Кассир встал и открыл дверцу микроволновки:

– Прошу.

Ула с удивлением уставился на тонкие, бледные сосиски на желтой вощеной бумаге.

– А хлеб?

– Очень сожалею.

– Что значит – сожалею?

– Мы не подаем хлеб. Покончили с этим. НДП – новая диетологическая политика. Соевые сосиски. Кетчуп без сахара. Восемьдесят килокалорий.

– Ты шутишь? Какая еще эндэпэ?

– Очень сожалею, – повторил парень. – Семьдесят пять крон.

– Семьдесят пять?!

– Пятнадцать – сосиски. Пиво – тридцать крон штука.

– Ни хрена себе… – Ула с нарастающим раздражением полез в бумажник.

При таких ценах щедрая, как поначалу казалось, компенсация Росси испарится куда быстрее, чем он надеялся.

Парень смотрел на него с искренним сочувствием.

– Мы делаем, что велено. Чтобы народ не обжирался насмерть. А вы не заметили? Теперь везде так. В новостях же говорили. Во всей стране не найдете заправки, где вам дадут хлеб.

Ула достал сотенную бумажку.

– В новостях… откуда мне знать? У вас что ни день, новые правила.

– Добро пожаловать в светлое будущее. – Голос за спиной.

Ула обернулся. Здоровенный молодой мужик с неухоженной бородищей на пол-лица. Можно было бы принять его за норвежца, если б не типичный упландский акцент.

– Погодите, – добавил бородач, – год закончится, и сосискам хана. Даже соевым. – Помолчал и кивнул в сторону пивных банок: – А уж жидкий хлеб, как его называют, пивко – сто крон банка, не меньше. Есть и другой способ – подавать в пипетках.

Ула принял сдачу.

– Что за идиоты… коллективное наказание. Всех под раздачу. Если кто-то обжирается насмерть, я тут при чем?

– Думаю, проблема не в этом, – тихо произнес бородач.

Ула открыл банку. Услышал знакомое шипение и почувствовал, как отпускает напряжение, как все тело словно отмякает, становится податливым и послушным. Будто неделю брел по пустыне без глотка воды.

– За этих, мать их, зануд! – торжественно произнес он, отпил большой глоток и с облегчением рыгнул. – За похудевшую Швецию!

Помахал банкой, но сразу прекратил – так можно все пиво расплескать.

Наклонился к притворяющемуся норвежцем парню и передразнил:

– Год закончится, и сосискам конец. Ну уж нет. Не сосискам. Сосиски были и будут. Этим, кто… ну, вообще… Знаешь, с кем говоришь? С хозяином! Я им хозяин, этим сосискам, разжиревшим в сардельки! Я…

Лицо притворного норвежца изменилось так, что Ула осекся на полуслове.

Что я болтаю? – мысленно ужаснулся он и двинулся к двери. Обернулся и блуждающим взглядом обвел помещение. Где у них часы? Мало того что подают дерьмо за бешеные деньги, даже нормальных часов, сволочи, не завели.

– Осторожно! Там ступенька! – крикнул кассир.

Ула и в самом деле споткнулся, но не упал.

– Мне надо в “Сси…” В “Ссистеммет”… а времени-то сколько? – пробормотал он и толкнул стеклянную дверь.

– На старые дрожжи, – усмехнулся кассир.



Пульс тяжелыми ударами отдавался в висках.

– Кто это был? – Ландон повернулся к парню за кассой. – Ну, этот… во флисе?

– А-а-а, этот… Старый алкаш. Всего-навсего. – Увидел, что посетитель не в себе, и добавил: – Да не обращайте внимания. Безвредный старик.

– Значит, ты знаешь, откуда он?

– Здешний. Фермер. Кажется, из Фалунды.

– Фалунды?

– Ну да. “Свинина из Фалунды”. Разорился пару лет назад. Ула Шёгрен. А черт его знает… может, он из Рёдбю, все равно. И Рёдбю, и Фалунда – все разорились. Деньги кончились, жена ушла. Вот и квасит, чтобы не думать.

Ландон посмотрел во двор. Улу совсем развезло, едва полпути к машине одолел. Вряд ли две банки легкого пива возымели такой эффект. Парень точно сказал: на старые дрожжи. И почему во флисовой куртке, будто на улице зима?

