— Не–ет… Просто кое–что надо отдать. Вот Валя и отдаст, я уж не буду задерживаться. Держите, Валя.
— Тогда, может, по случаю жары чаю изопьем? — предложил Малюгин.
Родионов покосился на девушку, та отчужденно молчала
— Нет, спасибо, — он вздохнул, отказываясь, ибо чай был бы как нельзя кстати. — Мне… Ждут меня.
— Ну, как знаете… Счастливо.
До калитки шел не оглядываясь, от калитки до угла тоже и все думал, кем бы ей мог приходиться этот Малюгин. Но на углу все же обернулся.
Девушка тоже отошла от дома, стояла, опершись о калитку, но куда она глядела, он не понял.
То, что темный костюм явно не подходил для визита, который он предпринял сегодня, Родионов понял вскоре же, но было поздно… Белая цементная пыль так и льнула к нагревшейся на солнце ткани, и, в который раз попытавшись отряхнуться, он наконец махнул на эти затеи рукой и зашагал Дальше.
Бригадир, нетерпеливо переминавшийся впереди, дождался, пока он подошел, и смущенно откашлялся:
— Мне еще в третий блок зайти надо… Вы дальше и без меня не потеряетесь, верно?
— Постараюсь, — согласился Родионов, понимая, что тому не хочется расхаживать по стройке с представителем органов. — Значит — Дзасохов и Коробов? Ну а как все–таки стало известно обо всем…
И позвонила в газету старая ведьма вовсе не из сострадания. Из любопытства.
— Очень просто стало известно: они сразу пьянку затеяли, с раннего–то утра, и пьянку, знаете, широкую… Ну а где взяли? Палатка ведь недалеко, как узнали мы, что ее ограбили, то и связали одно с другим.
Вот это равнодушие и предвидели Юхан Сверд и его подельники. Предвидели, надеялись на него и старались всеми силами поощрять. Население должно испытывать антипатию к этим безответственным ожиревшим особям. Фундамент, на котором держится весь его безумный проект.
— Понятно. Наказали вы их?
Юхан этого даже не скрывал. Люди встали на мою сторону вовсе не потому, что у меня такая уж неотразимая харизма. На моем месте могла бы быть кукла, Хо-Ко. Люди видят то, на что им указывают: вы должны видеть то-то и то-то.
— За что? — съежил лоб бригадир.
Чернь. Он смотрит на людей как на плебеев. И не ошибается. Скорее всего, этой точки зрения придерживаются все успешные лидеры. Понимают присущую любой толпе подлость и кровожадность и умело пользуются. Любую нацию очень быстро можно превратить в чернь.
— Как — за что? За пьянку в рабочее время!
— Ну, это обязательно! По выговору влепили, и это… беседу я с ними провел, — при последних словах бригадир отвел глаза. И с надеждой добавил на прощание: — Может, еще и обойдется для них, а?
Главное, создать карикатуру: толстые люди – патологические лентяи, они сосут государственный бюджет, на лечение их бесчисленных болезней уходят огромные средства.
— Посмотрим, сейчас трудно сказать.
Расставшись с бригадиром, он опять–таки поздно, но понял, насколько неосмотрительно поступил.
Люди видели, как это происходит. И не имели ничего против.
Лабиринт стройки был мало–мальски понятен лишь человеку привычному, и, лавируя меж штабелей досок, громадами бетонных блоков и кучами песка, Родионов сначала едва не заблудился, потом еле успел выпрыгнуть из–под радиатора самосвала, и шофер, неслышно обматерив его, погрозил из–за стекла кулаком.
Откуда эта горечь во рту? Вчерашнее пиво?
Возле импровизированной ремонтной станции стояли бульдозер и два автопогрузчика. Чуть поодаль, под навесом, Родионов увидел группу рабочих, и интуиция подсказала, что вроде бы нашел, кого искал.
Ханс Кристиан достал из маленького рундучка около рычага скоростей сладкую пастилку и сунул в рот.
Он уже въехал в Стокгольм и свернул на первом же указателе в Накку.
