Но он не пошел за ней.

Элиза свернула за угол. На мгновение она растерялась. Куда идти?

Дверь чердака скрипнула, отворяясь, но никто не услышал. Ведущая наверх лестница тонула во мраке. Без верхнего света не было видно, где начинаются и где заканчиваются ступени.

Ее не существовало.

Элиза закрыла за собой дверь.

Ее не должно было существовать.

Оставленные следы

Она затаилась на чердаке до тех пор, пока не услышала шум воды в трубах — Эдди чистил зубы в ванной. Тогда она снова пробралась в его спальню. Сердце ушло в пятки, но она все равно украла все полюбившиеся ей книги с его полки.

«Мифы Древней Греции», «Русалочку и другие сказки» Ганса Христиана Андерсена, антологию из трех книг «Хроник Нарнии» и еще пару томов — все, что смогла вместить в маленький фиолетовый ранец, с которым она пришла в старый дом. Она дождалась, пока Мейсоны уснут, а затем спустилась в библиотеку и распахнула в ночь боковую дверь.

Не лучший план, но, если Эдди расскажет о ней кому-нибудь еще, он наверняка упомянет и об ее уходе.

На следующее утро мистер Ник влетел к мальчикам еще до будильника. Он орал на весь дом, пытаясь выяснить, кто в последний раз пользовался той дверью. Кто оставил ее открытой. Кто напустил комаров. Из-за кого на журнальном столике восседала чертова жаба. Да кто угодно мог проходить по дамбе, спуститься во двор и войти прямо в дом. Прямо к ним! Быть взрослым — значит быть ответственным, а быть ответственным — значит закрывать за собой проклятые двери.

В голосе мистера Ника звучал страх. Элиза поняла: он надеялся, что это был один из его парней. Мысль о том, что кто-то посторонний открывает двери и бродит по спящему дому… Пусть уж лучше это будет результатом халатности кого-то из домочадцев.

— Если бы я выходил через нее, — безапелляционно заявил Маршалл, — то, уж наверное, не забыл бы закрыть.

Эдди, однако, промолчал.

— Зачем ты вообще трогал эту дверь? — тут же сделал выводы мистер Ник.

Элиза слушала, прижавшись ухом к полу чердака. Она практически видела, как Эдди, все еще в постели, пытается сообразить, что происходит.

Эдди никак не отреагировал на гнев отца. Как обычно по воскресеньям, Мейсоны собирались в церковь. Эдди вышел во двор, тыльной стороной руки отряхнул ботинки и только после этого забрался на заднее сиденье и закрыл дверь. Кем бы Эдди ее ни считал, остальных он в свои умозаключения посвящать не захотел. Вероятно, она была для него чем-то необъяснимым.

Хватит ли этого? Продолжит ли он прислушиваться?

Услышит ли?

И тогда Элиза поняла, почему делала все это. Что-то медленно росло внутри нее. Что-то, жаждущее быть услышанным.

Но теперь она знала. Теперь Элиза могла бороться.

Невидимка

Девочки едят трижды в день. Элиза в этом не нуждалась. Ей вполне хватало двух раз: завтрак наступал сразу после отбытия Мейсонов в школу и на работу, а ужин проходил на чердаке — что-нибудь холодное, что не пахнет и не испортится в течение дня, например, сухие хлопья или печеные бобы в вакуумном пакете. В обеденное время кто-то мог уже вернуться домой. Слишком рискованно. Ее расписание изменилось: теперь дневной лимит пребывания вне стен часы оглашали не пением кардинала, а уханьем виргинского филина. Это некогда торжественное объявление полудня теперь звучало зловеще и угрожающе.

Девочки ходят по дому, занимают место в пространстве. Они передвигаются по собственной прихоти: туда, где горит свет, туда, откуда доносятся голоса. Она перестала скитаться по дому как раньше. Прогулки вне стен, по комнатам, когда кто-то был дома, были всего лишь бесполезной причудой. Раньше она поддавалась этому желанию. Поддавалась естественным чувствам маленькой девочки. Но Элиза больше не была маленькой девочкой.

Где-то внизу, под ней, бродили по дому Мейсоны. Они свободно ходили — а она часами лежала на спине. День за днем. Немножко поворочаться — вот и вся роскошь, что ей осталась.

Едва существующей. Вовсе не живой. Способной разве что дышать.

2

Форум

Я как-то возвращалась с работы, и, когда заворачивала на подъездную дорожку, видела, как наверху погас свет. Я абсолютно уверена. Мой муж считает, что я выдумываю. С ним об этом говорить бесполезно. Я не знаю, что делать. Можно и к мозгоправу — но мне не диагноз нужен и тем более не Пролоксин.

Иногда я слышу, как стучат отопительные трубы. И это не из-за нагревания металла и всяких подобных штук. Звук другой. Как… Воздуховоды, конечно, маловаты для такого, но не могу отделаться от ощущения, будто кто-то ползет по ним на четвереньках. И вот я сижу читаю книгу, а у меня мурашки по всему телу: так и чувствую, что кто-то наблюдает за мной через щели в вентиляционном отверстии.

Ни минуты покоя — ни днем, ни ночью. Я уже все испробовал. Тону в этом. Как вы все справляетесь в одиночку?

А может кто-нибудь зайти посмотреть?

я тоже такие звуки слышал. у вас из вещей что-то пропадало? еда из буфета там? или из холодоса?

В последнее время просто пытаюсь выкинуть их из головы. Представляю, что в доме прячутся не незнакомцы, а кто-то из своих. Те, кого я потеряла. Это непросто, но вроде бы помогает.