– Это, знаете, тяжелая история. Мужик свиней выращивал, можно сказать, всю жизнь посвятил. А теперь правительство говорит: никакой колбасы. Никаких сосисок. Один вред. – Кассир ухмыльнулся и покачал головой. – Говорят – человек сам себе судьба. Ан нет. Не сам. Кто-то там распорядился – и вся жизнь псу под хвост.

Ландон пробурчал что-то в ответ – вроде согласился. Да, мол, против судьбы не попрешь.

– Вам тоже сосисок? Или?

– Мне… – Ландон не отрываясь смотрел на двор. Разорившийся фермер, покачиваясь, открыл дверцу новехонькой серебристой машины. BMW. Не самая дешевая марка. Пятьсот тридцатая – полмиллиона, а то и больше.

Фермер вел себя как обычный алкаш, почти бродяга. Так может вести себя человек, лишившийся всего, тот, кто уже ничего не ждет от жизни. Откуда у него средства на такую машину?

Ула Шёгрен устроился на сиденье, завел мотор и, видимо, перепутал обозначения на непривычной автоматической коробке: вместо “D” поставил джойстик на “R”. Задний ход. Машина рванула назад. К тому же не сразу нашел тормоз – затормозил в полуметре от массивной кирпичной стены. Зачем-то включил аварийную сигнализацию. Машина замигала всем, чем только могла, будто сама испугалась неизбежной аварии.

– Ничего себе… – пробормотал кассир и покачал головой. – В таком виде он далеко не уедет. Бедняга… Может, в полицию позвонить?

Ландон напрягся.

Год закончится, и им конец.

И внезапно сообразил – этот пьяный, опустившийся фермер что-то знает. Он что-то знает.

Бросил на прилавок деньги, повернулся и побежал к машине.



Серебристо-серый седан полз по дороге, вихляя, как змея. Время от времени Ула жал на газ, ускорялся до положенных семидесяти, но тут же пугался и снижал до тридцати, как на привычном тракторе. Ландон, изнемогая от нетерпения, держался поодаль, но все же недостаточно – будь фермер не так пьян, он бы хоть раз глянул в зеркало и непременно обнаружил преследователя.

Они ехали к побережью. Ландон почти не сомневался: конечная цель – “Систембулагет” в Эрегрунде. Он пока еще не знал, как начать разговор, но сейчас главное другое – не потерять фермера из виду.

Ну прижми же, прижми… Ландон нетерпеливо барабанил пальцами по баранке. Шевелись!

Он выругался: BMW-530 медленно дрейфовал на встречную полосу. Получит в лоб и ни до какого Эрегрунда не доедет. Встречные же едут с предписанной скоростью, а часто и превышают. Вывернется из-за поворота – и два трупа. А то и больше.

Что-то насторожило его в блуждающем взгляде фермера. Где-то на самом дне светлых, наполовину скрытых отечными веками глаз то и дело вспыхивала паника. Взгляд человека, видевшего то, чего ему вовсе не хотелось видеть. У Ландона осталось определенное ощущение – это не алкоголь. Что-то за этим стоит.

BMW снизил скорость до пятнадцати. Мигнул правый поворотник, но тут же погас. Замигал левый, машина свернула на Эрегрунд и через четверть часа, заехав на тротуар, остановилась у желтого фасада “Систембулагета”.

Ландон припарковал “вольво” поодаль. Хотел подойти к фермеру, расспросить, но передумал. А вдруг тот сразу пойдет на попятный? Альтернатива выглядела такой же рискованной, но, по крайней мере, можно выиграть время – а вдруг удастся придумать что-то подейственнее. Главное, не ошибиться, второго такого шанса может и не представиться.

Завел мотор и объехал квартал в поисках более или менее незаметного места для парковки. Остановился, взял в руки карту и на полях записал имя: Ула Шёгрен. Номер машины. Подумал и добавил: серебристо-серая.

И еще два слова. Он еще не знал, что посвятит остаток жизни тому, чтобы их забыть.

Свинина из Фалунды.



Хелена вытерла лоб здоровой рукой и начала массировать темя. Голова болит невыносимо. Ощущение, что глазные яблоки вот-вот взорвутся.

Их уже несколько дней держали взаперти. Она насчитала три, но какое-то время была без сознания, так что могут быть и все четыре. Ночью слышала шелест дождя. Несколько раз вырвало. Все же нашла в себе силы доползти до входа. Хотя бы смочить рот – либо облизать ограду, либо успеть опустить губы в одно из грязных корыт. Каждый день они заливают из шланга воду, но через несколько секунд она собирается в лужи на глиняном полу. Совершенно бессмысленно, особенно если учесть, что почти все уже больны.

