Альманах “Мир приключений» 1966 год № 12

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ МИРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ

ДОКТОРА ДЖЕКИЛЯ И МИСТЕРА ГАЙДА,

РАССКАЗАННАЯ ПО-НОВОМУ

…нет, это был другой господин Голядкин, совершенно другой, но вместе с тем и совершенно похожий на первого… Ф.М.Достоевский. “Двойник”
Перед нами безумная теория. Вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной! Нильс Бор
КТО Я!

Я возвращался домой от Никитских ворот по Тверскому бульвару. Было что-то около пяти часов вечера, но обычная в это время уличная субботняя сутолока обходила бульвар, и на его боковых аллеях, как и утром, было пустынно и тихо. Сентябрьское, вдруг совсем безоблачное небо не предвещало близкой осени, ни один желтый лист не зашуршал под ногами, и даже поблекшая к концу лета трава меж деревьями после вчерашнего ночного дождя казалась по-майскому похорошевшей.

Я не спеша шагал по боковой дорожке, лениво прицеливаясь к каждой скамейке: не присесть ли? Наконец присел, вытянув ноги, и в ту же секунду почувствовал, как все окружающее уплывает куда-то, тускнея и завихряясь. Обычно я не страдаю головокружениями, но тут даже вцепился в спинку скамейки, чтобы не упасть: вся противоположная сторона бульвара — деревья и прохожие — вдруг растаяла в лиловатой дымке, точь-в-точь как в горах, когда облака подползают к ногам и все вдруг дробится и тает в густых мокрых хлопьях. Но дождя не было, туман налетел сухой и чистый, слизнул всю зелень бульвара и исчез.

Именно исчез.

В одно мгновение деревья и кусты неожиданно вновь возникли, как повторный кадр в цветном кинофильме, широкая скамейка напротив вернулась на свое прежнее место, и пропавшая было девушка в голубом пыльнике опять сидела на ней с книжкой в руках. Все выглядело как будто по-прежнему, но только как будто: кто-то во мне тотчас же усомнился в этом. Я даже оглянулся, пытаясь проверить впечатление, и удовлетворенно подумал: “Чепуха, все так и было. Именно так”. — “Нет, не так”, — подумал кто-то другой.

Другой ли? Я спорил с самим собой, но сознание как бы раздваивалось, и спор походил на диалог двух совсем не идентичных и даже не похожих “я”. Возникавшая мысль тотчас же опровергалась другой, откуда-то вторгшейся или кем-то внушенной, но агрессивной и подавляющей:

“И скамейка та же”.

“Не та. На Пушкинском зеленые, а не желтые, да и формы совсем другой”.

“И дорожки те”.

“Эти уже. И где гранитный бордюр?”

“Какой бордюр?”

“А лужайки нет”.

“Какой лужайки?”

“У корта. Здесь был теннисный корт”.

“Где?”

“Вот на этом месте”.

Но я уже оглядывался с чувством нарастающей тревоги. Раздвоение исчезло. Я вдруг осознал себя в новом, странно изменившемся мире. Когда вы идете по улице, где на каждом шагу вам все привычно и все примелькалось глазу, вы не обращаете внимания на мелочи, на детали. Но стоит им внезапно исчезнуть, и вы остановитесь, охваченный чувством возмущения и тревоги. Пейзаж был только похожим, но совсем не тем, какой я знал, проходя по этим тысячи раз исхоженным бульварным дорожкам. И деревья, казалось, росли по-другому, и кусты были не те, и самый бульвар я почему-то называл не Тверским, а Пушкинским.

По привычке я взглянул на часы, а рука так и повисла в воздухе. И пиджак был совсем другой, не тот, какой я надел с утра, и вообще не мой пиджак, и часы были не мои, а под ремешком от часов кривился шрам, которого, может быть, только минуту назад не было вовсе. А сейчас это был застарелый, давно заживший шрам, след пули или осколка. Я посмотрел на ноги — и туфли были не мои, чужие, с нелепой пряжкой на боку.

“А вдруг и внешность у меня не та, и возраст не тот, и вообще я это не я?” — обожгла мысль. Я вскочил и не пошел, а побежал по дорожке к театру.

Театр стоял на том же месте, но это был другой театр, с другим входом и другими афишами. На его репертуарном табло я не нашел ни одного знакомого названия. Только в темных, не освещенных изнутри дверных стеклах отразилось знакомое лицо. Это было мое лицо. Пока оно было единственным, что было моим в этом мире.

Только теперь я почувствовал, как у меня болит голова. Помассировал виски — боль не проходила. Вспомнилось, что где-то поблизости, кажется на площади, была аптека. Может быть, она уцелела, на мое счастье? Площадь уже виднелась в мелькании пересекающих проезд автомашин, и я поспешил вперед, продолжая недоуменно и тревожно оглядываться. Домов по проезду Пушкинского бульвара я точно не помнил, но эти как будто не отличались от них, только не было привычных, бросающихся в глаза фонарей над подъездами да и номерные знаки были другими.