ТЕМА: Я тоже их слышу
Я знаю, как трудно найти того, кто поверит. Не так-то просто показать страх. Детский страх. Страх темноты. Страх того, что в ней прячется.
Осторожнее выбирай тех, кому рассказываешь. Люди могут решить, что это паранойя — твое беспокойство.
Лучше притворяйся.
Черт возьми, можешь себе представить? Они уверены, будто мы выдумываем. Меня это просто из себя выводит!
Но какая разница, что они там говорят. Мы-то видим их следы. Мы слышим, как они топают и скачут повсюду. Это первое, что мы слышим, просыпаясь. Слышим, пока солнце ползет к зениту. Слышим в разгар дня и во тьме ночи.
Знаешь, я замечаю их следы даже в других домах. Иду по дороге и вижу горящий на первом этаже свет. Или работающий телевизор — а подъездная дорожка пуста. Или еще что-нибудь. Не всегда явное. Но указывающее на их присутствие. Иногда я торможу на обочине. Глушу мотор и наблюдаю. Интересно, они тоже смотрят на меня из-за штор? Да как вообще можно не замечать этого? Иногда я даже выхожу из фургона. Обхожу дом — настолько, насколько могу. Заглядываю во все окна. Во все щели, которые нахожу.
Однажды это случится. Слегка приоткроется дверца шкафа. Мелькнет чья-то шевелюра. Или они зайдут в комнату, потягиваясь и разминая тощие руки и ноги.
Ищи.
А когда наконец найдешь, выволакивай их. Мужчину, женщину или ребенка — не важно. Хватай за щиколотки, за волосы. Подомни под себя, вцепись в них со всей силы. И радуйся. Радуйся, что нашел.
Однажды они и мне попадутся. Как же я хочу посмотреть им в глаза. Я буду держать их крепко, не дам отвернуться. Пусть поймут, что я знал. Все это время знал. Что от меня им не спрятаться.
Я всегда к твоим услугам.
Дай мне знать, когда найдешь. Я хочу помочь. Мне нужно это. Нужно увидеть.
Дж. Т.


Сезон термитов

Это началось вечером в День матери, вскоре после того, как Мейсоны, поужинав в центре города, вернулись домой. Зашуршал гравий подъездной дорожки. По плиточному полу прихожей прошелестели шаги. Мейсоны расползлись по комнатам, как пчелы по сотам. Зажегся свет. Сквозь окна он просачивался на лужайку, кишащую насекомыми, и испещрял ее тонкими черными тенями травинок.

Отец Эдди отправился на кухню и налил пару бокалов вина. Мама свернулась калачиком перед телевизором и включила записанную серию «Западного крыла» — они пропустили ее на этой неделе, пока заканчивали ремонтные работы в гостевой спальне. Не успел Маршалл оказаться наверху, как пол под ним заходил ходуном. По дрожанию потолка столовой можно было предположить, что он выполнял отжимания с хлопками — припал к полу собственной спальни и, не без труда, отталкивался ровно настолько, чтобы успеть хлопнуть в ладоши.

Бах.

Как, должно быть, вздулись вены на его мощных предплечьях. А окно, наверное, как обычно, открыто для проветривания.

Бах.

А может, он прыгал?

Эдди сидел за столом на своем месте, щурясь от света маленькой дребезжащей люстры. Он слышал ее: как поскрипывала цепь под натиском разминающегося Маршалла, как мягко жужжала каждая лампочка — будто оса, пойманная в ловушку между оконными стеклами. Он слышал ее — по крайней мере, ему казалось, что слышал, — лучше, чем звуки собственных зубов и языка, расправлявшихся с чуть теплым пловом. В соседней комнате затараторила реклама, и отец тут же нажал кнопку быстрой перемотки. Эдди почти не замечал сериал, но неизменно обращал внимание на рекламу — она всегда была чуть громче, хотя слова разобрать получалось от случая к случаю. Иногда, когда он сам смотрел телевизор, лежа на диване, на время рекламы он просто прятал голову под подушку. Ролики всегда были слишком яркими, слишком внезапными и громкими, будто кто-то пинком распахнул входную дверь, чтобы поорать на него. Он накрыл одно ухо ладонью и продолжил ковырять рис, упакованный официантом в черный пластиковый лоток.

В столовой не было окон. Этим она ему тоже нравилась. С тех пор как они переехали сюда, он наконец-то мог есть в одиночестве. Он нуждался в этом. Есть вместе со всеми значило слушать, как они жуют и причмокивают, слушать эти ужасные чавкающие звуки. Эдди не мог отделаться от картинок тонких нитей слюны между зубами, нёбом и мягкой коричневой массой пищи на языке. Не мог не замечать пушок, поблескивавший на вздымающихся подбородках. За ужином в «Брэннан’c» родители даже спрашивать его не стали — порядок был хорошо им известен: три порции здесь, одна навынос, чтобы Эдди мог поесть дома. Пока они ужинали, он просто положил голову на стол, зажав уши руками.

Столовая укрывала его. Вечернее жужжание цикад звучало здесь приглушенно, а ревущий дождь превращался в робкий шепот. Комната даже выглядела нежной. На стыке потолка и светло-зеленых стен вился плющ, нарисованный на обойном бордюре. Деревянное пианино блестело, будто его хорошенько натерли маслом, а большой дубовый сервант приютил за стеклянной дверцей белоснежные тарелки с серыми птицами по краям. Он любил столовую больше любой другой — возможно, даже больше собственной — комнаты в новом доме.

Через неделю после своего дня рождения Эдди узнал о столовой кое-что новое. Она располагалась в самом центре строения. Другие комнаты и сам дом обступили ее со всех сторон. Возможно, раньше объятия этих стен показались бы ему утешающими, обволакивающими, как теплое, тяжелое одеяло на груди. Но теперь… Они стали удушающими.

Эдди ел и, по привычке, прислушивался. Он не мог не обращать внимания на то, как лопасти вентилятора в гостиной швыряют умирающие, полусдутые воздушные шарики о стены; не мог перестать вслушиваться в окружившие столовую комнаты — будто в любой момент кто-то незнакомый мог появиться в дверном проеме. Он вслушивался в самое сердце дома. Он слышал столько всего — но не их. Не насекомых. В ту ночь они всем скопом покинули приютившую их на лужайке траву и взмыли вверх, к медовому электрическому свету окон. Уже позже, лежа в постели, Эдди пытался понять, как он мог пропустить этот звук — трепет пары тысяч маленьких, позолоченных светом крыльев об оконное стекло. Он так хорошо представил их жужжание, что пришлось напомнить себе: это лишь разыгравшееся воображение, в действительности он ничего не слышал.

— Термиты! — возвестила мама из гостиной.

— О нет, — отозвался отец и ударил ладонью по кожаному креслу. — Черт! Они уже здесь, отлично…

— Мальчики, выключите свет! — крикнула мама.

