело, в годы его правления никто не рисковал упоминать).

Полицейский Отаменди исчез внутри комнаты, и Айтор вдруг остро ощутил, что спина у него была не прикрыта. Из холла внизу, через оставшуюся приоткрытой входную дверь, просачивалось лишь немного света, однако все остальное пространство вокруг было погружено во тьму. Если убийца следил за ними, то он, Айтор, станет следующей его жертвой. Он мог бы напасть на них со спины, вколоть яд и сбросить тела в море. Или подвергнуть пыткам перед смертью. Холодок пробежал по спине Айтора, заставив содрогнуться. Звучный голос Отаменди вывел его из этого состояния тревожного замешательства. Полицейский, стоявший в дверях комнаты, произнес:

А король Фред тем временем втихомолку радовался: он обнаружил, что править Раздольем очень легко. Страна, казалось, сама собой управляла. Почти у всех еды было завались, купцы гребли золото лопатой, а советники Фреда решали любую проблему ещё до того, как она успевала возникнуть. Всё, что оставалось Фреду, это приветливо улыбаться подданным из кареты, когда он пять раз в неделю отправлялся на охоту вместе со своими лучшими друзьями лордом Никчэмом и лордом Треплоу.

– Похоже, тут нужен судмедэксперт.

У Никчэма и Треплоу были большие поместья в стране, но они считали, что намного дешевле и веселее жить во дворце с королём, питаться с его стола, охотиться на его оленей и следить за тем, чтобы король не обращал слишком пристальное внимание на прекрасных придворных дам. Они не хотели, чтобы Фред женился, потому что королева могла испортить им всё веселье. Некоторое время королю вроде бы нравилась леди Эсланда, прелестная чернокудрая девушка, которая составила бы отличную пару светловолосому красавчику Фреду, но Никчэм убедил его, что она из тех слишком серьёзных учёных зануд, которые никак не годятся на роль любимой королевы. Фред не знал, что лорд Никчэм затаил обиду на леди Эсланду: однажды он сделал ей предложение, но получил отказ.



Лорд Никчэм был очень худым, хитрым и сообразительным. Треплоу же в отличие от своего приятеля был краснолицым толстяком — настолько грузным, что шестеро слуг с трудом усаживали его на рослого гнедого жеребца. Хотя Треплоу не отличался таким умом, как Никчэм, он всё же был намного смышлёнее короля.

Айтор надел бахилы и латексные перчатки, чтобы не загрязнить место происшествия. Это была мрачноватая, аскетичная комната: стол, шкаф, кровать – метр пятьдесят на метр девяносто – и дверь, за которой находилась маленькая ванная комната. Лишь ритмичный стук дождя нарушал царившую вокруг тишину. Пол под окном был залит водой. Айтор подошел и закрыл его. Затем, словно загипнотизированный открывшейся перед его глазами картиной, сделал два шага к кровати, где, аккуратно накрытое белой простыней, покоилось тело падре Мантеролы.

Оба лорда были опытными подхалимами и всё время напоказ удивлялись тому, как легко Фреду даётся любое занятие — от верховой езды до старинной игры в блошки. Лучше всего на свете Никчэм умел уговаривать короля делать то, что было на руку самому Никчэму, а Треплоу без труда убеждал короля в том, что никто на свете не предан королю так беззаветно, как оба его лучших друга.

Судмедэксперт осторожно отогнул ткань, и его взгляду предстал бледный обнаженный труп старика, лежавшего в позе эмбриона с закрытыми глазами. Это было чрезвычайно жалкое зрелище, яркая иллюстрация финальной беспомощности человека… У него были фиолетовые губы и синеватая кожа. Знакомое ощущение, всегда охватывавшее Айтора перед трупом, вновь овладело им. Он посмотрел на длинную седую бороду, доходившую старику до груди, ребра, сильно выступавшие под кожей, и руки, сложенные между коленями.

Фред считал Никчэма и Треплоу добрыми и славными малыми. Они вынуждали его устраивать костюмированные вечеринки, пикники и роскошные банкеты — ведь Раздолье славилось своими лакомствами далеко за пределами его границ. Каждый из городов королевства имел свой предмет гордости; считалось, что самые лучшие в мире умельцы проживают именно здесь.

Эва стояла в дверях, устремив неподвижный взгляд на безжизненное тело священника. Прижавшись к косяку и напряженно сдвинув брови, аспирантка демонстрировала двойственное отношение к происходящему: с одной стороны, она была шокирована присутствием трупа, а с другой – ее одолевало желание подойти поближе, чтобы его рассмотреть.