У выхода на площадь, куда вливалась зеленая река бульвара, я буквально остолбенел: устье ее было пусто. Пушкина не было. На мгновение мне показалось, что у меня остановилось сердце. Голая каменная плешь на месте памятника уже не тревожила, а пугала. Я закрыл глаза в надежде, что наваждение исчезнет. В этот момент кто-то проходивший мимо толкнул меня, может быть и нечаянно, но так сильно, что я невольно повернулся на каблуках. Наваждение действительно исчезло: я увидал памятник.

Он стоял в глубине площади, все такой же задумчивый и строгий, в небрежно накинутой на плечи крылатке, — дорогой с детства образ. Пусть на другом месте, но он! Даже дышать стало легче, хотя позади памятника виднелось совсем незнакомое здание современной конструкции с огромными буквами по фасаду: “Россия”. Гостиница или кино? Вчера еще на его месте стоял шестнадцатиэтажный жилой дом, в первом этаже которого помещался ресторан “Космос”. Все было похоже и не похоже, знакомо до мелочей, но именно мелочи больше всего и видоизменяли знакомый облик. Аптеку, например, я нашел на том же месте, и продавщицы стояли за прилавками в таких же белых халатах, и такая же очередь толпилась у кассы, а в оптическом отделении продавались очки в такой же безвкусной и неудобной оправе. Но когда я спросил у продавщицы пирабутан от головной боли, она недоуменно скривилась:

— Что?

— Пирабутан.

— Не знаю такого.

— Ну, от головной боли.

— Пирамидон?

— Нет, — растерянно пробормотал я, — пирабутан.

— Нет такого лекарства.

Мой глупо-удрученный вид вызвал у нее улыбку сочувствия.

— Возьмите тройчатку. — И она бросила на прилавок пакетик в невиданной мной упаковке. — Двадцать четыре копейки.

В брючном кармане я обнаружил горсть серебряной мелочи — монетки почти не отличались от наших. Потом, уже сидя на скамейке у памятиика Пушкину, я тщательно обследовал все карманы доставшегося мне по прихоти судьбы чужого костюма. Содержимое их поставило бы в тупик любого следователя. Помимо мелочи, я нашел несколько рублевых и трехрублевых бумажек, совсем не похожих на наши, скомканный трамвайный билет, хорошую авторучку и почти целым блокнот с отрывными листами. Никаких документов, удостоверявших личность моего двойника, не было.

Страха я уже не чувствовал, оставалось лишь острое, беспокойное любопытство. Как долго продлится мое вторжение в этот мир и чем оно окончится, об этом я старался не думать: здесь можно было предположить все, даже самое страшное. Но что делать в пределах выданной мне путевки в неведомое? В гостиницу меня, конечно, не пустят. Где я буду ночевать, если путевка надолго? Может быть, дома или у друзей: ведь где-то живет же обладатель этого пиджака и друзья, наверное, у него имеются, и самое смешное будет, если это и мои друзья. А вдруг все это сон? С размаху я хлопнул рукой по скамейке: больно! Значит, не сон.

На какой-то миг мне показалось, что я увидел знакомое лицо. Мимо неторопливо прошествовал широкоплечий крепыш с кинокамерой. Я узнал и хохолок на лбу, и массив плеч, и чугунный затылок. Неужели Евстафьев из пятой квартиры? Но почему он с кинокамерой? Ведь он и фотоаппарата в руках не держал.

Я вскочил и побежал за ним.

— Простите… — остановил я его, вглядываясь в знакомые черты. — Женька? Евгений Григорьевич?

— Вы ошиблись.

Я растерянно моргал глазами: сходство было удивительное. Даже тембр голоса был похож.

— Напоминаю кого-то? — усмехнулся он.

— Поразительное сходство!

— Бывает, — пожал он плечами и прошествовал дальше, оставив меня в состоянии полного душевного смятения.

Мне все еще казалось, что это розыгрыш, мистификация. Сейчас Женька вернется, и мы будем хохотать вместе. Но он не вернулся.

Все многообразие ощущений и переживаний, которым мог бы похвастаться человек в моем положении, буквально потонуло в одном чувстве растерянности и смятения, и, пожалуй, еще — невыносимого одиночества в городе, в котором каждый камень был знаком с детства и который изменился всего за несколько секунд дурноты. Я мучительно вглядывался в лица прохожих с тщетной надеждой встретить близкого человека. Зачем? Вероятно, он не узнал бы меня, как близнец Евстафьева, а тому, кто узнал бы, что мог я ответить? Но именно это и случилось.

— Сережка! Сергей Николаевич! — окликнул меня невысокий седой человек в замшевой курточке на “молниях”. (Этого человека я никогда раньше не видел.) — Поди-ка сюда.

Я поднялся: меня действительно звали и Сережкой, и Сергеем Николаевичем.

— Есть новость… — Он доверительно взял меня под руку и тихо сказал: — Обалдеешь. Сычук остался.

— Какой Сычук? — удивился я. — Мишка?

— Какой же еще? Один у нас Сычук. Увы!

Мишку Сычука я знал с фронта. Сейчас он работал где-то фотографом, не то фотокорреспондентом. Мы не дружили и не встречались.

— Что значит “остался”?