Огромное помещение разделено на ряды больших боксов, огороженных металлической решеткой. По сторонам единственного прохода желоба для корма. Густой, вонючий воздух. Запах просачивается в голову, медленно и неуклонно разъедает мозг.

Все время привозят новых. Кто-то в ночном белье, кто-то, как и она, в халате, некоторые почти голые. Возбуждения и возмущения первых часов как не бывало, теперь почти все сутками лежат на полу не двигаясь. Мочатся и испражняются под себя – все равно ничего даже похожего на туалет нет. Даже ведер нет. Она примостилась у короткой стороны бокса, вначале было терпимо, но люди все прибывали. Попыталась устроиться возле низкой, меньше метра, дверцы – оказалось, худшего места не найти. Люди в панике жмутся к выходу в проход, вот-вот задавят. В конце концов перебралась в середину клетки. Показалось, тут безопаснее.

Кое-кто старается помогать товарищам по несчастью. Пожилая дама начала собирать одежду, у кого что, – многие стучали зубами от холода. Рвали нижнее белье на тряпки перевязать раны. В другое время их изобретательность вызвала бы восхищение. Одной женщине наложили на сломанную лучевую кость шину из оторванной подметки, в дело шли даже ремешки от сандалий. Собирали воду, поили детей.

Три дня без воды, три недели без еды, повторяла она про себя. Она все-таки медсестра. А если человек совсем маленький?

Она слишком много наобещала Молли. Намеренно преувеличила свои возможности.

Раненую руку Хелена замотала поясом от халата. Слишком темно, чтобы разглядеть рану, но она и так понимала – ничего хорошего. Ее втолкнули в кузов, и она сильно ударилась рукой обо что-то острое, скорее всего, торчащий кусок арматуры. Мало того что хлынула кровь, видно, задела какую-то небольшую артерию. И боль такая, что вполне может быть и перелом. Деформации нет – ну и что? Бывают же переломы без смещения.

Опять потерла виски и начала себя уговаривать: не надо впадать в отчаяние. Можно научиться писать левой рукой. Купить машину с автоматической коробкой. А разве она и так не хотела купить кухонный комбайн? Эта штука делает за тебя больше половины работы. И Молли может помогать, она любит возиться в кухне и уже кое-чему научилась.

Чуть не брызнули слезы.

Ландон обо мне позаботится, повторяла Хелена, как мантру. Ландон позаботится.

Женщина рядом пронзительно закричала:

– А-а-а-а! Что-то по мне ползет!

Она начала прыгать и отряхиваться, споткнулась и упала прямо на Хелену. На поврежденную руку.

Хелена на секунду потеряла сознание от боли, даже крикнуть не успела. Очнувшись, начала в панике нащупывать узел стягивающего руку пояса. Но было уже поздно, повязка соскользнула. Пульсирующей струей хлынула кровь.



Через сорок пять минут серебристый BMW Улы Шёгрена свернул на ведущую к хутору узкую, кое-как посыпанную гравием и полузаросшую травой дорожку.

Ландон притормозил.

Небольшой щиток предупреждает: дорога частная. У канавы воткнут железный прут с грубо приваренным, насквозь проржавевшим почтовым ящиком. На ящике наклейка: “Семь Шёгрен”.

Ландон не сразу сообразил: не семь Шёгренов, а семья Шёгрен. А вот об этом он почему-то не подумал. А вдруг там их и вправду семь? Или пусть не семь, но кто-то еще, кроме вдребезги пьяного Улы? Вряд ли. Ни малейших признаков, что в жизни фермера был кто-то, кто, к примеру, стирал бы его одежду. Или, по крайней мере, напомнил: на дворе почти лето, а ты вырядился в эту зимнюю куртку. Оденься по-человечески, чудило!

К тому же Ула далеко не молод. Жена, как сказал парень на заправке, ушла. Если и есть дети, то уже взрослые, вряд ли будут торчать на умирающем хуторе. Наверняка съехали.

Выждать десять минут. Дождаться, пока старик откроет первую бутылку.

Ровно в 15:15 Ландон свернул на частный проселок Улы Шёгрена. Дорога пропетляла по леску и закончилась надписью “ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН”. Такую же надпись он видел в заброшенном военном лагере, только здесь надпись была очень яркой и не на ленте, а на новеньком, еще не засиженном мухами щите.