Столица Раздолья Эклервилль лежала на юге страны в окружении бескрайних фруктовых садов, пшеничных полей, где тяжело колыхались золотые колосья, и изумрудно-зеленых пастбищ, на которых мирно пощипывали траву белоснежные коровки. Местные фермеры снабжали сливками, мукой и фруктами эклервилльских мастеров-кондитеров, которые делали лучшие на свете пироги и пирожные.

«Любопытство исследователя берет верх над ужасом», – подумал Айтор. Но, возможно, и нет… Было трудно расшифровать язык тела этой девушки. Одновременно хрупкой и сильной, вспыльчивой и невозмутимой. Из коридора доносился голос Отаменди, разговаривавшего по телефону самым серьезным тоном:

Вспомните самый вкусный торт или бисквит, который вам когда-либо доводилось пробовать. Так вот, поверьте: он сгорел бы со стыда, если бы его поставили рядом с любой местной выпечкой. Если кто-то не плакал от счастья, откусывая от пирожного, сделанного в Эклервилле, то это считалось неудачей пекаря, и таких пирожных больше никогда не делали. Витрины эклервилльских пекарен были просто-таки завалены деликатесами: там можно было найти и «Девичьи Мечты», и «Колыбельки Фей», и самое знаменитое лакомство — «Небесные Надежды», которое было таким изысканным, таким мучительно вкусным, что его берегли для особых случаев, и те, кому выпало счастье его отведать, рыдали от удовольствия. Король Порфирио из соседней Прудпрудинии однажды даже отправил королю Фреду письмо, в котором предлагал ему руку любой своей дочери в обмен на пожизненный запас «Небесных Надежд», но Фред, следуя совету Никчэма, просто рассмеялся в лицо прудпрудинскому послу.

– Ирурцун, это Хайме. Пришли нам оперативную группу и скорую помощь к церкви Сан-Игнасио-де-Лойола, район Грос. У нас тут труп. Нужно зайти с задней стороны – да, да, в жилую пристройку. Сейчас нет, Сильвия. Сделай то, что я тебе говорю. Приезжай сюда, и поговорим. – Закончив разговор, полицейский показался в дверях комнаты. – Доктор, у тебя мало времени. Очень скоро сюда явится куча народу, и, наверное, нас отстранят от этого дела.

«Ваше величество, его дочери не такие красавицы, чтобы отдавать за них наши «Небесные надежды»!» — шепнул королю Никчэм.

– Отстранят? Почему? Ведь мы обнаружили еще один труп!

К северу от Эклервилля тоже простирались зелёные поля и текли реки с чистейшей водой. Здешние жители разводили чёрных, как ночь, коров и весёлых розовых свиней, снабжая продуктами города-побратимы Брынзбург и Беконстаун. Эти города соединял крутой каменный мост, перекинутый через Разливину, главную реку Раздолья; пёстрые баржи развозили по ней грузы в разные концы королевства.

– Нам могут предъявить целый список нарушений: самовольно предпринятые действия, без доклада начальству, вовлечение гражданского лица в расследование убийства, превышение служебных полномочий, невыполнение приказа… Не говоря уже о проникновении в жилище. Хотя… это, надеюсь, останется между нами.

Брынзбург славился своими сырами, похожими на громадные белые колёса, на плотные пушечные ядра, окрашенные в оранжевый цвет, и на большие рыхлые бочонки с синими прожилками, а местные сливочные сырки были мягче бархата.

– Я не понимаю, мы что – должны были просто отправиться домой или как?

Беконстаун был знаменит своими копчёными и запечёнными в меду окороками, а также беконом, пряными колбасками, тающими во рту бифштексами и пирогами с олениной.

– Нет, но все следует выполнять в четком соответствии с инструкцией. К тому же у нас с тобой нет никаких особых привилегий, чтобы мы могли делать все, что нам вздумается. Давай, поторопись, я хочу узнать, что произошло со стариком, прежде чем явится Эчеберрия и велит нам проваливать.

Вкусный дым, идущий из труб беконстаунских печей, смешивался с ароматами, струящимися из дверей брынзбургских сыроварен, и от этого восхитительного запаха у любого, кто оказывался даже за сорок миль от города, текли слюнки.

В нескольких часах езды к северу от Брынзбурга и Беконстауна протянулись целые гектары виноградников, где вызревали виноградины размером с яйцо — спелые, сладкие и сочные. Если же путешественник не останавливался в этих местах, то к вечеру он мог добраться до города Цинандала с его гранитными домами, известного своими винами. О цинандальском воздухе говорили, что можно опьянеть просто прохаживаясь по городским улицам. Лучшие коллекционные вина переходили из рук в руки в обмен на многие тысячи золотых монет, поэтому виноторговцы Цинандала были в числе самых богатых людей в королевстве.