Кто-то из родителей, сшибая мебель, прошел по гостиной, и свет за дверью погас. Папа высунулся из проема, сдвинул очки на переносицу, протянул руку и, не извиняясь, щелкнул по выключателю в столовой, отправляя Эдди и остатки его трапезы в темноту.

— Маршалл, погаси наверху свет!

Эдди перегнулся через стол и увидел на фоне тускло мерцающего голубым экрана телевизора силуэты родителей. Они пересеклись и разбежались по разным комнатам. По лестнице прогремели шаги отца.

Эдди моргнул. Он отодвинул стул, выбрался из-за стола и стал на ощупь прокладывать себе путь в гостиную. Рукой он нашел угол пианино, а затем добрался и до дверного косяка. Прежде чем покинуть комнату, кто-то родителей нажал на пульте от видеоплеера кнопку «стоп». По экрану телевизора ползло маленькое насекомое. Их привлекало даже это голубое свечение. Эдди поднес лицо так близко к экрану, что по щекам поползло статическое электричество. А по телевизору — еще два жучка.

На втором этаже папа ругался с Маршаллом из-за окна.

— Серьезно? Да как можно было не заметить? Оно же нараспашку! Они просто-таки втекают сюда!

В окно Маршалла. Разминаясь, брат всегда открывал его и включал свет. С роем термитов семья сталкивалась не впервые. Они уже имели с этими насекомыми дело, когда жили в старом доме на северном берегу: в тот раз Эдди оставил приоткрытым окно в своей комнате и проснулся посреди ночи от щекотки и зуда — на руках и ногах он обнаружил с полдюжины жуков. Он полагал, что их привлекло тепло его тела. К счастью, этим вечером в спальне Эдди было темно. Если только кто-то не включил свет. Не Маршалл. Кто-то другой — пока их не было дома.

Надо вспомнить, не горел ли в окне свет, когда он выходил из машины и шел по подъездной дорожке? Эдди покачал головой, стараясь вытряхнуть из нее эту мысль, поправил подушки на диване и сел. Света в комнате не было. И нечего об этом думать.

Насекомых запустил не он, а значит, от отца не влетит. Недавно, после того как боковая дверь в библиотеке осталась открытой на ночь, папа отменил его уроки игры на фортепиано, сказав, что вернуться к ним Эдди сможет, только когда начнет вести себя, как и подобает взрослому человеку. Просить их обратно Эдди, конечно же, не собирался — они никогда ему не нравились. Он терпел их только ради родителей. Казалось, они были очень воодушевлены его занятиями. Вероятно, папа подозревал, что на музыку Эдди было наплевать, и просто использовал открытую дверь как предлог, чтобы положить им конец. Эдди не был в этом уверен. Откуда ему было знать? Иногда он вообще не понимал, почему кто-то что-то делает.

В гостиную вплыл мамин силуэт. Она перегнулась прямо через сидящего на диване Эдди, задев его волосы краем рубашки, и задернула занавески. На его глазах мамина тень обрела профиль — она ощупывала мебель в поисках пульта. Наконец, отыскав его на старом пуфике, она выключила телевизор. Его пронзительное, не прекращавшееся даже на паузе жужжание — почти ультразвуковое, не заметное остальным, — смолкло. Эдди закрыл глаза. Снова открыл их — никакой разницы. Мама уже ушла, а он ждал, пока глаза привыкнут к темноте.

Он вдруг подумал, что дом какой-то… пористый. Удивительно пористый. Все эти трещины под плохо подогнанными дверьми и по краю старых оконных рам. Дыры в фундаменте. С потолка капает дождевая вода, а по линолеуму бегают насекомые — почти как на улице. Эдди растянулся на диване и щурился, пока не смог разглядеть под потолком вращающиеся лопасти вентилятора. Родители все еще носились по дому, высматривая ускользнувшие от них ранее зажженные лампочки. Часы в прихожей пробили четверть часа.

Стены не разрезают дом на куски — они всего лишь вырастают посреди одного и того же здания. Сколько жуков успело обосноваться в доме? В углу над ванной уже несколько месяцев сидел паук — чем-то же он питался. Может быть, эти создания просто умели так хорошо прятаться, что догадаться об их присутствии было почти невозможно?

Что еще скрывают стены этого дома?

Неправильный вопрос.

Кого они скрывали?

Хватит. Все кончено. Оно ушло. Наполовину выдуманное. Может быть, на большую половину. Или даже и вовсе существовавшее только в его воображении. Ушло.

— Я уже и думать про тебя забыл, — вслух поделился Эдди с пустой комнатой.

Ночная прогулка

Позже той же ночью, когда насекомые уже перестали роиться по дому, Эдди показалось, что по его телу мельтешат тонкие ниточки муравьиных лапок. Он включил лампу и осмотрел себя — по коже ничего не ползало. Дверь в ванную была закрыта, а щель под ней — заткнута полотенцем. Термиты, влетевшие через окно Маршалла, не должны были проникнуть в его комнату. Эдди выбрался из постели и вышел в коридор. Просто игры разума. Мама всегда говорила: прогулка разгоняет приснившийся кошмар.

В коридоре Эдди склонился над массивным подоконником и устроил подбородок на скрещенных руках. Он вдохнул, и ноздри защекотало от пыли. Меж деревьев пробивался свет большого и яркого лунного фонаря. И почему люди видят на этом белом диске лицо? Эдди мог различить глазницы — луна была просто усыпана ими, — но рта там в помине не было.

— Кто здесь? — прошипел его брат из дверного проема гостевой спальни. — Это ты, Эдди?

— Я.

Эдди услышал шорох потревоженных простыней и заглянул в дверной проем. Во мраке он рассмотрел фигуру брата — Маршалл сидел на кровати и потирал лицо.

— Что я тебе говорил о ночных прогулках? Какого хрена ты там делаешь?

— Я… — Эдди не хотел признаваться в кошмаре. Маршалл только посмеется над ним. — Просто смотрел, — наконец нашелся он.

— Что? В смысле ты «смотрел»? — Маршалл встряхнул головой. — Хотя мне без разницы. Кончай тут отираться и иди спать.

— Хорошо, — не стал спорить Эдди.