Он притормозил. Подумал и решил, что надпись адресована энтузиастам защиты животных – несколько лет назад они очень оживились, пикетировали свинофермы, коровники и птицефабрики, устраивали акции. И потом, что значит “воспрещен”? Шлагбаум закрыт, но не заперт, ворота настежь. Для зверозащитников – пригласительный билет. Ландон в душе их понимал – жизнь свиней на этих фермах ужасна, и чем большему количеству людей удастся продержаться на бобовых гамбургерах, тем лучше. Понимал, но жалел. Посвятить юные годы спасению мира, а десять лет спустя стоять в пригородной закусочной и жарить ту же фалунскую колбасу[35] для ровесников, у которых хватило ума получить образование. Хватило ума учиться, а не громить свинофермы, не выезжать на суденышках Greenpeace и потом сидеть ночь в каталажке. Тоже, конечно, не страшно, наутро пойдешь домой, но время упущено. Годы проходят в борьбе, которая если и увенчается успехом, то в очень далеком будущем.

Ландон открыл дверь, вышел из машины и сразу почувствовал запах. Удушливый, кисловатый, он никак не вязался со знакомым спектром сельскохозяйственных запахов. А уж тем более с запахом свинарника. Запах свинарника ни с чем не спутаешь. А здесь какая-то гниль. Старик совсем запустил хозяйство.

Он приподнял шлагбаум с рогульки и отвел в сторону. Посмотрел на бетонные столбики – отлиты совсем недавно. Рядом валяется кусок черной, еще не заржавевшей арматуры. И краска на шлагбауме свежая. Странно… ферма разорилась, за каким чертом ставить новенький шлагбаум? На мокрой после ночного дождя глинистой земле следы протекторов – явно не BMW. Грузовик или колесный трактор.

Вернулся к машине и завел мотор. За шлагбаумом дорога поднималась на холм. На фоне голубого, без единого облачка неба словно из земли выросли два огромных сарая, а потом и бледно-желтый двухэтажный дом.

Серебристый BMW припаркован около дома. Ландон поставил машину рядом, но задом к дому, чтобы в случае чего не терять времени на разворот. Что-то ему подсказывало: такое развитие событий не исключено.

Подождал немного, не снимая руки с ключа зажигания. С верхнего этажа послышалась музыка, и он облегченно выдохнул.

Старик уже начал пировать.

Вышел из машины. Здесь запах еще сильнее, чем на въезде. Посмотрел на большой бетонный сарай. Отсутствие окон делало его похожим скорее на фабрику, чем на помещение для животных. Вокруг полицейские заграждения. К зданию прислонены длинные стальные трубы, бликующие под солнцем.

Death row, подумал Ландон. Камера смертников.

Его начало тошнить.

Подошел поближе – надо понять, откуда исходит эта удушливая вонь. Неужели старик совсем ополоумел, запер оставшихся свиней и оставил их подыхать?

Посмотрел на черную, влажную глину. Во всем, что он видел, было что-то неестественное. Даже трава не растет.

Он уже собрался пойти в дом поговорить с Улой, как услышал звук.

Резко обернулся. Неужели там еще живут свиньи?

Должно быть, почудилось.

Нет, не почудилось. Точно такой же… крик?

Кричит человек.

Ландон бросился к сараю. Его чуть не сбила с ног чудовищная вонь, накатившая, как девятый вал. Он закашлялся, закрыл рот и нос рукой и протиснулся сквозь заграждения. Дверь заперта на толстый засов с большим висячим замком. Руками не открыть.

– Есть там кто?

Опять отчаянный крик. И еще, и еще.

Он уставился на дверь.

Он их там запер. Старик совершенно спятил.

И не успел он поставить этот диагноз, раздался выстрел. Пуля сухо щелкнула о бетонную стену, оставив заметную вмятину. Ландон резко обернулся. На крыльце стоял Ула Шёгрен и целился в него из пистолета. Ландон рванул с места и успел забежать за угол, прежде чем раздался следующий выстрел.

Законченный психопат, садист и убийца. Мало того что запер людей в бетонном сарае. Он стреляет не чтобы напугать, а чтобы убить. И если бы не был так пьян, возможно, и попал бы.

Ландон, оглядываясь в поисках убежища, побежал вдоль стены. Второй свинарник далеко, до него открытое место, если не считать большого зеленого контейнера на полпути к леску.