Айтор пристально посмотрел в глаза Отаменди, ожидая увидеть в них упрек. Однако ничего подобного там не было. Эва не обращала внимания на их разговор, поглощенная созерцанием трупа.

А вот немного севернее Цинандала творилось что-то странное. Казалось, что здесь тучная земля Раздолья истощилась, растратив свои богатства на лучшую в мире пшеницу, лучшие фрукты и лучшую траву. У северной границы располагалась местность, известная под именем Торфяндия, и там росли лишь безвкусные грибы, похожие на резину, а редкой сухой травы едва хватало на корм для немногочисленных облезлых овец.

– Хорошо, – сказал Айтор.

По внешнему виду овцеводы-торфяндцы сильно отличались от лощёных, пухленьких и хорошо одетых жителей Цинандала, Беконстауна, Брынзбурга или Эклервилля. Сказать по правде, они выглядели оборванцами, нечёсаными и измождёнными. За их тощих овец никогда не давали хорошую цену — ни в Раздолье, ни за границей, поэтому лишь очень немногие торфяндцы могли наслаждаться вкусом вин, сыра, говядины или выпечки Раздолья. Чаще всего в Торфяндии ели жирный бульон из баранины, приготовленный из тех овец, которые были слишком стары для продажи.

Он присел на корточки рядом с телом. Никаких признаков насильственной смерти на первый взгляд не было. Судмедэксперт убрал волосы на затылке трупа, чтобы осмотреть шею в поисках еще одной рыбной косточки, но ничего не нашел. Он ощупывал подушечками пальцев каждый сантиметр кожи, каждую складку. Мышцы трупа не были ни окоченевшими, ни сведенными спазмом. Однако в лице старика было что-то странное. Челюсти его были сильно сжаты. Айтор попытался открыть ему рот. Это оказалось не так-то просто. Верхняя и нижняя челюсти были крепко стиснуты, словно приклеены друг к другу. Судмедэксперту пришлось приложить немало усилий, чтобы разъединить их. Вооружившись увеличительным стеклом и фонариком, он осмотрел гортань трупа. Ничего. Он поднялся, с капельками пота на лбу, и, обескураженный, принялся расхаживать по безупречно убранной комнате.

Остальные жители Раздолья считали торфяндцев чудилами — мрачными, грязными и сварливыми. Голоса у многих жителей Торфяндии были грубыми и сиплыми, и если другие раздольцы хотели их передразнить, то начинали блеять, как охрипшие старые овцы. Повсюду ходили шутки об их туповатости и неумении себя вести. Насколько помнили раздольцы, из Торфяндии никогда не выходило ничего примечательного, кроме разве что легенды об Икабоге.

– Ну что?

Голова Отаменди показалась из-за плеча Эвы в дверном проеме.



– Что – «что»? – раздраженно ответил Айтор.

Глава 2. Икабог

– Ничего?



– Думаете, я станцую вокруг трупа танец с заклинаниями и духи расскажут мне все, что произошло? – проворчал Айтор.



– Так ты осмотрел тело?



– Ну разумеется.

Легенда об Икабоге передавалась торфяндцами из уст в уста, из поколения в поколение, её рассказывали во всех деревнях и сёлах вплоть до Эклервилля, и в конце концов все узнали эту историю. Разумеется, как это бывает со всеми легендами, каждый рассказчик в ней что-нибудь изменял, но в одном все они сходились: чудовище обитало на крайнем севере страны, в болотистом крае, где царил полумрак, где часто стелился густой туман, где разные опасности подстерегали неосторожных путников. Рассказывали, что этот зверь пожирал детей и овец. Иногда он похищал даже взрослых мужчин и женщин, если те оказывались слишком близко к болоту в ночное время.

Полицейский выругался себе под нос. Айтор сделал то же самое, злясь на свою беспомощность. Он был словно в ступоре.

Повадки и облик Икабога менялись в зависимости от того, кто его описывал. Очевидцы утверждали, что он похож на змею, но им тут же возражали, что по виду он скорее напоминает дракона или волка. Что до его голоса, то одни рассказывали, что страшилище издаёт страшный рёв, другие заявляли, что оно оглушительно шипит, а третьи уверяли, что оно передвигается совершенно беззвучно — подобно туману, незаметно окутывающему болото.

– Ты можешь раскрыть его полностью? – спросила Эва.

Ещё рассказывали, что Икабог обладает невероятными способностями. Заманивая путешественника в своё логово, он говорил человеческим голосом. Если его пытались убить, он мог волшебным образом зарастить свои раны или даже разделиться на двух Икабогов. Он также мог летать, жечь огнём, плеваться ядом — силы Икабога были тем больше, чем богаче было воображение рассказчика.

Айтор проследил взглядом за ее пальцем, указывавшим на ноги трупа, которые оставались частично прикрыты простыней.