— Серьезно, еще раз так меня напугаешь — получишь под дых.

— Хорошо.

Маршалл с головой залез под одеяло, а Эдди послушно вернулся в свою комнату и запер дверь. В спальне он замер и прислушался. Он знал, что не сможет заснуть, пока не проверит. Это уже стало привычным ритуалом — с самого дня рождения. С того вечера, когда он разложил Лего по пластиковым контейнерам и отнес их на чердак. Когда пересчитал книги на полках, желая убедиться, что все они на месте.

Эдди опустился на колено и заглянул под кровать. Потом — за мягкое кресло. Раздвинул одежду в шкафу.

Ничего. Эдди залез в кровать и выключил лампу.

Заботы несуществующей девочки

Элиза сидела за кухонным столом перед миской овсянки с изюмом. У Мейсонов закончилось молоко, поэтому кашу пришлось есть сухой, предварительно выудив пальцами весь изюм и сложив его на салфетку рядом с миской. Остались только сухие коричневые хлопья. Ужасный завтрак.

Сегодня утром кто-то из Мейсонов пролил на стол апельсиновый сок. Маленькая желтоватая лужица медленно впитывалась в деревянную поверхность стола прямо рядом с салфеткой. Печально. Скорее всего, уже к полудню жидкость окрасит древесину в коричневато-серый цвет — вероятно, навсегда — и вздыбится маленькими влажными сморщенными шрамами.

Не ее проблемы.

Возможно, раньше она бы потрудилась сдвинуть салфетку на четыре дюйма и вытереть пролитый сок. Искоренить беспорядок в зачаточном состоянии без ведома Мейсонов. Уберечь простофилю, который не заметил расплескавшегося сока, от гнева миссис Лоры. Теперь это ее не заботило. Несуществующие девочки не прибираются за настоящими людьми.

Тревоги элизы в произвольном порядке

1. Она страшно не выспалась.

Последние часы прошлого вечера, когда дом наводнили термиты, Элиза провела в кромешной тьме чердака — боясь привлечь насекомых, она не включала даже маленький фонарик для чтения. Она просидела в темноте несколько часов — пока внизу не зачирикали скворцы. Обычно их пение знаменовало для Элизы наступление ночи. В конце концов, скука и ожидание стали невыносимыми. Она никак не могла отогнать от себя тревожные мысли о темном облаке насекомых над ее головой и включила фонарик, чтобы посмотреть. Слава богу, под потолком не плескались волны термитов. Правда, дюжина жуков ползала по полу под окном. По подоконнику были рассыпаны их прозрачные, словно бумажные крылья. В свете фонарика лишенные зрачков красные глаза муравьев казались маленькими каплями крови. Элиза не знала, что хуже: оставить их в живых, чтобы они всю ночь сновали над ней и хозяйничали на чердаке, или раздавить и обзавестись жучиными кишками на пятках. В конечном счете она решила раздавить половину, обеспечив себя издержками обоих вариантов.



2. И отвратительно позавтракала.

От этого она отказываться не собиралась. Завтрак — нормальный завтрак — всегда был ее любимой трапезой. Жареные яйца, залитые сиропом блинчики, печенья с маслом, горячие каши, тосты с виноградным джемом, бекон с зажаристыми краями, каким он получался у папы. Дети не должны есть овсянку с изюмом на завтрак, особенно без молока. Элиза боролась с желанием подойти к висящему на холодильнике отрывному списку продуктов миссис Лоры и прямо под заказанными ее мужем и сыновьями бананами и спагетти огромными буквами приписать: «ВКУСНЫЕ ХЛОПЬЯ, ПОЖАЛУЙСТА». Правда. Можно даже не сладкие. Только не овсянку с изюмом.



3. Сегодня был будний день.

Раньше она их любила. Будни дарили ей одинокие утренние часы в доме. Но теперь полдень обрушивался на нее, будто не предвещающий ничего хорошего прогноз погоды. Едва заслышав певчие часы, она бросала книгу или телевизор и неслась в прихожую — проверить время. Убедиться, что только что грянувшее гусиное гоготание не было устрашающим клекотом внезапно охрипшего кардинала. Будни обросли ограничениями. Со дня рождения не-будем-показывать-пальцем-какого мальчика Элиза коротала их

на чердаке,

в бельевой шахте,

в стенах,

поминутно каменела в самых неудобных позах, настолько тихая, насколько это вообще было возможно. Так было безопаснее. Только так она могла быть уверена, что Эдди не догадается о ее хитром маневре. Не догадается, что она по-прежнему здесь, по-прежнему слышит из своего закутка на чердаке поскрипывание кровати, когда он ложится и встает, ворчание неповоротливых ящиков комода при открывании и закрывании. Что время от времени она по-прежнему наблюдает за ним, расхаживающим туда-сюда между ивой и дубом в той части двора, где, как ему казалось, его никто не видит. Лишь сейчас, подумав об этом, она сообразила, как опасно было высовываться, ведь если

она видела его, то…

он мог видеть ее.

А значит, она продолжала совершать ошибки. Следовало сбавить обороты, стать еще более невидимой, еще более тихой, чем раньше. Пора было понять: безопасного времени не было. Ее времени не было. У нее отняли даже ночь. Вчера под покровом тьмы она попыталась прокрасться в ванную на первом этаже — ей очень хотелось смыть со стоп останки мертвых насекомых. Маршалл, ночующий в гостевой спальне, перевернулся и стал щуриться в сторону Элизы, страшно ее напугав. Она прижалась к стене рядом с дверным косяком. Сердце билось очень громко, стучало прямо в ушах. И тогда Маршалл позвал ее:

— Эдди? Это ты?

— Кто это?

— Кто здесь?

Так она и простояла там почти полчаса, прижавшись к стене, не двигаясь, пока не убедилась, что Маршалл списал все на свое воображение и снова заснул. Наконец-то.



4. Весна подходила к концу — а трудности только начинались.