Риск слишком велик, но единственный выход – бежать туда и постараться укрыться за этим здоровенным контейнером. Не так близко, но надежда есть: стрелок вдрызг пьян.

Выглянул из-за угла, увидел фермера, неверным шагом бредущего к свинарнику, выдохнул и побежал. Через несколько секунд грохнул еще один выстрел, но он даже свиста пули не слышал. Забежал за контейнер и бросился плашмя на землю, ударившись коленом о камень.

– О дьявол…

Нельзя сказать, что он в хорошей форме. Легкие горят, во рту вкус крови. И что? Надо преодолеть боль, выбрать момент и бежать к лесу. Но сначала попытаться определить, где его преследователь. Встал, схватился за липкий край контейнера, заглянул внутрь – и чуть опять не упал, на этот раз от ужаса.

Контейнер набит трупами. Разлагающиеся тела, густо облепленные насекомыми.

Опустился на колени, и его начало рвать.



Комбинезон промок насквозь, хоть выжимай. Так и совсем можно испариться – откуда столько пота? Вся жидкость из организма уйдет – и пиши пропало. И главное, палец скользкий, срывается со спускового крючка.

Вот теперь он действительно угодил в дерьмо. Он тут ни при чем, его вины нет, но кто будет слушать? Уж он-то знает, как они рассуждают. Никто и спрашивать не станет, уж не сам ли он, часом, пригласил этого мерзавца на “вольво”? Росси сто раз подчеркивал: за то, чтобы на ферме не было нежеланных гостей, отвечает он, Ула Шёгрен. И никто больше. И если он напортачит…

– Ты или я, парень… ты или я… – бормотал он, высматривая нарушителя.

Крик в свинарнике – давно такого не слышал. Должно быть, он дал им о себе знать.

Хрен с ним. Все равно ему не жить. “Вольво” можно отогнать в лес, пока те не прибыли.

Да что ж они так орут!

Он споткнулся и взвыл от боли в большом пальце. Чертов курятник! За каким хреном он собрался его строить? Так и не достроил. Теперь он ни к чему, а доски валяются и гниют. Пнул их ногой – стало еще больнее.

Но дело надо доделывать.

Он захромал к контейнеру, в паре метров остановился, поднял пистолет и положил палец на спусковой крючок.



Свекольная физиономия, рот перекошен в нелепой гримасе, язык вывалился. Похож на заразившегося бешенством пса.

Ландон пригнулся, еле увернулся от пули и, хромая, забежал на другую сторону контейнера. Взгляд его упал на прислоненную к железной стенке лопату. Схватил, метнулся к углу. Единственный шанс – опередить. Не дать ему выстрелить.

– Из-звини, п-парень… – Голос звучал с бульканьем, будто он одновременно полоскал горло.

Старик и в самом деле совершенно пьян.

Ландон поднял лопату и изготовился к удару.

Он не успеет среагировать. Он пьян. Я обязан его опередить.

Выстрелить Ула Шёгрен успел, а вскрикнуть – нет. Ландон рассчитал точно, ребро стального полотна лопаты врезалось именно туда, куда он целился. В темя.

Но выстрелить все же успел. Выстрелил, молча упал и затих.

Ландон никак не мог унять дрожь в руках, сердце провалилось вниз живота. В углу рта фермера показалась кровь и медленной струйкой стекла на подбородок.

Он долго смотрел на грудь – дышит или нет?

Ни малейшего шевеления.

А дом? Не видел ли кто? Или слышал? Все-таки выстрелы, не каждый день тут стреляют.

Переждал и захромал к свинарнику. Пистолет оттягивает руку, как гиря, и колено болит ужасно.

Трупы в контейнере. И живые… пока живые, запертые на замок в бетонном свинарнике. Пьяный фермер не мог все это сделать один. Даже если у него мания величия.

Это они…

Стало трудно дышать.

Срочно нужны ключи. Ключи… Ландон остановился и зажмурился. Сама мысль возвращаться к трупу убитого им человека и шарить в его карманах показалась невыносимой. А если попытаться отстрелить замок? Вряд ли… даже не вряд ли, а невозможно – Ландон вспомнил массивный, в кулак величиной, замок на стальном засове.

Как он сказал, этот ублюдок? Я им хозяин…

И трупы в контейнере… люди с избыточным весом. Все до одного.

Он беспомощно посмотрел на стальной засов. Какой у него выбор? Искать в карманах мертвеца или обшарить дом… на это могут уйти часы.