«Попробуйте только куда-то уйти из сада, пока я работаю: Икабог сразу поймает вас и съест!» — так родители всего королевства пугали своих детей. Неудивительно, что все мальчики и девочки королевства играли в битву с Икабогом, пугали друг друга страшными сказками об Икабоге, а если сказки были слишком похожи на правду, то им снились кошмары с Икабогом.

– Там что-то не так, разве нет? – с некоторым сомнением спросила Эва.

Берт Беззаботс был одним из таких маленьких детей. Когда однажды вечером друзья его родителей, носившие фамилию Паркетт, пришли к ним в гости, господин Паркетт развлекал всех последними новостями об Икабоге. В результате пятилетний Берт проснулся среди ночи, весь в слезах и испуге: в его сне сквозь туман над болотом, в которое он медленно погружался, на него неотрывно смотрели белые глаза чудовища, похожие на два огромных фонаря.

Айтор посмотрел на странный контур левой ступни, вырисовывавшийся под простыней. Действительно, образовывавшийся бугор выглядел несколько неестественно. Впрочем, не слишком – так, что на него вполне можно было не обратить внимания. Судмедэксперт откинул простыню целиком.

— Успокойся, успокойся, — шептала ему мама. Держа перед собой свечу, она тихонько вошла в его комнату и теперь качала малыша на коленях. — Никакого Икабога нет, Берти. Это просто глупая выдумка.

– Черт возьми! – воскликнул он.

— Н-но господин Паркетт рассказал, что овцы п-пропадают неизвестно куда! — проблеял Берт и икнул от страха.

— Так и есть, — согласилась госпожа Беззаботс, — но не потому, что их крадёт чудовище. Овцы — глупые создания. Они часто убегают и теряются в болотах.

Левая стопа трупа, с поджатыми пальцами и вогнутым сводом, была скрючена мышечным сокращением. Айтор вновь взял увеличительное стекло и принялся исследовать ступню. Ему не удалось ничего разглядеть, но он точно знал, что оно там было. Судмедэксперт поднял глаза к потолку, вновь решив положиться лишь на свое осязание. Проведя подушечками по подошве ноги под фалангами пальцев, он наконец почувствовал едва выступающий бугорок. Не теряя времени, Айтор достал из своего чемоданчика скальпель и, сделав небольшой надрез на коже, извлек инородное тело пинцетом. Затем он торжествующе продемонстрировал свою находку Эве. Та улыбнулась ему в ответ – с заговорщицким и довольным видом. Нужна была большая наблюдательность, чтобы догадаться, где следовало искать… или знать, что оно находилось именно там. Улыбка мгновенно испарилась с лица Айтора. Но это было абсурдно: будь все действительно так, Эва ничего бы им не сказала. Он почувствовал некоторое смятение.

— Н-но господин Паркетт говорил, что л-люди тоже пропадают!

– Ну так что, это – косточка? – нетерпеливо спросил Отаменди, не в силах сдерживать своего волнения.

— Только те из них, у которых хватает глупости заблудиться на болоте ночью, — уточнила госпожа Беззаботс. — Не переживай, Берти, никакого чудовища не существует.

– Да, – с тревогой в голосе подтвердил Айтор. – Вы же понимаете, что это означает?

— Но он ещё рассказывал, что какие-то л-люди слышали г-голоса за окном, а утром все их к-куры исчезли!

– Нет. И что же?

Госпожа Беззаботс не смогла удержаться от смеха.

– Что у нас уже два убийства.

— Голоса, которые они слышали, принадлежат обычным ворам, сынок. В Торфяндии все постоянно пытаются что-нибудь стащить друг у друга. Им легче объявить виноватым Икабога, чем признать, что их соседи занимаются воровством!

Айтор произнес это громко и отчетливо, глядя на Эву. Он хотел увидеть ее реакцию, нечто такое, что можно было как-то интерпретировать или понять. Она же тем временем, казалось, была поглощена исключительно разглядыванием косточки, зажатой в пинцете.

— Воровством?! — ахнул Берт, в ужасе уставившись на мать. — Воровство — это же очень плохо, правда, мамочка?

— Это и вправду очень плохо, — подтвердила госпожа Беззаботс. Она сняла Берта с коленей, уложила его обратно в тёплую постель и начала поправлять одеяло. — Но, к счастью, мы живём далеко от этих злодеев-торфяндцев.

– Ну, это да, похоже на то. А как такое возможно, что все тело у него мягкое, как мое лицо, а ступня вот так согнута? – спросил Отаменди, изобразив своей рукой нечто скрюченное.

Она взяла свечу и на цыпочках подошла к двери спальни.