Четверо парней в замасленных комбинезонах, усевшись, кто на чем, невинно закусывали кефир пирожками, хотя выражение их лиц указывало, что пирожками они с большим удовольствием закусили бы нечто более существенное. И все выжидательно посмотрели на Родионова, когда тот подошел.
Пора браться за дело всерьез.
— Приятного аппетита… Мне нужен Коробов, — без околичностей сказал Родионов.
Позвонить Никласу, проверить Хувет. Известно место, известна дата – он не сомневался: кто-то обязательно найдется. Кто-то видел необычную очередь, кто-то, возможно, заметил, в какую сторону двинулись скотовозы. Кто-то повстречался с ними на дороге.
— Нету его, за куревом пошел, — не сразу ответил кто–то.
— А Дзасохова тоже нет?
Он найдет эти чертовы лагеря. Оздоровительные… Ханс Кристиан уже не сомневался: Юхан никого не собирался “оздоравливать”. Он найдет эти лагеря, он запечатлеет их на пленку. Юхан уже наигрался, он ведет себя как наркоман. Пора помочь ему слезть с иглы.
— Я Дзасохов, — поднялся коренастый крепыш. — А что?
Смотрел он не слишком настороженно, скорее с любопытством.
Каждую ночь один и тот же кошмар. Падающие, как кегли, люди, фермер в красной флисовой куртке поверх синего комбинезона. Почему-то он, Ландон, спасаясь от выстрелов, прыгает в контейнер. Трупы хватают его за руки и молят о помощи. И среди них Рита. Лицо окровавлено, умоляющие неподвижные глаза широко открыты.
— Вы поели уже? Можно вас отвлечь?..
— Давайте.
Закричал и рывком сел на раскладушке. Футболка совершенно мокрая от пота. Мучительно пожелал, чтобы опять разболелась нога, тогда мозг словно наводит резкость на больное место и все остальное кажется размытым и менее важным.
Они отошли за навес. Осмотревшись, Родионов сел на ящик, а парень переминался с ноги на ногу.
Он отвечает за все. Именно он.
— Догадываетесь, о чем пойдет речь? — спросил Родионов.
Как ни крути, как ни переставляй шашки, как ни меняй расклады – он кругом виноват. Дал умереть Рите. Не смог защитить несчастных во дворе бойни. Гордился бы герой Вьетнама офицер Джексон своим потомком? Вряд ли. Впрочем, может, и гордился бы. Во Вьетнаме много чего было.
— А то! Вы же, верно, из конторы, насчет той пьянки… Так нас уже взгрели. Мы повинились и обещание дали — больше не будем, — парень коротко хихикнул. — Видите — кефир теперь пьем… А за ту смену с нас удержали по семь тридцать, копейка в копейку. И осознали все…
На настенных часах без четверти три. Перерыв на сон после ланча с каждым днем все длиннее. И просыпается он скорее уставшим, чем отдохнувшим. Как такое может быть? Бремминг утверждает, что если организм нуждается в отдыхе, значит, надо дать ему такую возможность.
Родионов достал и полистал записную книжку.
Может быть, и надо. Но то, что Бремминг называет отдыхом, – невыносимая пытка. И с каждым днем слово “невыносимая” из фигуры речи обретает изначальный трагический смысл. Иной раз он почти терял сознание. Или даже терял – в бреду определить невозможно. Хелена, разумеется, видела, в каком он состоянии, пыталась помочь, но ее участие только усугубляло дело. В последние дни они старались по возможности избегать общения.
Ее несчастье и его вина, сплетаясь, постепенно образовали почти непреодолимую преграду. Смогут ли они когда-нибудь посмотреть друг другу в глаза, не вспоминая тот страшный день?
— По семь тридцать, говорите? Это правильно с вас удержали. Но в палатке вы похитили на девятьсот шестьдесят два рубля продуктов и, кроме того, лотерейных билетов на сумму в семьдесят пять рублей. Итого убытка — тысяча тридцать семь рублей. Как с этим быть, Дзасохов?
У Дзасохова задрожала челюсть, он отшатнулся и привалился к дощатой стене навеса.