Но можно же уехать, сообщить, поднять тревогу… Ну нет. Полиция работает, как партия прикажет. Все они поставлены или куплены Свердом и его подельниками.

– Хелена! – почти прошептал он.

Безумие. Он понимал – безумие. Почему она должна быть именно здесь? Они же говорили “лагеря”. Значит, не один Ула? Таких много?

– Хелена! – Он повысил голос.

И опять… Ландон не смог различить ни единого слова, крики и вопли слились в сплошной непроницаемый звуковой барьер.

– ХЕЛЕНА!!!

Безнадежно.

И тут он услышал звук автомобильного мотора. Помчался к машине. Трясущимися руками открыл дверцу и запустил двигатель. Единственный способ уйти незамеченным – ехать в другую сторону, через поле. Посмотрел в зеркало: пока никого, но они будут здесь в любую минуту.

Придавил педаль газа. Машина пересекла двор. Выехал на раскисшее после ночного дождя поле. “Вольво” водило из стороны в сторону, он крутил руль, как гонщик на ралли. Слава богу, старый надежный друг, то и дело буксуя, с натужным ревом двигался вперед.

И в конце концов все же застрял. В паре десятков метров от опушки.

– О дьявол…

Он вспомнил деда, отца Бертиля, его уроки вождения. Вторая передача, мой мальчик… только вторая, ни в коем случае не первая, и не газуй, не газуй. Продвигаемся легкими рывками, иначе выроем под колесами яму и будет еще хуже.

Рывками так рывками. Но каждое нажатие на педаль сцепления причиняет острую боль.

– Ну давай же, давай… милая… – бормотал он, не разжимая зубов. Слова прерывались то ли нервным смехом, то ли рыданиями, он и сам не мог определить.

Внезапно глина чавкнула и отпустила жертву.

Он опять посмотрел в зеркало. Двор как на ладони. Если он видит двор, значит, и со двора он тоже виден. С другой стороны, если он не видит преследователей, то и они его не видят. Скорее всего…

Лес был гуще, чем он предполагал, но, на счастье, сосновый, без подлеска. Пока кое-как удавалось протискиваться между стволами. Машина гремела и скрипела всеми своими изношенными стальными суставами, спотыкалась на могучих корнях и подскакивала так, что Ландон даже долбанулся головой в потолок. Солнце сюда не доставало, только грубая чешуя стволов ближе к верхушке светилась, как старая бронзовая кольчуга.

Все. Фалунды уже не видно. Вряд ли они начнут погоню раньше, чем обнаружат тело. Если повезет, найдут не сразу. Контейнер довольно далеко и от дома, и от свинарников, и если фермер все же очнется, то маловероятно, что это произойдет так быстро. Если очнется… Ландона передернуло – ему вовсе не хотелось осознавать себя убийцей.

Остается одно – ехать сколько позволит лес, а потом бросить машину и плестись пешком. Ветви то и дело царапали по лобовому стеклу, словно приглашали остановить машину и выйти.

Выйти и идти пешком? С таким коленом далеко не уйдешь.

Но метров через двести лес, до этого неумолимо сгущавшийся, неожиданно начал расступаться, появился проблеск надежды – и тут вновь забуксовало заднее колесо.

И опять зазвучал в ушах добродушный дедовский говорок.

Яйцо под акселератором, мальчик. Яйцо под педалью, смотри не раздави. И рывочками, рывочками, главное – расшевелить нашу девушку.

Ритмичные, легкие нажатия. Даже раскачиваться начал вперед-назад, будто подталкивал.

Ну давай же, давай…

Вспотела голова, словно съел горсть черного перца.

Наконец-то безотказный “вольво” нащупал опору и выбрался на более или менее сухое место. Уже не разбирая дороги, Ландон продрался сквозь молодой кустарник и выехал из леска. До самого горизонта ни одного дома, но посреди поля стоит слегка покосившийся трактор.

Присмотрелся – не хватает только наткнуться на соседей. Особенно добропорядочных, такие непременно побегут к Уле доносить.

Но нет. В тракторе никого. Вдоль опушки петляет мокрая, но все же кое-как утрамбованная и посыпанная гравием дорога – по крайней мере, нет риска завязнуть. Ландон выдохнул и прибавил скорость. Наверняка рано или поздно этот проселок выведет его на большую дорогу.

Выведет ли? Примерно через километр дорога круто забирала влево. Если все время ехать налево, не исключено, что опять угодит в Фалунду.