— Спокойной ночи, — прошептала она с порога. Как правило, после этого женщина добавляла: «И пусть Икабог не укусит тебя за бочок», как это обычно говорили своим детям перед сном родители по всему Раздолью. Но на этот раз она сказала: «Спи крепко-крепко».

На этот вопрос ответила Эва:

Берт снова уснул и до самого утра не видел во сне никаких чудовищ.

– Когда под кожу вонзается косточка, тело реагирует на боль мышечным сокращением и в затронутом участке возникает своего рода спазм. Все это сопровождается локальным сужением кровеносных сосудов, и именно поэтому данная зона остается единственной, не подвергшейся действию тетродотоксина.

Так сложилось, что господин Паркетт и госпожа Беззаботс были хорошими друзьями. В школе они учились в одном классе и вообще знали друг друга от рождения. Поэтому, когда господин Паркетт услышал, что из-за него Берту приснился кошмар, ему стало очень стыдно. А так как Паркетт был лучшим плотником во всём Эклервилле, он решил вырезать для маленького мальчика фигурку Икабога. У этой фигурки был широкий улыбчивый рот с множеством зубов и большие когтистые лапы; неудивительно, что деревянный Икабог сразу стал любимой игрушкой Берта.

Если бы Берту, или его родителям, или их соседям Паркеттам, или другим раздольцам кто-нибудь сообщил, что из-за легенды об Икабоге в Раздолье вот-вот нагрянут ужасные беды и несчастья, они рассмеялись бы ему в лицо. Эти люди жили в самом счастливом в мире королевстве. Ну какой вред мог нанести ему Икабог?

«Похоже, она права», – неохотно признал про себя Айтор. Он чувствовал некоторую досаду из-за того, что не заметил важную деталь, его профессиональная гордость была задета – но в то же время ощущение нависшей опасности было сильнее. За короткий промежуток времени им пришлось столкнуться с двумя убийствами, и кто знает, сколько еще их могло произойти? Внезапно ему показалось, будто косточка, которую он держал пинцетом, была невероятно тяжелой.



Глава 3. Смерть швеи

– Ладно, давай уже, сфотографируй ее, – поторопил его Отаменди.







Айтор положил улику поверх пластикового контейнера и достал из своего рюкзака фотоаппарат. Переключив его в режим макросъемки, он сделал серию фотографий, поворачивая косточку пинцетом. Затем судмедэксперт убрал улику в контейнер и изучил получившиеся снимки. На четвертом из них он обнаружил то, что искал.

Семьи Беззаботс и Паркетт жили в районе, который назывался Город-в-Городе. В этой части Эклервилля селились все, кто работал на короля Фреда. Садовники, повара, портные, пажи, швеи, каменщики, конюхи, плотники, лакеи и горничные — все они проживали в аккуратных домиках неподалёку от дворца.

– Вот оно.

Город-в-Городе был отделён от других районов Эклервилля высокой белой стеной, но ворота в ней днём держали открытыми, чтобы жители этого района могли покупать товары на рынках и навещать друзей и родных, проживавших за стеной. На ночь эти крепкие ворота закрывали, и все жители Города-в-Городе спали, как и сам король, под защитой Королевской гвардии.

– Что?

Майор Беззаботс, отец Берта, был командором Королевской гвардии. Этот статный воин, обладавший весёлым нравом и ездивший на коне серебристо-стальной масти, всегда сопровождал на охоту короля Фреда, лорда Никчэма и лорда Треплоу; такие выезды обычно случались пять раз в неделю. Королю нравился майор Беззаботс, а кроме того, он очень ценил его жену: Берта Беззаботс была личным кондитером короля, что считалось большой честью в этом городе великих мастеров пекарного искусства. Из-за привычки Берты приносить домой пирожные, которые, как она считала, нельзя было назвать идеальными, Берт понемногу располнел, поэтому, как ни грустно об этом говорить, другие дети дали ему прозвище Бертеброд, которое его очень огорчало.

Лучшим другом Берта была Дейзи Паркетт. Разница в возрасте у них составляла буквально несколько дней, и вели себя они скорее как брат и сестра, чем как приятели. Дейзи защищала Берта от хулиганов. Она была худенькая, но очень шустрая, и всегда была готова дать в нос любому, кто называл Берта Бертебродом.

Полицейский все это время крутился в коридоре.

Дэн Паркетт, отец Дейзи, был королевским плотником: он чинил и менял колёса и оси на каретах. Господин Паркетт показывал себя таким умельцем, что ему даже доверяли изготавливать мебель для дворца.

Дора Паркетт, мать Дейзи, была главной дворцовой швеёй. Это была очень почётная должность, потому что король Фред любил красиво одеваться и заставлял своих портных (их у него было множество) шить ему новые наряды каждый месяц.

– Почему вы не заходите? – спросил Айтор.