Скоро Эдди и Маршаллу не надо будет ходить в школу. Они станут проводить куда больше времени дома — возможно, будут здесь целыми днями. Вдобавок позавчера, вернувшись с автомойки, Маршалл сообщил, что уволился, потому что менеджер относился к нему как к ребенку. В голосе мистера Ника, донесшемся из гостевой спальни, так и читалось недоверие — Элиза его разделяла. Маршалл будет дома все лето? Каждый день? Насколько она понимала, ни у одного из мальчиков не было друзей, с которыми они могли бы проводить много времени. Оба будут здесь, и Элизе придется ограничить себя еще больше — куда больше. Изменить распорядок дня. Приспособиться, сжаться.

Найти другое время для:

Завтрака.

Уборной.

Зарядки.

Перемещений.

Дыхания.

Для всего того, что именуется жизнью.



5. И если бы только это…

Всевышний господь, всеведущий Один, милосердные боги — покровители несуществующих девочек и всего спрятанного, потерянного и застрявшего черт-те где в чужом подполье где-то в чьем-то чужом-ползании-пространстве, почему по шее Элизы разливалась пульсирующая боль? Беспрерывная, грузная, она ползала от затылка до самого плеча. Конечно, глупо ожидать иного, ночуя под половицами чердака со скомканной толстовкой вместо подушки. Но почему именно сегодня?

— Как может болеть несуществующая шея? — пробормотала Элиза, растирая сведенные мышцы двумя пальцами. — Просто смирись, подруга.

Такая скучная жизнь

Элиза вымыла миску в кухонной раковине, вытерла ее полотенцем для рук и поставила обратно в шкаф. Она достала из буфета одну из витаминок Эдди и принялась разжевывать ее, глядя в окно через сад миссис Лоры, через деревья на заднем дворе и через раскинувшееся за ним поле на голубой дом мисс Ванды на самой опушке леса. Элиза наблюдала за маленьким мальчиком, которого расстояние сделало и вовсе крошечным. Он появился из-за кустов, пересек соседский двор, залез на сиденье газонокосилки, стоявшей почти вплотную к дому, и, встав на него, уткнулся головой в темное окно, заслонив лицо руками. Затем он открыл створку и нырком протиснулся внутрь, извиваясь и размахивая ногами в воздухе.

Не впускают. Элиза вздохнула и покачала головой. Знакомое чувство. Ее тоже не впускали, хотя она и находилась внутри. Вероятно, мальчик — не старше второго-третьего класса на вид — приходился старой мисс Ванде кем-то вроде племянника и явился навестить ее с утра пораньше.

Элиза зевнула и выгнула спину в попытке расслабить напряженные мышцы. Она не могла припомнить, бывало ли ей когда-нибудь так же больно. А может, боль не прекращалась с самого ее возвращения домой? Не в этом ли заключалось взросление? Чем старше — тем мучительнее? Надо бы не забыть наведаться в библиотеку и свериться с карандашными отметками на одной из книжных полок — так родители замеряли ее рост. Эти черточки давно не вызывали у Элизы былой гордости.

Если бы Элиза не бросила школу, осенью она перешла бы в пятый класс. Возможно, когда-то эта мысль привела бы ее в восторг. Возможно, раньше ей не терпелось вырасти. Возможно. Но теперь пойти в пятый класс значило стать слишком взрослой. Неуклюжей, неуместной. Как такая большая девочка будет передвигаться по тесным артериям дома? Где поместится? Как сможет существовать?

Она вздохнула, не отрывая взгляда от ползущих по саду теней облаков. Земля над посаженными вчера миссис Лорой семенами дыни и арбуза все еще темнела влагой. Листья подрагивали на ветру столь неслаженно, будто двигались исключительно по собственному разумению.

Элиза ткнулась носом в толстое оконное стекло и тут же — аккуратнее — принялась затирать расплывшееся пятнышко подолом рубашки. Как же Элизе этого не хватало. Наружности. Самых простых прогулок по улице.

Но вернуться даже после недолгого отсутствия значило толкнуть дверь и обнаружить сползшие тени. Вдохнуть вдруг сделавшиеся непривычными запахи дома: стирки, свечей, еды, плесени. Нарваться на передвинутые вещи, доставленную почту, чужую обувь у двери. Оставить дом, как ни крути, значило вернуться в него на правах гостя. Каждая минута отсутствия все больше отчуждала бы ее от этих стен, а стены — от нее.

Элиза уже знала, что это такое — почувствовать себя чужой. Вернувшись домой в декабре, она обнаружила мебель Мейсонов на том самом месте, где когда-то стояли вещи ее родителей. В розетки были воткнуты освежители воздуха с резким запахом апельсина. Деревянный пол успел нажить новые царапины. Застрявшие в сливных отверстиях душа волосы были на несколько оттенков темнее, чем у нее или ее родителей.

Кто бы хотел пережить такое вновь?

Точно не Элиза. Быть здесь значило быть внутри.

И она продержится столько, сколько потребуется. Как говорил папа, во что бы то ни стало. До самого конца.

Солнце вырвалось из заоблачного плена, и улица засветилась насыщенно-зелёным — Элиза заморгала, но глаза просто отказывались привыкать к этой яркости. Даже в своем посмертии — за сомкнутыми веками — цвет искрил красно-желтыми всполохами и восставал, стоило их открыть. Краски дрожащих на ветру последних весенних дней еще не успели потухнуть перед взором, когда Элиза обернулась и вгляделась в распахнутые объятия комнаты, казавшейся сейчас особенно серой.

Вот, где она была заперта. Там, где в лучах солнца вспыхивала разве что пыль, тонущая в воздухе облаком мертвых серых мошек. И то, видна она была только в прорезавшемся через окно столбе света.

Гости с болот

Река по другую сторону дамбы поднялась.

В северных штатах снег таял долгими месяцами. Тонкими струйками он стекал в полуобледеневшие ручьи, разбухающие под его напором, уносящиеся подальше — скатываться вниз по склонам, денно и нощно петлять меж камней по песку и мягкой грязи до самой Миссисипи. Каждую весну бурая река раздувалась до тех пор, пока не упиралась в пограничные дамбы, проглатывая тонкую полосу отведенных ей для затопления земель и укладываясь в изножье тощих кипарисов.

Остужающее дыхание вечера пробудило зеленых речных лягушек и южных жаб величиной с человеческий кулак. Они высунулись из воды, короткими прыжками прочавкали по бетонному склону дамбы, вскарабкались на вершину, нырнули в траву и пошлепали через дорогу во двор Мейсонов.