Ландон вышел в кухню. Все тело ломило, но он словно не замечал. Ему было все равно, что происходит с телом. Важно погасить то тлеющий, то вновь вспыхивающий, но никогда не гаснущий ледяной костер отчаяния.
— Ка–акая тыща? — пролепетал, стараясь удержать губы в повиновении. — Мы же только выпить… Какие билеты?!
– Как спалось?
Прикидывался Дзасохов довольно искусно. Просто здорово разыгрывал Но прикидываясь — проговорился? Ну–ка, ну–ка…
Ландон пожал плечами.
— Значит, не было билетов? — быстро и резко бросил Родионов.
– У вас же есть стационарный телефон? Мне надо срочно позвонить.
— Н–нет… То есть… — Краска густо залила лицо парня, но тотчас схлынула. — Не было, — обреченно докончил он.
– Вы уверены? У вас высокая температура.
– Я могу позвонить с мобильника…
— Что же вы взяли? Быстро, Дзасохов, выкладывайте!
– Ни в коем случае! Телефон на письменном столе.
Ландон поднялся на второй этаж. Чем дольше он обдумывал свое решение, тем оно казалось все более неизбежным. Никлас был не только единственным человеком, с кем он советовался в период тяжелого расставания с Ритой. Самое главное, что Никлас – один из немногих, кто открыто протестовал против Партии Здоровья. “Упсальская Новая газета”, где он работал, подвергала нещадной цензуре его статьи. Мы вынуждены, объясняли ему. Мы не хотим, чтобы тебя уволили. Никлас давал Ландону читать эти рукописи – потрясающе. Если бы существовало Движение сопротивления, Никлас, без всяких сомнений, был бы в числе его руководителей и вдохновителей. Ландон даже предложил ему – почему бы нет? Но Никлас отказался. Я журналист, сказал он. И повторил: журналист, а не политик.
— Водку. Три… Не — четыре банки… Пива — десять. Консервов всяких, не помню сколько.
Они не встречались и даже не разговаривали друг с другом уже несколько месяцев. Никто, кроме Никласа, не знал, что Рита звонила Ландону перед смертью, и смотреть ему в глаза… примерно как читать собственный смертный приговор. К тому же обличительный пыл Никласа в последнее время заметно поугас. Ландон даже не был уверен, работает ли он по-прежнему в “Упсальской Новой”.
— Вспомните точнее. Ну? Ящик? Два? — Что вы?! Штук восемь…
Он сел на вращающийся стул и набрал номер.
Из–за навеса донесся шорох торопливых шагов. Смолк. Раздался снова и опять стих поблизости.
Через час у него в одной руке был клочок бумаги с телефоном Ханса Кристиана Миккельсена, а другая сжимала старинную, очень удобную трубку.
— Сослан! — позвал кто–то. — Эй, Сослан!
Расскажи все, что рассказал мне, Ландон. Хо-Ко наступает им на пятки.
– Невозможно поверить, – чуть не стонал Миккельсен. – Невозможно поверить…
Дзасохов затравленно крутил головой.
Ландон промолчал. В течение часа он повторил свой рассказ дважды. С каждым разом история казалась все более невероятной.
– А вы уверены, что бойня работает?
— Идите сюда, Коробов, — предложил Родионов.
– Да. Не знаю… что-то там происходит. Какие-то машины…
– Невероятно. Невозможно поверить, – наверное, в десятый раз повторил Ханс Кристиан.
Они были чем–то похожи, эти два незадачливых грабителя. Только разнились цветом глаз: узкие, черные у Дзасохова, и такие же узкие у Коробова, но — серые.
Ландон посередине разговора накинул на плечи шерстяной кардиган Бремминга – начал бить озноб. Не впервые, такое повторялось каждый день, и каждый раз внезапно.
— Чего это вы здесь? — переводя дыхание, подозрительно спросил Коробов. — Никак мужской разговор?
Стресс, объяснил Бремминг. Все реагируют на стресс по-разному. Такая реакция тоже возможна. Единственное лекарство – отдых.
Если бы он знал, что именно отдых и вгоняет его в стресс. Почему-то вспомнил юридическое определение “преступное бездействие”, и каждый раз, когда Ландон выплывал из забытья, ему настойчиво лезла в голову эта грозная обвинительная формула.