Именно страстное увлечение короля нарядами и стало причиной трагического происшествия, которое позднее в книгах по истории Раздолья назовут началом всех бед, грозивших поглотить это счастливое маленькое королевство. В те дни, когда всё произошло, лишь несколько человек в Городе-в-Городе знали об этом хоть что-нибудь, и кое для кого это оказалось ужасной трагедией.

– Не хочу загрязнять место происшествия.

Вот что случилось.

К Фреду с официальным визитом должен был прибыть король Прудпрудинии (очевидно, до сих пор надеясь обменять одну из своих дочерей на пожизненный запас «Небесных Надежд»), и король решил, что по этому случаю ему нужен совершенно новый наряд: из матовой пурпурной ткани, с отделкой из серебряного кружева, с аметистовыми пуговицами и серым мехом на манжетах.

– У меня есть еще бахилы.

Краем уха король Фред слышал, что у старшей швеи не всё в порядке со здоровьем, но ему до этого не было дела. Как он считал, никто, кроме матери Дейзи, не умел правильно пришивать серебряные кружева, поэтому он приказал, чтобы эту работу выполняла только она и никто другой. В результате Дора Паркетт не спала целых три ночи, чтобы успеть закончить пурпурный наряд к визиту короля Прудпрудинии, а на рассвете четвёртого дня ее помощница нашла Дору мёртвой: она лежала на полу, зажав в руке последнюю аметистовую пуговицу.

Фред ещё не закончил завтракать, когда к нему явился с новостями главный королевский советник. Эту должность при дворе занимал мудрый старец по имени Аскетт; его седая борода была такой длинной, что почти доходила до колен. Сообщив о смерти старшей швеи, он заметил:

– Если кто-то появится, я хочу быть первым, кого они встретят в дверях.

— Впрочем, я уверен, что любая другая из швей вашего величества легко сможет пришить последнюю пуговицу.

Что-то во взгляде Аскетта насторожило Фреда; у него даже в животе похолодело.

– А можно мне войти, чтобы ассистировать? – спросила Эва.

Чуть позже, когда камердинеры помогали ему надеть новый пурпурный костюм, Фреду захотелось избавиться от гложущего чувства вины, и он рассказал об этом печальном случае лордам Никчэму и Треплоу.

— Я хочу сказать, что если бы я знал, как тяжело она больна, — пыхтел Фред, когда слуги втискивали его в обтягивающие атласные панталоны, — то я, разумеется, позволил бы сшить наряд кому-нибудь другому.

– Даже не думай, – категорически воспротивился эрцайна. – Ну, и что там написано на косточке?

— Ваше величество так добры... — рассеянно заметил Никчэм, рассматривая своё землистое лицо в зеркале, висевшем над камином. — Ещё никогда земля не рождала такого добросердечного монарха.

– Какая-то последовательность букв и цифр. Для меня это ничего не значит. Сейчас прочитаю вам: ZX77RF34O.

— Если этой женщине стало плохо, она должна была об этом предупредить, — проворчал Треплоу, ёрзая в мягком кресле у окна. — А если она была не в состоянии работать, то ей тем более следовало сообщить об этом. И вообще, если правильно рассудить, то это предательство по отношению к своему королю. Ну или к его наряду, что то же самое.

Полицейский достал свой блокнот.

— Треплоу прав, — сказал Никчэм, отворачиваясь от зеркала. — Относиться к слугам лучше, чем вы, ваше величество, просто невозможно.

– Повтори.

— Я правда хорошо к ним отношусь? — с тревогой спросил король Фред, втягивая живот (камердинеры как раз застёгивали аметистовые пуговицы). — И, в конце концов, ребята, я сегодня должен выглядеть лучше всех, не так ли? Вы же знаете, как нарядно одевается король Прудпрудинии!

— Если бы оказалось, что вы одеты не так нарядно, как король Прудпрудинии, то это был бы позор на всё королевство, — подтвердил Никчэм.

– ZX77RF34O.

— Ваше величество, выбросьте это досадное недоразумение из головы, — пренебрежительно махнул рукой Треплоу. — Швея-предательница — это не повод для огорчения в такой прекрасный солнечный день.

– Все буквы большие?

И всё же, несмотря на советы обоих лордов, король Фред никак не мог успокоиться. Возможно, ему это лишь казалось, но у леди Эсланды в тот день был особенно серьёзный вид. Улыбки слуг выглядели менее искренними, а реверансы — не такими глубокими, как всегда. В то время как его придворные радостно отмечали приезд короля Прудпрудинии, мысли Фреда постоянно возвращались к швее, лежащей мёртвой на полу с аметистовой пуговицей в руке.

– Да. Вам это о чем-нибудь говорит?