Поразмышлял и включил скорость. Все равно другого пути у него нет. Альтернатива – навсегда застрять в грязи.



Ни машин, ни людей, ни полиции. Пустынная дорога.

Успокойся. Ты унес ноги.

Ландон попытался успокоиться. Может, свернуть на первую же из примыкающих, даже не показанных на карте дорог и выждать немного? Или предпринять что-то иррациональное? Допустим, доехать до Черпа, оставить машину на привокзальной площади и сесть на поезд?

Никак не удается избавиться от ощущения: его преследуют. Следов он вроде бы не оставил, машину никто не видел… но это под вопросом. Если уж они выбрали это место, вполне могли поставить камеры наблюдения.

Тоже вряд ли. А вдруг записи с камер попадут в чужие руки?

Нет, опасения напрасны.

На дороге начали появляться щиты с километражем до Эрегрунда.

Ландона охватила непреодолимая, парализующая усталость. Единственное, о чем он мечтал, – вернуться на Каварё и начать жизнь сначала.

Он с трудом шевелил руками, но мозг работал на полных оборотах.

Юхан Сверд решил избавиться от “ожиревших свиней” – это выражение то и дело проскальзывало в его речах. От тех, кто портит ему статистику. Другого объяснения нет.

Но как? Ну, в недавней мировой истории легко найти ответ, как решаются подобные задачи.

Когда все закончится, они попросту сровняют Фалунду с землей. Заметут следы. Скорее всего, и хозяина фермы ждала та же судьба, если бы Ландон их не опередил.

Он вспомнил разлагающиеся трупы в контейнере и опять с трудом подавил рвоту.

Фермер их просто-напросто ликвидировал. Убил и оттащил в контейнер. А может, и не он, даже скорее всего не он. Еще хуже. Если Хелена там, ее ждет та же судьба.

Указатель на Эстхаммар. Ландон резко остановился и съехал на обочину. Включил аварийную сигнализацию.

Если Хелена там… Как он может ее оставить?

Он изо всех сил прижал руки к вискам.

Что он должен делать? Что он может сделать?

Как ему справиться с этим замком? Болторез? Болгарка?

Дужка диаметром миллиметров восемь. Большой болторез должен взять. Или болгарка… но где для болгарки взять питание? Правда, он слышал, что появились болгарки на аккумуляторе, но он таких пока не видел. Можно спросить на заправке.

Не отнимая рук, Ландон опустил голову на руль.

Думай… думай…

Надо загнать машину на первую попавшуюся лесную дорожку и дождаться темноты.

Рядом остановился красный “сааб”. Водитель опустил стекло:

– Помощь нужна?

Ландон, не открывая окна, поднял руку и помотал головой: нет, спасибо, все в порядке.

Выключил сигнализацию. Не стоит привлекать внимание.

Водитель “сааба” еще несколько мгновений смотрел на него испытующе, потом пожал плечами и уехал. Ландон немного выждал и двинулся за ним.

На въезде в Эстхаммар заметил автомастерскую.

Опустил солнцезащитный козырек, глянул в зеркало и сразу понял, почему так подозрительно смотрел на него парень в “саабе”. Налитые кровью глаза, слипшиеся, мокрые от пота волосы.

Вытер физиономию футболкой, сделал несколько глубоких вдохов и произнес:

– Никто ничего не знает.

Хотел сказать громко, но вышло шепотом.

Сжал зубы и мысленно повторил:

Никто ничего не знает.



В мастерской было темно, прохладно и безлюдно – ни души. Ландон сел у конторки на высокий, как в баре, табурет.

Никого. Несколько раз обвел взглядом помещение, подождал и хотел было уходить, но тут в дальнем конце большого помещения из-за машины вынырнул худой длинноволосый парень с промасленной тряпкой в руке. Волосы зачесаны назад, на лбу бандана.

– Привет.

Парень, не отвечая, кивнул на припаркованный “вольво”:

– Барахлит старушка?

– Да нет… вроде нет. Я хотел попросить кое-какой инструмент напрокат.

– Ну что ж… оставишь залог… А какой?

– Болторез. Побольше.

Почему все смотрят на него с подозрением?

– А в “Лоссмед”[36] не обращался? – Механик отложил тряпку и улыбнулся. – Ладно… не похоже, что ты собрался ограбить банк.