— Как остаются? Он же на “Украине” поехал вокруг Европы. Знаешь ведь.

Я ничего не знал. Но, учитывая ситуацию, изобразил удивление.

— В последнем заграничном порту, подонок, остался. Не то в Турции, не то в Германии: не знаю, как они ехали — в Одессу или из Одессы.

— Подлец! — сказал я.

— Будут неприятности.

Дж. К. Роулинг

— Кому?

— Ну тем, кто ручался, и так далее, — усмехнулся человек в замше. — Фомич землю роет, к начальству помчался. Ты-то ни при чем, конечно.

Икабог

— Еще бы, — сказал я.

Незнакомец освободил мою руку и дружелюбно стукнул по спине.

— Ты что-то прокис, Сережка. Или, может, я помешал?

— Чему?

— Творишь… или ждешь кого? А почему ты не в редакции?

Ни к одной редакции я не имел отношения. Разговор надо было заканчивать: в нем накопилось слишком много горючего.

— Дела, — сказал я неопределенно.

Посвящается — Макензи Джине. «Икабог» – её любимая книга. Благодаря ей я с таким старанием работала над сказкой целых десять лет. Меган и Патрику Барнс. Пусть память о Лизе Чизкейк и Луме будет жить вечно. И конечно, обеим очаровательным маргариткам – Дейзи Гудвин и Дейзи Мюррей, славным дочерям К.С.С.
— Хитришь, старик, — подмигнул он. — Ну пока.

И так же исчез из моей жизни, как и появился. Как человек, впервые брошенный в воду, постепенно приобретает навыки пловца, так и я уже начинал ориентироваться в незнаемом. Любопытство подавляло страх и тревогу. Что я уже знал? Что и здесь у меня та же внешность и то же имя. Что Москва есть Москва, только чуть-чуть другая в деталях. Что есть Одесса, Турция и Германия. Что пароход “Украина”, как и у нас, совершает рейсы вокруг Европы. Что я связан с какой-то редакцией и что в этом мире Мишка Сычук тоже оказался сволочью.

J.K. ROWLING

Поэтому я ничуть не удивился, когда, спустившись к кинотеатру “Россия” — здание это, как я и предполагал, оказалось кинотеатром, — я встретил Лену. Я должен был кого-нибудь встретить, кто знал меня и там, и здесь.

Лена шла, как всегда, элегантная и, как обычно, рассеянная, но узнала меня сразу и даже, как мне показалось, смутилась:

The Ickabog

— Ты? Откуда?

— От верблюда. Ну, что там?



— Где? — удивилась она.

The Ickabog logo, and the crown and feather motifs, and full-page inside illustrations © J. K. Rowling, 2020

— В больнице, конечно. Ты давно ушла? Она удивилась еще больше.

Text copyright © J. K.Rowling, 2020

— Я не понимаю тебя, Сережа. Ты о чем? Я только три дня в Москве.

Я видел ее сегодня утром у главврача, когда звонил в институт мозга. До этого мы виделись каждый день или почти каждый день, когда я бывал в терапевтическом. Поэтому я замолчал, мучительно подыскивая выход из явно критической ситуации. Дорога в незнаемое изобиловала ухабами.

Cover illustration and design, and decorative inside art © Hodder & Stoughton, 2020

— Извини, Леночка, я стал ужасно рассеянным. И потом… такая неожиданная встреча…

— Как живешь? — спросила она, как мне показалось, с какой-то металлической ноткой.

© Перевод, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

— Да так, — ответил я бодренько, — живем, хлеб жуем. Она долго молчала, пристально рассматривая меня. Наконец произнесла совсем сухо:

— Странный у нас разговор с тобой. Очень странный.

Machaon^®

Я понимал, что она сейчас уйдет, и исчезнет единственный шанс закрепиться здесь хотя бы на сутки: едва ли мое вторжение продлится дольше. Надо было на что-то решаться. И я решился.

— Мне надо поговорить с тобой, Леночка. Просто необходимо. Произошло одно событие…



— Какое? — Ее глаза подозрительно сузились.

— Не могу же я говорить на улице… — Я торопливо подыскивал слова. — Ты где… живешь?

В книге публикуются цветные рисунки детей – победителей конкурса иллюстраций «Икабог». Возраст победителей указан на 28 августа 2020 года.

Она помедлила с ответом, видимо что-то взвешивая.

— Пока у Галки.

— Это где?

Предисловие

— Ты же знаешь.

Я ничего не знал. Я даже не спросил, у какой Галки. Но мне нужно было, чтобы она согласилась. Мой последний шанс!

Идея «Икабога» пришла мне давно. Само это название произошло от слова «икабод», что значит «обойдённый славой» или «заброшенный». Когда вы начнёте читать книгу, сразу поймёте, что я имею в виду. В этой книге я касаюсь вещей, которые меня всегда интересовали. Сказочные чудовища, которых мы сами выдумали, – что они могут рассказать нам о нас самих? Почему злой дух вдруг вселяется в человека или даже овладевает целой страной и можно ли справиться со злом, и какой ценой? Почему люди вдруг попадают в плен лжи, иногда такой очевидной и наглой?