Солнце уже село, но Эдди продолжал вышагивать по им же протоптанной тропе между ивой и дубом. Двенадцать с половиной шагов от корня до корня. Туда-обратно — двадцать пять. Пройтись так четыре раза — вот уже и сотня. На нем были резиновые сапоги до колен — подарок на прошлое Рождество. Он надевал их каждый день, когда выходил погулять на задний двор, несмотря на то, что они были уже не по размеру и надавливали пальцы. Натягивать и снимать сапоги тоже стало ой как непросто. Все менялось со временем.

Эдди подкорректировал скорость шага так, чтобы не наступить на жабу, возникшую посреди его заплывшей грязью тропы. По морщинистому корню — прямо там, куда он собирался встать, чтобы развернуться, ползла ящерка сцинк. Трудно было сосредоточиться на собственных мыслях, когда мир под ногами кишел извивающейся жизнью.

— Эдди! — Это был голос брата. — Ты тут еще? Мама сказала идти домой.

Задняя дверь захлопнулась.

Темнело. Эдди бродил по двору с тех самых пор, как вернулся из школы. Считал шаги и воображал себя рыцарем. Раскинувшееся позади поле заросло желтым чертополохом, стебли которого превратились в шипастых существ, в его врагов. Они наблюдали за Эдди из высокой травы и строили планы по захвату его замка, а он расхаживал взад-вперёд и продумывал оборону. Он знал, что пора бы уже вырасти из этих фантазий. К домашней работе он не притронулся, но в конце учебного года ее было не так много. Эдди поднял взгляд на посеревший в сумерках дом. В окне кабинета проплыла фигура отца. Зажглась лампа. Надо было идти домой. Эдди осознал, что избегал этого.

— Поторапливайся, черт тебя подери! — Снова брат. — Она не отстает, так что тащи свою задницу внутрь!

Поле позади него зашуршало травой. По двору заметались тени. Открывая сетчатую дверь, он заметил запутавшуюся в ней ящерицу. Ее конечности неестественно изогнулись, а желтые глаза почти вылезли из орбит. Кожа высохла до темно-коричневого цвета. Он не мог понять, мертва ли была уставившаяся на него ящерица.

Предвестие конца света

Элиза сидела на кухонной стойке, доедая остатки овсянки с изюмом. Белка на лужайке за окном усердно чистила мордочку лапками и вдруг замерла, будто занервничала, почувствовав чье-то движение.

Кошка?

Вытянув шею, Элиза оглядела притулившиеся к дому кусты азалии и заросли офиопогона, обступившие гараж, — никаких признаков трехцветки. Она не появлялась уже не первую неделю. Элиза даже нарушила давний собственный завет оставить кошку в покое — и отправилась искать ее под домом. Она была почти уверена, что, увенчайся эта затея успехом, животное пришло бы в ярость. Выгнув спину, кошка замахнулась бы на нее лапой и зарычала бы, как рычал тогда Эдди. Но ничего подобного не произошло — логово пустовало. Была кошка — и вот уже нет.

Элиза сжала между большим и указательным пальцами изюминку и раздавила ее. Дни пересыпались друг в друга сухими хлопьями. Такие же блеклые и однообразные. Компанию ей составляла только белка. И овсянка.

Всемогущий Один! Очередной мучительно долгий день.

Иногда ей хотелось прокрутить день, как видеозапись. Свернуться в своем укромном уголке и дремать, пока тени переползают справа налево по сосновым половицам чердака, остужая только согревшиеся под солнцем доски над ее убежищем. Но каким бы легким и приятным это ни казалось, она понимала: мало что может быть более рискованным. За отказ от еды, воды и уборной придется поплатиться чуть позже — естественные потребности непременно настигнут ее, когда Мейсоны будут дома. Две ночи назад ей приснилось, что она — скелет под половицами, неподвижно лежит и наблюдает, как до щепки выгнивает крыша, обнажая беснующиеся в диком ночном танце звезды. И во сне ей чертовски, пугающе это нравилось.

Нет, Элиза не могла позволить себе валяться и хандрить, упуская возможность подкрепиться и наполнить бутылку водой. Не могла позволить себе ослабеть или заболеть. Чтобы жить дальше — нужно заставлять себя жить дальше. И она заставляла.

Белка за окном опустила лапки и бросила на нее печальный взгляд.

В сочувствии Элиза не нуждалась. Особенно от белки.

Она спрыгнула со стола и пересыпала недоеденные отруби обратно в коробку. В кладовке она, будто по лестнице, взобралась по полкам и пристроила хлопья на место. Белка тем временем скрылась с глаз, перекочевав на ветку повыше, — но Элиза по-прежнему слышала ее ворчание. Внучатые часы окликнули Элизу скворечьим щебетом — этим утром она не спешила вставать и теперь отставала от графика. Элиза подошла к раковине и принялась мыть миску.

Еще один день — еще одна тарелка. Кран зашипел, будто барахлящий телевизор. Она прошлась желтой губкой по краям, нырнула к белому дну пиалы, насухо вытерла ее полотенцем и, напевая, водрузила на место — в шкаф. Элиза так отвлеклась, что не услышала ни скрежета провернувшейся разболтанной ручки боковой двери, ни тихой поступи, прошелестевшей по полу библиотеки и прихожей, ни прерывистых шагов по ковру гостиной.

Элиза думала о птицах — о скворцах, которых она видела примерно год назад. Их безумный гвалт разбудил ее рано утром. Самая настоящая какофония — они единогласно щебетали, прямо-таки заходились в трелях, будто сигнализация споткнувшейся о город весны. Элиза никогда не слышала, чтобы птицы так громко кричали. Мама, проходившая по коридору, заметила, что Элиза проснулась, зашла в комнату и отодвинула занавеску:

— Смотри!

Сотни иссиня-черных птиц прыгали по двору, шуршали в ветвях, копошились клювами в сложенных крыльях. Куда больше их было над кронами деревьев — небо кишело маленькими, но плотными и удивительно скоординированными пернатыми облачками. Мама сказала, что это называется мурмурацией и что она никогда не понимала, как им это удается: летать так близко и не сталкиваться друг с другом.

Вдруг Элиза почувствовала, что кто-то наблюдает за ней — воспоминания моментально погасли.