Перед тем, как Фред лёг спать в ту ночь, в дверь его спальни постучал Аскетт. Низко поклонившись, главный советник спросил, собирается ли король послать цветы на похороны госпожи Паркетт.

– Нет, ничего. А тебе? – обратился Отаменди к Эве.

— А... ну конечно! — взволнованно воскликнул Фред. — Да, разумеется, пошлите большой венок — ну вы поняли, со всеми соболезнованиями и так далее. Вы ведь можете это организовать, Аскетт?

Та в ответ достала свой мобильный и набрала в поисковике «Гугла» последовательность, записанную полицейским в блокнот. Затем девушка продемонстрировала им обоим экран телефона с результатом поиска: «По запросу ZX77RF34O ничего не найдено».

— Конечно, ваше величество, — подтвердил главный советник. — И ещё: позвольте узнать, собираетесь ли вы навестить родных швеи? Они живут всего лишь в нескольких минутах ходьбы от ворот дворца.

— Навестить? — задумчиво протянул король. — Ну нет, Аскетт, не думаю, что это хорошая мысль... ну то есть я уверен, что они этого не ожидают...

– Понятно. Но в любом случае нам с тобой нужно о многом поговорить, тебе не кажется? – произнес Отаменди, но потом, вынужденный помнить об ограниченности времени, вновь обратился к Айтору: – Ладно-ладно. Давай, продолжай скорей.

Аскетт и король ещё несколько мгновений смотрели друг на друга, затем главный советник поклонился и вышел из комнаты.

– Что вы еще хотите, чтобы я сделал?

Король Фред уже давно привык, что все говорят ему, какой он славный малый, и ему очень не понравилось, с каким неодобрением держался главный советник. Теперь он ощущал скорее раздражение, чем стыд.

– Как это – что? Установи причину смерти, черт побери.

— Да уж, очень жаль её, — сказал он Фреду в зеркале, перед которым расчёсывал усы, — но я, в конце концов, король, а она — всего лишь швея. Если бы я умер, я бы не ожидал от неё...

– Это так просто не делается. Есть такая процедура, как вскрытие, а это требует времени и…

Тут до него вдруг дошло, что если он умрёт, то, скорее всего, все раздольцы бросят свои дела, оденутся в траур и будут неделю плакать навзрыд — точно так же, как это было, когда умер его отец Ричард Праведный.

– У нас нет времени. Придумай что-нибудь.

— Ну, в любом случае, — нервно сообщил он своему отражению, — жизнь продолжается.

Айтор почесал голову.

Он надел шёлковый ночной колпак, забрался на кровать под балдахин, задул свечу и уснул.

– Есть кое-что, что кажется мне очень странным.



– Что?

Глава 4. Безмолвный дом

– Посмотрите на комнату.



– Оставь это криминалистам. Займись сейчас телом, – недовольным тоном произнес Отаменди.



– Вы же полицейский. Скажите мне, что вы видите, – настаивал Айтор.



– Вокруг безупречный порядок, – вмешалась Эва.

Миссис Паркетт была похоронена на кладбище в Городе-в-Городе — там, где находили последнее пристанище целые поколения королевских слуг. Дейзи и её отец долго стояли, взявшись за руки и глядя на могилу. Когда плачущая мать Берта и его мрачный отец уходили с кладбища, уводя за собой сына, он до последнего продолжал оглядываться на Дейзи. Берт хотел что-то сказать своей лучшей подруге, но горе Паркеттов было слишком большим и ужасным, чтобы её можно было утешить словами. Берт даже представить боялся, как бы он себя чувствовал, если бы его мать навсегда скрылась под холодной твёрдой землёй.

Айтор окинул взглядом кровать. Даже на наволочке не было видно ни одной складки.

Когда все друзья разошлись, господин Паркетт отодвинул от надгробия жены пурпурный венок, посланный королём, и положил на его место небольшой букет из подснежников, которые Дейзи собрала этим утром. Потом отец с дочерью медленно двинулись по дороге к своему дому — дому, который, как они знали, никогда уже не будет таким, как прежде.

– Совершенно верно. Взгляните на это, – сказал он, указывая на тапочки. – Они идеально выровнены на паркете.

Через неделю после похорон король вместе со своей Королевской гвардией выехал из дворца на охоту. Все горожане на его пути, как обычно, выбегали в палисадники, чтобы поклониться или присесть в реверансе и показать, как они рады его видеть. Кланяясь и помахивая рукой в ответ, король вдруг заметил, что в палисаднике перед одним домом никого нет. Окна дома и входная дверь были завешены чёрной тканью.

– Да уж… я вообще-то тоже люблю порядок, но мне до подобного далеко. Посмотрите на стол, на одежду, на все остальное. Все тут как будто выверено до миллиметра, – заметила аспирантка, продолжая стоять в дверях.