— Вполне мужской, — подтвердил Родионов. При появлении Коробова он на всякий случай поднялся и, помня, что сзади ящик, теперь осторожно отодвигался в сторону. — Выясняем, что вы взяли в продуктовой па…
– А где вы сейчас?
Как ни был он готов к прыжку и как ни стремительно прыгнул сам вперед и влево — прыжок запоздал. Если бы не дощатая стенка сзади, Дзасохов мог отлететь далеко после такого удара, а сейчас он только сполз по стенке наземь.
Ландон промолчал.
— Продал, гад! Успел продать, да? — пытаясь одновременно вырвать руки и ударить Родионова головой, рычал Коробов. — Ах вы, гады!
Неудобно вцепившись в него, Родионов пытался, но так и не смог вспомнить нужный захват из приемов самбо.
– Понимаю, – почти без паузы произнес Ханс Кристиан. – Я имел в виду – вы в безопасности?
— Тихо, Коробов, тихо… Себе хуже делаете…
— Я тебе щас сделаю, мусор… Шавка легавая!
– Да.
Дергаясь, они топтались на месте, а Дзасохов, не вставая с земли, подполз к их ногам.
Будем притворяться, что так и есть. В безопасности.
– Могу выехать сейчас же, но за мной тоже идет охота. Если я поеду в Эстхаммар, то… могу попасть в нежелательное общество.
Закричи он — это, может быть, только еще больше накалило бы атмосферу, но он сказал шепотом и, перестав выламывать друг другу руки, оба невольно прислушались.
– Дороги в Фалунду и Укерё, скорее всего, перекрыты. Они их и не откроют, пока не заметут следы.
— Володя… — Дзасохов слизнул кровь с губы. — Слышишь, что он говорит… Говорит, на тыщу мы там взяли, и еще билеты… На тыщу, Володя!
Коробов дернулся и высвободился одним рывком.
– Очень странно, что Хелену взяли дома. Остальных они стараются собрать вместе и тогда начинают акцию. Кафедральный собор, Хувет…
— Какие билеты… — тоже прошептал он сдавленно и тут же взорвался, но руки его не поднялись больше. — Что ты нам шьешь? Какие билеты?
Ландон вздрогнул. Смертельные облавы на евреев нацисты тоже называли “акциями”. К тому же слово “собор” вызвало воспоминание.
— Значит, попробуем без эмоций, — предложил Родионов и, сняв пиджак, повесил его на гвоздь, торчавший из досок. — Уф–ф, до чего жарко борьбой на таком припеке заниматься… Садитесь–ка лучше сюда, на ящик. Садитесь, садитесь! Вот так… Пока дело обстоит следующим образом: в ночь с шестого на седьмое сентября вы, Дзасохов и Коробов, совершили ограбление продуктовой палатки. Будем считать это установленным? Или как?
– Я вспомнил. Хелену тоже приглашали на собрание в церкви в Эстхаммаре. Именно в церкви.
Коробов молчал, гоняя желваки в углах сцепленных челюстей, а Дзасохов трудно проглотил нечто мешающее и разлепил вспухшие губы:
– И она не пошла?
— Будем…
– Нет.
Мушка, поднимаясь, дошла до границы черного кружка, и тогда Родионов нажал курок.
– И тогда они приехали и просто выволокли ее из дома… – В трубке послышалось шуршание бумаги.
Нажал резковато, и дуло подпрыгнуло при выстреле.
Сидеть становилось все трудней, тело медленно наливалось свинцом. Ландон не выдержал, снял со спинки кресла плед, завернулся и лег на ковер.
– Какого числа ее взяли? Двадцать пятого?
— Сорвал, — заметил стрелявший рядом Катин. — Ты гляди, как надо: плавно–пла–ав–но… Пеньк! Вот эта наверняка в точке.
Ландон пробормотал что-то невразумительное. Вот-вот провалится в сон.
Уставшая рука слегка дрожала, и, уняв дрожь, Родионов выстрелил снова.
– А собрание в церкви? В Эстхаммаре?