Она повернулась и увидела его.

Он стоял в дверях кухни и точно не был плодом ее воображения. Стоял, преграждая единственный выход, и смотрел прямо на нее. Он был не из Мейсонов.

— Ой, — только и сказал мальчик. — Ого…

Лазутчик

Элиза инстинктивно попыталась спрятаться. Ее колени подогнулись, и она рухнула под кухонную стойку. Как же глупо — его-то ножки кухонных стульев не скрывали. Она вскочила, распахнула ящик со столовым серебром и схватила первое попавшееся под руку оружие.

Элиза повернулась к мальчику — он отошел всего на несколько футов и теперь невозмутимо возился с маленьким радиоприемником на стойке. Он был куда младше нее.

— Эй, — обратился он к Элизе, — а как это включается?

— Отойди, — проговорила она, выставив вперёд руку с ножом для масла.

— Ладно, — пожал он плечами, не отрываясь от радио. Он включил его, пощелкал по станциям — кантри, рэп, легкий рок — и снова выключил.

— У вас такой большой дом, — добавил он и вышел в гостиную.

На несколько мгновений Элиза застыла у стола, все еще сжимая в дрожащей руке маленький нож. Когда она кинулась к двери, мальчик уже исчез — скорее всего, свернул за угол в прихожую. Элиза бросилась к кухонному окну, пытаясь охватить взглядом как можно больший кусок подъездной дорожки — никаких припаркованных машин.

Элиза скользнула за холодильник и стала прислушиваться, хмурясь до боли в бровях. Она положила ножик на пол и напряженно пыталась различить голоса — голоса взрослых. Может, это какой-нибудь друг Мейсонов, уже бывавший в доме? Или подрядчик, решивший, что ребенок подождет в доме, пока он будет работать? Ответом ей была тишина.

Неужели мальчик был совсем один? Что бы это могло значить?

И почему он выглядел так знакомо?

Элиза прокралась в гостиную, то и дело наклоняясь, чтобы заглянуть за кресло и за диван. Прижавшись спиной к стене, она из-за угла осмотрела столовую. Пусто. Настала очередь прихожей: сперва она кругом обошла высокие белые колонны, затем пригнулась и проверила лестницу. Она медленно проползла на четвереньках и заглянула в библиотеку. Вот он где!

Почесывая в затылке, мальчик изучал старый камин и полки. Его лоб застилали спутанные каштановые волосы. Синий джинсовый комбинезон выглядел обносками кого-то гораздо выше ростом. Из-под грязных штанин торчали босые ноги.

Боже, ну и ноги!

Они были покрыты толстенным слоем грязи. Казалось, она сначала обсохла и потрескалась на его коже, а затем была вымазана свежей влажной жижей прямо поверх. Мальчик отшагнул и повернулся к ней, оставив на полированных половицах пару новых отпечатков.

— Ну ты и проныра, — удивился он. — Я тебя даже не заметил.

Элиза взвизгнула, вскочила на ноги и нырнула за колонны в прихожей. Нужно было сбежать от него — нужно было спрятаться. Она выглянула из-за колонны — он стоял все там же и смотрел прямо на нее.

— Привет.

— Уходи!

Элиза бросилась через гостиную на кухню и покрутилась на месте — комната казалась распахнутой настежь, ослепительно открытой. Она метнулась в кладовку, закрылась и, крепко ухватив дверную ручку, уперлась ногами в косяк. Дверь придется придерживать — наверняка мальчик слышал, как она захлопнулась. Тень в щели под дверью не заставила долго себя ждать.

— Отстань от меня! — крикнула Элиза.

— Что ты там делаешь?

— Что тебе от меня надо?

Дверная ручка заворочалась в ее руках.

— Почему ты вообще туда пошла?

Неожиданно для самой себя Элиза оскорбилась — оскорбилась так, что паника на мгновение отступила. Почему бы, собственно, ей сюда не пойти?

Ручка двери продолжала слабо вырываться из рук.

— Ты вообще кто? — спросила Элиза. — С кем ты пришел?

Нужно было узнать, есть ли в доме кто-то еще, кто-то старше — или мальчик и вправду был один. Она стояла прямо под небольшим люком, ведущим в спасительное межстенье. Один громкий звук, один тяжелый шаг по ту сторону двери — и она вскарабкается по полкам и сбежит.

— Ни с кем, — отозвался мальчик.

— Ты один?

— Нет, — ответил он. — Не один.

Сердце Элизы екнуло.

Но мальчик добавил:

— Ты же здесь.

Да что с ним не так? Мысль открыть дверь и толкнуть его в грудь казалась все более привлекательной.

Но вместо этого Элиза спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Мальчик по ту сторону двери заколебался. Она представила, как он, ссутулившись, ковыряет дверную ручку. Припомнив его странную стрижку под горшок, она вдруг поняла, почему он показался ей знакомым.

— Погоди, — задумчиво протянула Элиза. — Это ведь ты пару дней назад влез в окно мисс Ванды.

— Ты видела меня?

— Что ты делаешь в моем доме? Хочешь обворовать?

Мальчик что-то пробормотал.

— Чего?

— Нет.

— Как ты вошел? — продолжила допрос Элиза.

— Было не заперто.

— Врешь!

Она всегда следила за дверьми, пока Мейсонов не было. Запертые двери означали, что никто из них не бродит втихаря во дворе.

— Боковая дверь была открыта.

Боковая дверь? Кем бы ни был этот ребенок, в дом он попал тем же путем, что и она несколько месяцев назад. Чертов сломанный замок! Она задумалась, сколько чужаков за все эти годы успело пробраться в дом через библиотечную дверь.

— Ну, ты выйдешь или нет? — поинтересовался мальчик.

— Нет!

— Ну, — последовал ответ, — как хочешь.

Тень отступила от просвета под дверью кладовой. Элиза ждала, все так же крепко вцепившись в ручку. Она не могла различить ни шагов, ни скрипа или хлопка входной двери — расслышать что-либо в кладовке было довольно трудно. В ушах у нее звенел собственный безмолвный крик. Она так сжимала дверную ручку, что пальцы начало сводить и покалывать. Спустя какое-то время она наконец почувствовала себя в безопасности и вышла на кухню.