— Прошу тебя, Леночка…

— Неудобно, Сережа.

— Боже мой, какой вздор! — сказал я, думая о Лене, которую я знал.

Я писала «Икабога» урывками, в перерывах между книгами о Гарри Поттере. Сюжет родился сразу и остался почти без изменений. Всё начинается со смерти бедняжки Давтейл, а заканчивается… Нет, чем всё заканчивается, я вам не скажу – а вдруг вы ещё не читали книгу!.. Я начала читать её вслух двоим моим малышам, но так и не дочитала – к великому огорчению маленькой Макензи, которой сказка особенно нравилась. После книг о Гарри Поттере я сделала перерыв в целых пять лет, решив, что следующая книга будет для взрослых, а неоконченную рукопись «Икабога» забросила пылиться на чердак. Там она пролежала десять лет и, наверное, пролежала бы ещё дольше, если бы не случилась пандемия Ковид-19, карантин и миллионам детей не пришлось сидеть взаперти по домам – ни в школу пойти, ни к друзьям. Тогда-то я и подумала: а почему бы не выложить «Икабога» в открытый доступ в Интернет – и чтобы дети сами сделали к нему иллюстрации?

Но это была совсем другая Лена, глядевшая на меня настороженно, совсем не дружески.

— Ну что ж, пойдем, — наконец сказала она.

ВТОРОЙ ШАГ В НЕЗНАЕМОЕ

Таким образом пыльная коробка с машинописными листками и рукописными страницами перекочевала с чердака обратно в мой кабинет, и я принялась за работу. Мои подросшие дети, уже тинейджеры, снова стали моими первыми читателями. Каждый вечер во время самоизоляции я читала им по главе-другой и была очень удивлена, когда увидела, как хорошо они всё помнят. Если при редактировании рукописи я решала исключить тот или иной эпизод, они говорили, что он им очень нравился и в один голос требовали, чтобы я восстановила всё в прежнем виде. Огромное им спасибо за помощь и поддержку!

Мы шли молча, почти не разговаривая. Она, видимо, волновалась, но старалась не показать этого, сдерживалась, может быть даже сожалея о своем согласии. Время от времени я ловил ее обращенный на меня испытующий, подозрительный взгляд. Что она подозревала и чего боялась?

А ещё я хочу поблагодарить всех, кто помог мне за такой короткий срок подготовить рукопись для публикации в онлайн-режиме, – моих редакторов Артура Левина, Рут Олтаймс, Джемса Макнайта, всю нашу менеджерскую команду, Ребекку Солт, Ники Стоунхилл, Марка Ачкинсона, а также моего литературного агента Нила Блэра. Это был поистине титанический труд, у меня просто не хватает слов благодарности! И конечно, я хочу сказать огромное спасибо всем детям (и взрослым тоже!), кто принял участие в конкурсе иллюстраций и прислал работы. Не только я, но и вся наша команда получили море удовольствия – такими чудесными и талантливыми оказались ваши рисунки! Я безмерно рада, что «Икабог» будет украшен работами, которые, быть может, станут первой публикацией будущих мастеров-иллюстраторов и знаменитых художников.

Дом в Старо-Пименовском переулке я узнал сразу. Здесь когда-то жила моя жена, еще до того, как мы познакомились. Кстати, ее тоже звали Галкой.

У меня противно задрожали колени.

Возвращаясь к сказочному королевству Корникопия и тому труду, который я начала много лет назад, могу с полной уверенностью сказать, что такой радости и удовольствия от работы я не получала ни от одной своей прошлой книги. Остается лишь надеяться, что и вы, мои читатели, разделите со мной эту радость!

— Ты что так смотришь? — спросила она.

Я продолжал молча оглядывать комнату. Как и все здесь, она была та и не та. Похожа и не похожа. Или, может быть, я просто забыл?



— Чья это комната, Лена?

Дж. К. РоулингИюль, 2020 г.

— Галкина, конечно. Странные вопросы ты задаешь, Сережка. Разве ты здесь не был?

Я с трудом проглотил слюну. Сейчас я ей задам еще один странный вопрос:

Глава 1

— Разве она… не переехала?

Король Фред Отважный

Лена взглянула на меня как-то испуганно, даже отстранилась немножко, словно я сказал нечто совершенно нелепое.

— Вы разве не встречаетесь?



— Почему? — неопределенно ответил я. — Встречаемся.

— Когда ты ее видел в последний раз?

Когда-то, ужасно давно, жил-был король Фред Отважный из рода златокудрых королей, который царствовал в крошечном государстве с чудесным названием Корникопия, то есть Счастье.

Я засмеялся и брякнул:

— Сегодня утром. За завтраком.

Прозвище Отважный король выбрал себе сам и повелел называть себя так сразу после коронации. Во-первых, прозвище казалось ему благозвучным и подходило к имени Фред. А во-вторых, он и в самом деле считал себя бесстрашным, так как однажды собственноручно сразил наповал гигантского шершня. А то, что тогда при нём находилось пятеро придворных егерей, не считая пажа, так это к делу не относится.

И тут же пожалел о сказанном.