– Они теперь не занимаются висячими замками, – сказал Ландон первое, что пришло в голову. – Переквалифицировались. Теперь у них что-то вроде интернет-банка.

– Висячий? На даче, что ль?

– Фриггебуд[37]. Старый… – Ландон совершенно взмок. Он не любил, а главное, не умел врать. – Купил участок, а хозяин потерял ключ, старый хрен.

Парень открыл шкаф на стене, достал большой грязный болторез и со стуком выложил на стол.

– Не уверен, что перекусишь. Эта штука хороша для тросов, велосипедных замков… но висячий замок? Литье он плохо берет. Не уверен. Особенно если новый. Лучше ножовка по металлу. Или газорезка.

– Давай и то и другое. Я слышал, теперь есть и болгарки без кабеля. На аккумуляторах.

– У меня такой нет. И газорезку не дам. Еще взорвешься – отвечай потом. Но точно говорю, “Лоссмед” надежнее. А может, и дешевле.

– Начну с этого, – Ландон постарался выглядеть решительно, – а там посмотрим. Удастся – значит, удастся, а нет – буду звонить хоть черту-дьяволу.

Он вытащил бумажник.

Механик недоуменно пожал плечами. Ушел в другой конец мастерской и принес ножовку.

– Слушай… я вижу, ты спец. А отстрелить не получится? – спросил Ландон.

– Как это – отстрелить?

– Ну, как… отстрелить.

– Из чего?

– Из ружья. Или из пистолета.

Глаза парня сузились.

– Да ладно… просто спросил.

– Не советую. Отстрелить, – усмехнулся парень. – Яйца себе смотри не отстрели. Дверь, конечно, разнесешь в щепки, а замок как висел, так и будет висеть. Лучше не пробовать.

Ландон молча выложил на стол ассигнацию в пятьсот крон.

Парень дал сдачу.

– Погоди-ка, приятель!

Ландон напрягся и заставил себя повернуться.

Парень достал из ящика стола нечто похожее на гибкую железную спицу с загнутым, как у рыболовного крючка, кончиком.

– Иногда удается… бывает, клиенты ключи теряют. Смотри…

Парень взял спицу в кулак и показал.

– Называется “пиявка”. Сначала заводишь как можно глубже. А потом медленно вынимаешь и поворачиваешь туда-сюда… ну, не туда-сюда, а против часовой стрелки, как ключ. Нажал – повернул, нажал – повернул. Не сразу… но иногда удается. Чаще удается, вообще-то.

– Спасибо за совет.

– Только если попадешься, на меня не ссылайся. Не говори, кто тебе дал эту хреновину.

– Куда я должен попасться?

Парень расплылся в улыбке.

– Вот теперь ты точно похож на взломщика. Дураку ясно: пошел банк потрошить.



Снимок старый, но превосходный. Солнечный день несколько лет назад. Юхан стоит перед правительственной канцелярией. Удивительно: центр города, а ощущение полнейшей, чуть ли не деревенской идиллии. Зеркальная, словно политая голубым маслом вода – как в рекламе пива “Приппс”. Фотографу даже удалось поймать в объектив парящих чаек. Длинные, красивые волосы слегка приподняты ветром – вылитая рок-звезда.

– А создание рабочих мест? Здесь просто: мы избавляемся от нежелательных элементов и даем дорогу более динамичным соискателям.

Юхан отложил вырезку из датской дамской газеты и поднял голову на Сикстена Рогарда. Последняя фраза словно выплыла из ниоткуда и повисла в воздухе – он давно перестал слушать скучное бормотание советника.

Обычная сессия со спичрайтером занимала не больше получаса, но сегодня затянулась.

– Нет, – сказал Юхан, – это жвачка. Динамичным соискателям, – иронично протянул он. – Не то. Акт любви к грядущим поколениям. Великое будущее для молодых. И вставь знаешь что?.. Ты хорошо сформулировал несколько минут назад. Мы – арбористы. Подрезаем ветви, чтобы оздоровить дерево.

Сикстен Рогард замялся.

– Вопрос только… народ не настолько глуп, чтобы не сложить два и два. Нельзя выложить половину правды, если вторую половину невозможно комментировать.

– Мы опередим. Они и рот не успеют открыть. Неужели вы подумали о стерилизации? Ничего подобного даже близко нет. Вытащим жвачку у них изо рта, и вкуса не почувствуют.

– Может, ты и прав. Но риск есть. Появятся рубрики в пол-листа, и куда жирнее, чем мы бы того хотели.