— Эта тоже в молоко, — хмыкнул майор. — А мы свою — р–раз! — и куда целили. Стрелять–то надо уметь, надо, надо, дорогуша. Иной раз, глядишь, и пригодится… Отстрелялся?
– О… – Сознание ускользало, сейчас он затруднился бы назвать свое имя. – Середина мая. Вознесение?
— Да, все. Посмотрим?
– Конечно! – Ханс Кристиан крикнул так яростно, что Ландон дернулся. – Все совпадает!
— Постой… Сегодня утром Талгатов заходил. Сказал, что к концу дня опять будет. Да–а–тошный он старик, я тебе доложу! И ходит, и ходит, нет чтобы отдыхать… Да. Так вот он интересовался: как, мол, у тебя с этим делом, ну, с палаткой этой… А я и говорю, что сам ничего не знаю. Так как же у тебя с этим делом, а?
Ландон попытался откашляться, но ему это не удалось, слизи в горле стало еще больше.
Родионов вложил пистолет в кобуру, застегнул ремешок.
– Невероятно! – в сотый раз повторил собеседник. – Невероятно! Значит, они устроили что-то вроде облавы.
— Нашел я этих ребят, Петр Захарович.
Замолк и начал опять шуршать бумагами, что-то бормоча под нос.
— Ребят, говоришь? — с любопытством вскинул брови майор. — Ну–ну… Признались?
— Да. Только…
— Арестовал?
Ландон прокашлялся снова, на этот раз удачнее.
— Нет.
Катин широко улыбнулся, и, не зная его еще как следует, Родионов сразу понял, что ласковая эта улыбка не сулит добра.
– Может быть, связаться с Интерполом?
— Пожалел, стало быть? Я так понимаю.
– Прежде всего нужны фотографии. И показания свидетелей.
Какие свидетели? Мертвецы в контейнере? Рита с окровавленным, как у Хелены, лицом?
— Не пожалел, а никуда они не денутся.
— Ага, обещали, что ли?
– Вы еще с кем-то говорили?
— И обещали, — Родионов ощутил, как начинает горячиться. — А кроме того, они утверждают, что пришли на работу после выпивки, завелись, так сказать, и сдуру решили раздобыть на похмелье…
– Только с Нике.
Катин опять улыбнулся:
– А кто еще знает?
— Хочешь сказать, что по–человечески ты их понимаешь?
Клас Бремминг. Молли. Кот Мастер.
— Дело не в этом… И, кстати, я непьющий. Главное–то в том, что взяли они — по их словам — от силы на двадцать, двадцать пять рублей. А запись продавщицы — на тысячу с лишним! И я считаю…
– Нет… никто.
Майор успокаивающе похлопал его по плечу:
– Телевидение, считайте, закрыто. Там у них все схвачено. А газеты… – Ханс Кристиан со свистом втянул воздух, и Ландон мгновенно представил его искривленный рот. – Газеты если не хуже, то и не лучше. Вы правы – надо подключать Интерпол, но тогда нужны более весомые доказательства. Придется убеждать.
— Постой, не гони программу… Ты послушай сперва, что я — он особенно выделил это «я» — считаю. Я уже наслышан о твоих выездах на место и на стройку, так, говорил кто–то… Так вот, ты уж таким сыском не занимайся, сделай одолжение! Поскольку это, знаешь, в кино ловко выходит, а у нас следует обстоятельно работать и выработку давать… Признались они? Признались. И хорошо, прекрасно! Надо их теперь брать, кончать дело и передавать в суд…
В висок ударила кувалда. Сначала мягко, потом еще раз, сильнее. И опять. Голова закружилась так, что Ландону показалось – он падает, хотя падать было некуда. Он и так лежал навзничь на ковре.
— Но…
Изо всех сил прижал руку к переносице и прошептал:
— И все! И без никаких. Это вот и есть наша работа: ловить, изобличать и передавать в суд преступников. За это мы, между прочим, деньги получаем.
– Трупы…
— Я хочу сказать…
– Что?
— Все, — выставил вперед ладони майор. — Можешь рассматривать состоявшиеся высказывания как руководство к действию. Теперь пошли мишени глядеть.