— Не лги. Зачем ты лжешь? Она со вчерашнего дня в институте. И ночью работала. Еще не возвращалась.

Король Фред взошёл на трон на волне небывалой популярности и народной любви. Ещё бы, такой красавец! Прекрасные золотистые локоны, роскошные усы. Да ещё наряженный по последней моде – в узкие панталоны, бархатный камзол и пышную кружевную сорочку, какие носили только большие богачи. Появляясь на публике, Фред Отважный благосклонно кивал и щедро одаривал подданных лучезарной улыбкой. Во всех городских ратушах висели его красивые портреты. Народ радовался и простосердечно верил, что новый король будет править даже лучше, чем его отец, король Ричард Справедливый. По правде сказать, прежний король не очень нравился народу. По общему мнению, зубы у Ричарда Справедливого были неровные, если не сказать кривые. Впрочем, тогда об этом, конечно, предпочитали помалкивать.

— Уж и пошутить нельзя, — глупо сказал я, понимая, что все больше и больше запутываюсь.

— Странные шутки.

Взойдя на трон, король Фред Отважный приятно удивился. Оказалось, править страной Корникопией проще простого и делать ничего не нужно. Всё и так наилучшим образом шло само по себе. Почти у каждого жителя скопились изрядные запасы еды, кубышки торговых людей до отказа набиты золотыми червонцами, а ловкие королевские советники в два счёта решат любую проблему. Пять дней в неделю его величество выезжал на королевскую охоту в компании двух лучших друзей лорда Слюньмора и лорда Фляпуна. Всё, что требовалось от него, – по пути улыбаться из кареты направо-налево и махать ручкой счастливым подданным.

— Может быть, мы о разных людях говорим? — попробовал я исправить положение.

Она даже не рассердилась, только нахмурилась, как врач, который видит, но еще не понимает симптомы наблюдаемой им болезни.

Лорды Слюньмор и Фляпун сами владели немалыми поместьями, однако считали, что гостить в королевском дворце гораздо веселее, да и дешевле. Можно лакомиться сколько душе угодно королевскими угощениями и охотиться на упитанных королевских оленей. А заодно приглядывать за королём, чтобы тот слишком не засматривался на придворных красавиц.

— Я говорю о Гале Новосельцевой.

— Почему Новосельцевой? — удивился я.

Тут нужно заметить, что лорды Слюньмор и Фляпун пуще огня боялись, что король Фред влюбится и женится. Кто знает, а вдруг его избранница, будущая королева, станет помехой их теперешней раздольной, холостой жизни!

На меня смотрели холодные, профессионально заинтересованные глаза врача.

— Ты потерял память, Сережа. Они расписались еще в начале войны. Что с тобой?

Одно время Фред был увлечён леди Эсландой, невероятной красавицей, под стать королю, однако Слюньмор убедил друга, что девушка чересчур уж серьёзна, наверно, зануда; вряд ли народу понравится такая королева. Откуда Фреду было знать, что Слюньмор ненавидит темноволосую красавицу за то, что сам предлагал ей руку и сердце, а она отказала.

— Ничего, — пробормотал я, вытирая вспотевший лоб. — Я только думал…

— Почему я здесь, у разлучницы, да? — засмеялась она, на какое-то мгновение утратив выражение профессионально врачебного любопытства. — Я и тогда не обижалась, Сережа. Подумаешь, беда — парня увели! А теперь… смешно даже. Так давно это было. И другое после этого было — сам знаешь. — Она вздохнула. — Не везет мне в любви, Сережа.

Лорд Слюньмор был тощий, как палка, и хитрый, как хорёк. Его же приятель, розовощёкий лорд Фляпун, был такой толстый, что, когда хотел выехать на своём гнедом жеребце-тяжеловозе, звал шестерых дюжих слуг, чтобы те усадили его в седло. По сравнению с лордом Слюньмором умом он не блистал, но, чтобы обвести вокруг пальца простодушного короля Фреда, много ума и не требовалось.

Трудно рассчитывать каждый шаг в незнаемом. И я опять не рассчитал, забыв о том, где я и кто я:

— А кто тебе сейчас мешает с Олегом?

К тому же оба лорда были непревзойдёнными льстецами и неустанно восторгались мастерством короля в искусстве джигитовки и игре в блошки. Если у Слюньмора был особый талант заставлять короля поступать исключительно к выгоде самого Слюньмора, то и у Фляпуна был своего рода дар – убеждать, что лучше товарищей, чем они, не найти в целом свете.

— Сережа!

И столько ужаса было в этом вскрике, что я невольно закрыл глаза.

И Фред действительно верил, что Слюньмор и Фляпун – отличные друзья, весёлые и преданные. Уступая их просьбам, король то и дело устраивал роскошные балы, изысканные приёмы, щедрые пиршества. Недаром государство Корникопия славилось по всему миру своей кухней и деликатесами. В каждом городе трудились повара и виноделы, один лучше другого.

— У тебя что-то с памятью, Сережа. Такие вещи не забывают. Галка получила похоронную еще в сорок четвертом году. Ты не мог не знать.

Что я знал и чего не знал? Разве я мог сказать ей об этом?