— Кто там живёт? — спросил он майора Беззаботса.

Айтор сфотографировал две книги на столике, свитер, сложенный на спинке стула, шкаф и кровать. Синие проблески мигалок осветили окно с улицы.

— Это... это дом Паркеттов, ваше величество, — ответил Беззаботс.

Отаменди скривил лицо.

— Паркетт, Паркетт... — протянул король, морща лоб. — Эта фамилия кажется мне знакомой; я мог где-нибудь её слышать?

– Вот черт, они уже тут. Давай поторапливайся! – выпалил он. – Нас могут скоро выгнать отсюда.

— Э-э... ​​да, ваше величество, — подтвердил майор Беззаботс. — Господин Паркетт — королевский плотник, а госпожа Паркетт — главная королевская швея. То есть была главной швеёй...

– Но почему? Ведь это мы обнаружили тело. С какой стати нас могут отстранить? – с недоумением произнес Айтор.

— Ах, да, — поспешно прервал его Фред, — я... я теперь припоминаю.

– Я слишком хорошо знаю Эчеберрию. Ладно, на тебе – причина смерти. А я попробую пока выиграть немного времени.

Пришпорив своего белоснежного жеребца так, что тот перешёл в галоп, король промчался мимо окон дома Паркеттов, завешенных чёрными шторами, стараясь не думать ни о чём, кроме предстоящей охоты.

– Не нужно было никуда звонить! – посетовал Айтор.

Но отныне каждый раз, когда король проезжал мимо этого дома, он поневоле задерживал взгляд на пустом палисаднике и чёрном пятне входной двери, и каждый раз перед глазами у него возникала одна и та же картина — мёртвая швея, сжимающая в руке аметистовую пуговицу. Наконец у него лопнуло терпение, и он вызвал к себе главного советника.

– Ага, как же! – насупился Отаменди. – Не забывай, что я, между прочим, полицейский. При обнаружении трупа я обязан сообщить об этом незамедлительно. Это не значит, что я не хочу узнать, кто это сделал. В общем, хватит спорить со мной, не теряй времени. А ты, – он сделал угрожающий знак Эве, – не трогай тут ничего.

— Аскетт, — сказал он, пытаясь не встретиться взглядом со стариком, — на углу улицы, ведущей к парку, стоит дом. Я бы даже сказал, целый коттедж, красивый такой. С большим садом.

Отаменди исчез, спустившись по лестнице, и внутри у Айтора, от живота к горлу, поднялась тревога, вызванная необходимостью срочно что-то предпринимать. Судебно-медицинская экспертиза так не работала. При всем своем скудном опыте он прекрасно понимал, что установление причины смерти – это долгий и скрупулезный процесс. Сидя на корточках перед телом старика, Айтор безуспешно пытался найти какой-то короткий путь. Какими данными он располагал? Идеальный интерьер, труп, лежащий в позе эмбриона, безупречная чистота простыней. Все в этой комнате было как будто демонстративно приготовлено. До его слуха донесся разговор в холле.

— Вы имеете в виду дом Паркеттов, ваше величество?

— Ах вот кто там живёт! — воскликнул король Фред. — Ну, мне тут пришло в голову, что это, пожалуй, слишком большое здание для такой маленькой семьи. Я слышал, что там, кроме них двоих, никто не проживает, так ведь?

– Ну что, ребята? Ну и ночь сегодня выдалась, а? – наигранным тоном произнес Отаменди.

— Совершенно верно, ваше величество. Они там живут вдвоём, потому что мать...

– Привет, Хайме. Где тело?

— Это не слишком-то справедливо, Аскетт, — громко перебил его король Фред. — Такой прекрасный просторный коттедж занимают лишь двое, в то время как есть, насколько мне известно, семьи из пяти-шести человек, которые были бы просто счастливы, если бы им подарили ещё парочку комнат.

— Вы хотите, чтобы я переселил семью Паркеттов, ваше величество?

Голос говорившего был Айтору уже знаком. Он принадлежал одному из криминалистов, ассистировавших ему у Гребня Ветра.

— Да, я считаю, что так будет лучше, — сказал король Фред, чрезвычайно внимательно рассматривая носок своей атласной туфли.

— Очень хорошо, Ваше Величество, — сказал главный советник и склонился в глубоком поклоне. — Я попрошу их поменяться с семьёй Саранч. Не сомневаюсь, что их обрадует новое место жительства, а в дом Саранчей я переселю Паркеттов.

– Да все в порядке. Им уже занимается судмедэксперт.

— А где находится этот дом? — озабоченно спросил король. Ему совсем не хотелось натыкаться взглядом на траурные завесы прямо у дворцовых ворот.