В памяти смутно всплыла фотография биологического отца из архива. Тяжелая челюсть…
К чести Катина, все признавали за ним такое качество, как способность соглашаться с очевидным. И, когда он увидел, что четыре пули Родионова легли возле яблока против его одной, то расхохотался громко и добродушно:
– Вы нездоровы? – обеспокоенно спросил Ханс Кристиан.
— Ну, гляди, а? А ведь казалось, одну в одну сажаю, одну в одну… Ладно, поехали, подброшу тебя, беднягу: там наверняка Талгатов ждет.
– Ли-хорадк-ка. – У Ландона начали стучать зубы. Жесткие волоски ковра жгли щеку, но поднять голову он не мог.
Как ни надеялся Родионов на обратное, Катин оказался прав: Талгатов ждал, пристал с расспросами, потом напросился пройтись вместе дорогой.
– Вам надо отдохнуть, – сказал Ханс Кристиан. – Мне необходимо кое-что проверить… я дам вам знать.
Когда они выходили из подъезда, Родионов заметил два–три сочувствующих взгляда, а Еленин из ОБХСС даже почмокал брезгливо изогнутыми губами, очень похоже на Талгатова.
В трубке раздался звонок, такой резкий, что Ландон вздрогнул.
Сам Родионов настроился на нудную беседу с тоскующим старцем, но, против ожидания, Талгатов долго молчал, и они успели выйти из переулка к скверу. Здесь Талгатов остановился:
– Подождите. Кто-то пришел. Не вешайте трубку.
— Знаете, со мной по–разному случалось — кто за чудака иногда принимал, а кто даже за хама какого… И все потому, что считаю я вранье делом неудобным. Не то чтобы плохо врать, что нельзя этого и надо обязательно правду говорить, — это тоже верно, а еще для простого удобства лучше не изворачиваться: ну, хотя бы не надо после в памяти держать где, когда, кому и что врал…
— Любопытно, — рассмеялся Родионов. — И есть толковое зерно.
— Значит, принимаете? — обрадовался Талгатов.
Ханс Кристиан плечом прижал мобильник к уху и открыл дверь. Перед ним стоял человек в черной кожаной куртке.
— Что — принимаю?
– Миккельсен?
— Чтобы не врать нам друг другу… Ведь если вам не хочется со мной разговоры вести, так проще сказать, верно? И вам лучше, и мне спокойнее. А то, может быть, торопитесь вы…
Зачем он открыл дверь? Машинально, ни о чем не думая. Мозг был настолько переполнен свалившейся на него информацией, что Ханс Кристиан совершенно забыл о собственной безопасности. Все полученные данные предстояло срочно переработать, структурировать и систематизировать. Парень, который ему звонил, то, что он рассказал, – неужели правда? Похоже, что…
– Ханс Кристиан Миккельсен?
— Никуда я не тороплюсь, — взял его под руку Родионов. — А вот есть хочу очень, и, если вы не против, давайте ударим по шашлыку.
Не дожидаясь ответа, парень протиснулся в квартиру и посмотрел на Ханса Кристиана с такой ненавистью, что тот похолодел.
— Давайте. Но одна шашлычная здесь, в сквере, и другая — у торгового центра, в какую бы? Хотя, — Талгатов безнадежно отмахнулся, — все равно нам неведомы жизненные планы и того и другого шашлычника.
Следом расслабленной походкой вошел второй, коротко глянул и кивнул:
— Вы о каких планах? — приноравливаясь к его шагу, спросил Родионов с некоторым недоумением. — При чем они?
– Он. Наш человек.
— А при том, что если наш будущий кормилец приступил к должности недавно, то у него еще может не быть ни машины, ни дачи, ни солидных сбережений… И тогда наше с вами дело плохо, потому что волей–неволей, а он обязан поступать с потребителем жестоко… А если уже кое–чем обзавелся, то вдруг и окажет снисхождение, заботясь попутно о репутации заведения. Правда, опыт учит, что имущие еще больше стремятся к накоплению… Так что судьба жаждущих шашлыка вполне загадочна.
— Страшную картину вы нарисовали, — поежился Родионов. — Но есть все же хочется, несмотря ни на что. Вот натура проклятая!