Столицей Корникопии был Тортвилль, расположенный в южной части страны. За городской чертой шумели бесчисленные пышные сады, простирались поля спелой, золотой пшеницы. На сочных пастбищах паслись тучные стада коров. Окрестные крестьяне везли в столицу жирные сливки, сладкие фрукты, мягчайшую муку, а опытные кондитеры и пекари готовили из них разные вкусности.

— Ты или притворяешься, или болен. По-моему, болен.

— А ты спроси меня: какое сегодня число, какой год и так далее.

Самое чудесное пирожное, которое тебе, дорогой читатель, случалось когда-либо отведать, по сравнению с простым печеньем Тортвилля, показалось бы коркой заплесневелого хлеба. Если, откусив кусочек столичного печенья, взрослый человек не плакал от счастья как младенец, расстроенные кондитеры Тортвилля считали, что рецепт никуда не годится и весь их труд коту под хвост. В сверкающих витринах кондитерских лавок красовались горы фантастических тортов и пирожных, с названиями ещё более фантастическими, как, например, Девичьи Грёзы или Волшебная Перина. Некоторые из них были такими изысканными и дорогими, что подавались лишь на самые торжественные юбилеи и королевские пиры.

— Я еще не знаю, что надо спросить.

— Так ставь диагноз, — озлился я. — С ума сошел, и все!

Как-то раз король Порфирио из соседней Плуритании прислал королю Фреду письмо, в котором предлагал взять замуж любую из его красавиц-дочерей, если только тот разрешит поставлять плуританскому двору Девичьи Грёзы и Райские Грёзы. Увы, коварный Слюньмор и тут вмешался. По его совету король Фред в лицо расхохотался послу Плуритании, а Слюньмор заметил с наглой усмешкой:

— Это не медицинский термин. Есть разные виды психических расстройств… Ты о чем хотел говорить со мной?

Теперь уже я не хотел. Если бы я сказал ей правду, она меня тут же отправила бы в психиатрическую больницу. Надо было выкручиваться.

– Ваши хвалёные принцессы не стоят и крошки чудесных Райских Грёз!

— Понимаешь, какое дело… — начал я свою поспешную импровизацию, — произошло одно прискорбное событие… Весьма прискорбное…

— Ты уже говорил. Какое?

К северу от Тортвилля среди зелёных полей струились прозрачные, как хрусталь, реки, а по берегам паслись чёрные, словно смоль, коровы и счастливые розовые свинки. Отборную говядину и первоклассную свинину везли на кухни городов-близнецов Сырбург и Бифтаун, между которыми был построен горбатый каменный мост над Флумой, главной рекой Корникопии. Вверх и вниз по течению во все концы государства спешили бесчисленные баржи, гружённые разнообразными товарами.

— В общем, я ушел из дому. От жены. О причинах говорить не буду. Но мне необходимо убежище. Хотя бы на сутки. Ночлегус вульгарис…

Я замолчал. Она тоже молчала, разглядывая кончики пальцев.

Сырбург славился своими сырами. Каких сортов тут только не было! Гигантские, как колёса, белые головы сыра, твёрдые, как пушечные ядра, шары, мягкие сыры с благородной синей плесенью, похожей на вены, в громадных бочках, крошечные плитки нежных, словно пух, сливочных сырков.

— Разве у тебя нет друзей?

— К одним нельзя, к другим неудобно. Знаешь, как иногда бывает… — Я старался не смотреть ей в лицо.

Бифтаун был знаменит своими копчёными ветчинами и печёнными в меду окороками, тонким беконом, пикантными сосисками, бифштексами, которые буквально таяли во рту, и колбасами из оленины.

— А если бы ты меня не встретил?

— Но я тебя встретил. Она все еще колебалась:

Из многочисленных труб старых сыроварен Сырбурга, сложенных из красного кирпича, поднимались ароматные дымы, которые расползались на десятки миль, плыли через реку на улицы Бифтауна и смешивались с чудесными ароматами печёного и жареного мяса, такими вкусными, что прохожий, втянувший носом воздух, невольно глотал слюнки.

— Это неудобно, Сережа.

— Почему?

— Неужели ты сам не понимаешь?

В нескольких часах езды к северу от Сырбурга и Бифтауна начинались виноградники. Спелые, сладкие, сочные ягоды в гроздьях на лозах были размером с куриное яйцо. Ещё полдня пути – и вы попадали в Вин-о-Град, город знаменитых виноделов, словно высеченный из гранита. Про него ходили легенды, что путник, попадавший на улицы Вин-о-Града, становился пьян от одного воздуха. Особенно ценились старинные вина. Покрытые благородной пылью, запечатанные бутылки перепродавались за баснословные деньги, а торговцы-виноделы почитались богатейшими людьми королевства.

— Знаешь что?.. — опять озлился я. — Вызывай психиатра. Ночлег мне, во всяком случае, будет обеспечен.

Я посмотрел ей в глаза: врач-профессионал исчез, осталась просто испуганная женщина. Непонятное всегда страшно.

А ещё немного на север от Вин-о-Града начиналось нечто в высшей степени странное: обильная и плодородная почва Корникопии вдруг на глазах истощалась, теряла свою чудесную природную силу, путник попадал в местность пустынную, где уже не шумели сочные травы, золотые пшеничные поля и фруктовые сады. Единственное, что произрастало на этих скудных землях, называемых Смурландом, безвкусные, словно резиновые, грибы да чахлая, мелкая травка, которую сонно жевали редкие кургузые овечки.

— Комната не моя, — проговорила она тихо. — Подождем Галку.

— А если она опять заночует в институте?

Обитатели Смурланда и с виду были совсем не то, что гладкие, сытые жители Сырбурга, Бифтауна, Вин-о-Града и Тортвилля, – с лицами унылыми, впалыми щеками, оборванные, словно нищие. Они занимались овцеводством, но из-за скудного корма мясо было жёстким и не продавалось за пределами Смурланда, торговля шла плохо, поэтому сыры, мясо, вина и пирожные Корникопии оставались для тамошних бедняков недоступной роскошью. Обычной их пищей была простая каша с жиром, натопленным из баранины, такой старой, что уже не годилась на продажу.

— Я позвоню ей. Телефон в передней. Посиди пока.

Она вышла, оставив меня одного в комнате, в которой мне было все знакомо почти до мелочей. Из этой комнаты я пошел в загс. Из этой ли? Нет, не из этой. Как в подобии треугольников что-то совпадало, что-то нет.

Жители Корникопии смотрели на обитателей Смурланда с неприязнью, называя их грязным сбродом, неотёсанной деревенщиной. Смурландцев дразнили простофилями и бродягами. Даже их голоса казались грубыми и резкими, словно блеяние старой овцы. Единственное, что, по мнению жителей Корникопии, было у них ценным и заслуживало внимания, – это легенда об Икабоге.

Я взял со стола карандаш и записал в блокноте:

“Если со мной что случится, дайте знать жене Галине Громовой. Грибоедова, 43. Сообщите также в Институт мозга профессорам Заргарьяну и Никодимову. Очень важно”.



Слова “очень важно” я подчеркнул три раза так, что карандаш сломался. То, что хотелось приписать дальше, так и осталось неприписанным.

А положив блокнот в карман, я понял, что опять сделал глупость. Мои Заргарьян и Никодимов этого письма не получат. А Галя Громова носит здесь другую фамилию.

В передней раздался звонок, и сквозь полуоткрытую дверь я услышал, как щелкнул замок и Лена сказала:

Глава 2

— Наконец-то! Я тебе только что звонила.

Икабог

— А что случилось? — спросил до жути знакомый голос.



— У нас Громов Сережка.

— Ну и хорошо! Будем чай пить.

— Понимаешь, Галина… странный он какой-то… — Лена понизила голос до неслышного шепота.

Легенду об Икабоге смурландцы передавали из поколения в поколение. Она переходила из уст в уста и быстро дошла до самого Тортвилля. Теперь нет человека, который бы её не слышал. Само собой, как и любое другое устное предание, переходя от одного рассказчика к другому, легенда об Икабоге понемногу обрастала новыми подробностями. Впрочем, все сходились на том, что монстр Икабог обитает в самом дальнем, северном уголке страны, в глухих смурландских болотах, окутанных зловещими туманами, – местах загадочных и опасных, которые даже смурландцы старались обходить стороной. Поговаривали, что кровожадный монстр крадёт овец и детей. А случается, нападает даже на взрослых людей, которые по неосторожности забредают вечером на болота.

— Что он, с ума сошел? — донеслось до меня.

— Не знаю. Говорит, что ушел от жены.

Обличье и повадки Икабога каждый описывал по-своему. Кто-то утверждал, что чудовище напоминает змею, кто-то заявлял, что это дракон, а кто-то уверял, что оно похоже на большого волка. Одни говорили, что Икабог издаёт шипение, от которого стынет кровь. Другие – что ревёт, как дикий вепрь. Третьи – что он передвигается совершенно бесшумно, внезапно появляясь из тумана и так же внезапно исчезая.

— Господи, какой вздор! Он тебя разыгрывает, Ленка, а ты уши развесила. Я полчаса назад ее видела.

Дверь распахнулась. Я вскочил и замер. У двери стояла моя жена.

То же лицо, тот же возраст, даже прическа та же самая. Только серьги незнакомые и костюм, какого я у нее еще не видел. Я молча стоял, силясь сдержать волнение.

А ещё рассказывали, что Икабог наделён сверхъестественными способностями. Например, чтобы заманить одиноких путников в болото, может говорить человеческим голосом. А если попробовать его убить, он чудесным образом воскресает или даже разделяется на двух икабогов. Вдобавок умеет летать, прыскать ядом, а из его пасти вырывается пламя. В общем, всё зависело от фантазии рассказчика.

— Ты что это придумал? — спросила Галя. Я молчал.

— Только что я видела Ольгу. Ехала домой и ждет тебя к ужину. Кажется, вы собираетесь на ленинградский балет?

– Смотри, не выходи за калитку, пока я на работе! – говорили родители детям. – Не то тебя утащит и съест Икабог!