Ханс Кристиан окаменел. Тот самый блондин в полицейской форме, что наблюдал за ним из машины. Прошло меньше суток.
— Выходит, прекрасная у вас натура… Молодая потому что, — печально подытожил Талгатов.
– Вы, должно быть, ошиблись…
За дюралевым столиком с пластмассовой столешницей было не слишком удобно сидеть, но столики стояли и в стороне от прохожих, и в тени. Шашлык оказался предельно жестким, а порции предельно мизерными.
Мобильник упал на пол, подпрыгнул и замер.
— Я все о делах, а вот где вы живете, так и не знаю, — Талгатов отложил вилку.
— У брата, — тоже положил свою вилку Родионов. — Только брат у меня и остался из родни… Не очень там удобно, но Бакрадзе обещал квартиру месяца через два. Отдельную и однокомнатную, не верится даже!
— Раз обещал — сделает. Это не Катин… Так. Значит, вы тем двоим склонны верить?
Лицо Талгатова опять приобрело выражение спокойного упрямства, и стало ясно, что новой деловой беседы не избежать. Впрочем, утолив голод, Родионов был готов к ней.
Хелена вошла и застала Ландона лежащим на полу. В руке зажата тихо и коротко попискивающая телефонная трубка.
— Не то чтобы верить… Хотя и верить тоже склонен. Но доверяя — проверяй, и смотрите что получается: милиционер, обходя участок, обнаружил разгром в три сорок пять и даже успел увидеть, как бульдозер на стройку заворачивал. Правда, не связал одно с другим…
Она присела на корточки и пощупала его лоб.
— Толковый служака!
– Ты весь горишь, бедняжка. Вот-вот закипишь. Я провожу тебя вниз. Нечего валяться тут на полу.
— Толковей некуда… Уже в четыре тридцать их накрыли за распитием похищенных бутылок, причем водки было действительно четыре бутылки — есть подтверждение собутыльников и бригадира, их застукавшего… Что же они, со всем похищенным на такую сумму пьянствовать начали? Добытое решили спрятать на стройке, где люди кругом? Нелогично. Да и вся эта авантюра явно затевалась спьяну. Тут хулиганства больше, чем всего остального…
Прохладная рука на лбу.
— Катин категорически настаивает на аресте? — продолжая манипулировать спичкой, задумчиво спросил Талгатов.
– Хелена?
– Я здесь.
— Да. Категорически.
Она забрала у него трубку и вернула на рычаг.
— Ну, что же… Во–первых, от факта кражи — пусть и мелкой, но дерзкой — никуда не денешься. Во–вторых, освободить их можно вскоре же, если что. А в–третьих, раз уж подозреваете в чем–то Федякину, то надо учесть, что палатка и стройка рядом. И лучше, чтобы она узнала об их аресте. Согласны?
– С кем ты говорил?
Родионов поморщился, но не мог не признать, что совет дельный.
Ландон попытался поднять голову.
— Согласен. Не хотелось бы, правда…
– Ни с кем… – прошептал он онемевшими губами.
— От вас все и будет зависеть. Вот зачем только Федякиной это все понадобилось? Сумма–то уж не ахти какая.
Мысли путались. Выстрел… галлюцинация или он взаправду слышал выстрел?
— Мне кажется, она еще и на билеты позарилась. Вдруг она решила их не сдавать в надежде на выигрыши?
– И что сказал никто? Ну, тот, с кем ты не разговаривал?
— Так! Я тоже о них все время думаю, — обрадовался Талгатов. — Но что–то здесь еще не очень вяжется… Вы завтра занялись бы ей, никому не говоря пока, а?
Ландон облизал губы, но язык не слушался, рот словно забит кашей.
— Я же сам уже решил это сделать, Абид Рахимович, — обиделся Родионов.
Она ласково погладила его по голове.
— Да, да, я к тому, чтобы вы серьезно занялись… Стар я стал, что ли? Все мне кажется, будто другие что–то упустят, не так сделают! И вот сейчас жалко, что вы к нам раньше не попали.
– Пойдем, я провожу. Тебе надо лечь.