Я молчал.

— Что это за штучки? Ленку разыгрываешь. Зачем?

По всей стране девочки и мальчики играли в Икабога, сражались с ним понарошку, пугали друг друга страшными сказками, а потом кричали от ночных кошмаров, когда им снилось, что за ними гонится Икабог.

Я не мог найти слов для ответа. Все рухнуло. Какие объяснения могли бы удовлетворить их? Правда? Но кто в моем положении отважился бы на это?

— Лена говорит, что ты болен, — продолжала она, пытливо меня разглядывая. — Может быть, правда болен?

Одного такого маленького мальчика звали Берти Бимиш.

— Может быть, правда болен, — повторил я.

Я не узнал своего голоса — таким чужим и далеким он мне показался.

Однажды вечером к Бимишам в гости пришёл мистер Давтейл и за ужином принялся развлекать хозяев последними известиями об Икабоге. А ночью маленький Берт проснулся и заплакал от страха. Малышу приснилось, что он увяз в болоте, медленно тонет, а к нему подкрадывается громадное чудовище с белыми, горящими в темноте глазами.

— Ну что ж, — прибавил я, — извините. Я, пожалуй, пошел.

— Куда? — встрепенулась Галя. — Одного не пустим. Я отвезу тебя домой. — Она выглянула в окно. — Вон и такси мое стоит. Ленка, добеги: может, успеешь задержать.

– Что ты, успокойся! – зашептала ему мама, входя на цыпочках в комнату с зажжённой свечой. Взяв сына на колени, она принялась его баюкать и успокаивать: – Нет никакого Икабога, Берти! Это всё глупые россказни!

Мы остались одни.

— Что все это значит, Сергей? Я ничего не понимаю.

– Но мистер Давтейл говорил, что пропадают овечки… – заикаясь от страха, бормотал мальчик.

— Я тоже, — сказал я.

— А все-таки?

– Случается, что пропадают, – отвечала мама. – Но совсем не потому, что их таскает Икабог. Овцы – они такие глупые. Забредут в болото да и потеряются.

— Ты, кажется, физик, Галя? — бросил я наудачу. Она насторожилась:

— А что?

– А ещё мистер Давтейл говорил, что люди тоже пропадают!

— Ты имеешь представление о множественности миров? Сосуществующих рядом миров? Одновременно загадочно далеких и удивительно близких?

— Допустим. Есть такие гипотезы.

— Тогда допусти, что один из смежных с нами миров подобен нашему. Что в нем тоже есть Москва, только чуть-чуть другая, может быть, те же улицы, только иначе орнаментированные. Иногда те же дома, только с другим номерным знаком. Что там есть и ты, и я, и Лена, только в других отношениях…

Она все еще не понимала. Но мне уже давно надоел мой предшествовавший душевный маскарад. Я отважился:

— Допусти, что в той, другой жизни тебя зовут не Галя Новосельцева, а Галя Громова. Что вот из этой комнаты шесть лет назад мы с тобой пошли в загс. А сейчас произошло чудо: я переменил оболочку… заглянул в ваш мир. Вот тебе и дьявольщина для наших ограниченных умишек.

– Только те, что по глупости ходят по ночам на болота. Успокойся, Берти! Нет никакого чудовища!

Она глядела на меня уже с испугом. Вероятно, думала, как и Ленка: внезапное помешательство, бред.

— Ладно, покончим с этим, — скривился я. — Вези куда хочешь, мне все равно. И не пугайся: ни душить, ни целовать тебя я не буду. Вон уже Ленка рукой машет. Пошли.

– Но мистер Давтейл говорил, что кто-то слышал на рассвете под окнами какие-то голоса, а потом оказалось, что пропали куры.

КТО ДЖЕКИЛЬ И КТО ГАЙД!

Галя, должно быть, и в этом мире обладала той же выдержкой. Минуту спустя она уже успокоилась.

Тут миссис Бимиш не смогла сдержать смеха:

— Надеюсь, мы не будем при шофере заниматься научной фантастикой? — спросила она, подходя к машине.

– Полно, Берти! Это же были обыкновенные воришки! Смурландцы, как известно, такой ненадёжный народец, сплошные жулики да воры. Крадут даже у соседей. А потом нарочно сочиняют небылицы про Икабога!

— А ты считаешь, что научной? — не утерпел я.

— Кто знает?

– Крадут? – удивился мальчик, глядя на маму большими серьёзными глазами. – Но ведь красть очень нехорошо, мамочка!

На лице ее я не читал ничего особенного. Обычное поведение умной женщины. Галино поведение с чужими, но не безынтересными ей людьми. Внимательные глаза, уважительный интерес к собеседнику, бессознательное кокетство, насмешливость.

— Почему у вас памятник Пушкину посреди площади? — спросил я, когда мы проезжали мимо.

— А у вас где?

– Ещё бы! Конечно, очень нехорошо! – кивнула мама, снова укладывая сына в постель и заботливо накрывая одеялом. – Слава богу, мы живём далеко от этих бродяг смурландцев!.. Будь умницей, Берти! Ложись на бочок, – нежно сказала она.