— Пока вы еще работали?
— Вот–вот… Все–таки поделился бы кое–каким опытом, он ведь есть, е–есть, никуда не денешь его! А книжки писать не обучен.
Когда Ландон проснулся, Хелены с ним не было. Но мысли сравнительно ясные.
— Говорят, этому научить нельзя… А еще я слышал, что каждый человек может написать одну хорошую книгу. О себе. Если станет писать честно… Нет, не честно, а откровенно, ничего про себя не утаивая.
Нике. Миккельсен.
— На такое никто не решится, — покачал головой Абид Рахимович. — Верно, поэтому и мало их, хороших–то книг! Ладно, ваш рабочий день кончен, а я тут собой занимаю… Смотрите, как им весело, и проблем никаких.
Он это сделал. Сделал то, что должен был сделать сразу.
Чтобы проследить направление его взглядов, Родионову пришлось обернуться.
Встал, помедлил немного – нет, голова уже не кружится. Вышел в кухню.
Чуть поодаль, на большой садовой скамье с гнутой спинкой, затеяла возню компания рабочей молодежи. То, что они прямо с работы, было очевидно по брюкам и косынкам девчат, спецовкам и грубой обуви парней, белой пыли на одежде. Одна из девушек вырывала полуспортивную сумку у соседа, а он, отбиваясь, грубовато старался схватить ее за плечи и за грудь… Родионов уже отводил взгляд, когда девушка все же отбила свое, встала — и он узнал Валю Барышеву.
Молли просияла:
В брюках, в стянутой узлом на поясе мужской ковбойке и по–деревенски, козырьком, повязанной косынке, она совсем не походила на ту, что лезла в пролом забора. Но это была Валя, она тоже увидела его и, не то едва кивнув, не то просто помедлив, повернулась и пошла, независимо размахивая сумкой.
– Бананчик!
Заметив этот обмен взглядами и поймав невольное движение Родионова, поднялся и Талгатов:
— Ну, пора мне… Я зайду, при случае.
– А ты тогда кто? – улыбнулся Ландон и удивился, как легко далась улыбка. Дети всесильны.
— Да, обязательно! — обрадовался Родионов, с не слишком вежливой поспешностью протягивая руку. — Спасибо… То есть, до свидания!
– Мы-то думали, проспите самое малое сутки. – Бремминг окинул его врачебным взглядом. – Хелена сказала, вы были почти без сознания.
Посмотрев ему вслед и словно бы что–то утверждая, покивав головой, Абид Рахимович заложил руки за спину и, ступив на дорожку, затерялся в толпе.
Родионов едва не потерял девушку из виду.
– Мне кажется или в самом деле пахнет кофе?
Он было и потерял, но, пометавшись, опять увидел ее ковбойку у киоска с газированной водой. А увидев, подошел и встал рядом.
– Наливаю.
— Добрый день.
– А еще есть булочки с малиновым вареньем, – сказала Молли в пространство.
Она полуобернулась, не отрывая губ от стакана, так со стаканом в руке и кивнула и, уже поставив его и отерев рот рукавом, поделилась:
– По-видимому, в доме есть кто-то, и этот кто-то, в отличие от меня, в полном сознании печет замечательные булочки с вареньем.
– Это не я, – Хелена подняла ладонь, – булки пекла Молли.
— Я сперва подумала — ошиблась… А это и верно вы. Очень грозный дядечка с вами сидел, куда вы его спровадили?
– Подтверждаю, – кивнул Бремминг. – Я выдал муку, и на этом моя роль закончилась.
— Почему же грозный? — контрвопросом замял вопрос Родионов.
– В таком случае надо обращаться к пекарю. – Ландон повернулся к Молли и поклонился: – Прошу вашего разрешения взять булочку. – Подумал и добавил: – Самую большую.
— Ну такой… В общем, грозный. И смотрел на меня осуждающе. Ой, а это не отец вам? — спохватилась она запоздало.
Молли придвинула ему корзинку.
— Нет, не отец. Просто знакомый.
– Зачем тебе? Там же нет бананов.
— Ну и ладно… Вы как — сами собой теперь пойдете или меня проводить решили?