Закрыть ворота

Входная дверь в прихожей была закрыта, как и боковая в библиотеке. Элиза огляделась в поисках чего-нибудь, что можно было бы поставить перед библиотечной дверью в качестве баррикады. Наконец-то она была одна — и хотелось знать, что так оно и останется. Не впускать его. Не впускать никого, кто решит проникнуть в дом этим путем. Подпереть чем-нибудь дверь и не забыть убрать это сооружение к возвращению Мейсонов — сейчас это казалось совершенно необходимым. Еще одна дырявая стена, которую нужно залатать.

Она ухватилась за журнальный столик и потащила его к двери, стараясь не поцарапать деревянное покрытие. Оглядев безмолвную комнату, она осознала, что не чувствует себя одинокой. Корешки ютившихся на полке книг следили за ней печатными глазами. Благодушно ухмылялись фотографии.

И тут она услышала их. Шаги, доносившиеся сверху. Она была не одна — мальчик все еще бродил по дому.

Тактика

Элиза боролась с желанием броситься наверх, сжать маленькие ладошки в маленькие кулачки и повторить мальчику свое требование:

— Уходи!

Он был немного толстоват в талии, но ростом не выше нее. У Элизы были все шансы.

Нет, сначала нужно успокоиться. И подумать. Желательно головой.

Можно было спрятаться. Затаиться в глубоком застенье. Наплевать на все, что происходит, и в особенности — на мальчика. Пусть Мейсоны сами разбираются. Девочка из Стен схоронится в безопасности. И не станет наживать себе проблем, которых может избежать.

Но что он делал там наверху? Трогал вещи? Двигал их? Мелькнула неприятная мысль: а если мальчик устроит беспорядок и смоется до возвращения Мейсонов? А если Элиза позволит ему делать с домом что пожелается, и, увидев результат, Эдди подумает на нее? Нехорошо. Кто знает, не станет ли это последней каплей и не расскажет ли он о ней остальным. Такого она допустить не могла. Вот же глупый мальчишка — тот, что наверху! Теперь до прихода Мейсонов ей нужно будет успеть устранить весь беспорядок, который он устроит.

Но тут Элиза вспомнила: следы. Эти его грязные ноги! Ей придется найти все отпечатки, проверить каждый уголок, куда он мог наступить, и все, к чему он мог прикоснуться. Руки у него, наверное, тоже были грязными.

Наверху что-то упало и покатилось по полу.

Или, быть может, не стоило утруждать себя уборкой? Но что тогда? Надеяться, что Мейсоны застанут его здесь? Вернутся домой, увидят его, погонятся, поймают — и Эдди смекнет, что вот он, его незваный гость. Может сработать. Вероятно, Эдди даже решит, что все это время его навещал именно он — тогда, в свой день рождения, в комнате, Эдди не обернулся на нее и не мог знать, мальчик она или девочка. Это уже было похоже на план. Но — Элиза глянула на часы в прихожей — не выйдет, Мейсонов не будет дома еще несколько часов. А позвонить в полицию, чтобы загодя поймать его, Элиза не могла.

— Здравствуйте, сэр, я хочу сообщить о нарушителе.

— Конечно, юная леди, могу я узнать, кто звонит?

— Ой, да так… другой нарушитель.

Что ж, тогда… попытаться помешать ему уйти? Сбить с ног? Заманить в ловушку или затащить в чулан? Как вообще это делается — как волочить за собой другого человека? За ворот рубашки? За волосы? Может быть, найти в гараже веревки и связать его?

Элиза понимала, что ничего из этого не выйдет. Даже если мальчик уйдет и она каким-нибудь чудом успеет расставить все по местам до возвращения Мейсонов, главная проблема никуда не денется.

Мальчик знал, что она здесь.

Лицом к лицу

Какое-то время Элизе казалось, что он прячется. Ее большой хаотичный дом мог поглотить даже гостя. Она медленно шла по коридору второго этажа, прижав руки к бокам — куда еще их было девать. Кондиционер громыхнул, оживая, и холодный воздух из вентиляционного отверстия на потолке коснулся ее волос. Родительская комната была пуста. Так же как гостевая спальня и кабинет.

Она прошла мимо двери на чердак, решив пока не проверять его. Углы ступеней старой нелакированной чердачной лестницы были забиты дохлыми насекомыми. Включить освещение можно было, только оказавшись на самом верху. Мальчик просто не смог бы подняться туда так быстро без посторонней помощи. Элиза росла здесь, и ей потребовались годы, чтобы набраться смелости. Она завернула за угол коридора, миновала бельевой шкаф и направилась к спальням мальчиков. Первой она открыла дверь комнаты Эдди.

Вся мебель была переставлена, казалось, что спальня сменила владельца. Она даже пахла по-другому — едким запахом дезодоранта, который Эдди получил на день рождения. Элизе не нужно было заходить внутрь, чтобы понять, что комната пуста. Подзор был сложен и спрятан под матрас, обнажая пространство под кроватью. Дверь шкафа была открыта, а вешалки с одеждой — раздвинуты по сторонам. Крышка корзины для грязного белья была снята и прислонена к гардеробу — видимо, Эдди хотел быть уверенным, что на дне корзины скрывается только ожидающая стирки пижама.

Элиза зашла и заглянула в ванную. За занавеской в душе никого не было. Пусто. Она направилась в комнату Маршалла — в ноздри ударил запах пота. Первым делом, она проверила пространство за дверью. Почему-то она боялась, что найдет в спальне не мальчика, а старшего брата Эдди, который притаился здесь в ожидании возможности схватить ее. Она чувствовала, как дом распахивает вокруг нее свои объятия. Ей казалось, что с каждым шагом она все больше утопает в его каменной хватке. Обыск комнаты Маршалла был таким же безрезультатным — пусто.

Элиза припомнила пройденный маршрут, размышляя, не мог ли мальчик добраться до ее стен. А вдруг все это время он шаг за шагом следовал за ней сквозь их тесную темноту? Но при повторном осмотре комнат она обнаружила его в углу кабинета. И как она не заметила мальчика сразу? Он стоял у окна, спиной к ней и крутил в руках один из компьютерных дисков мистера Ника, играясь с отражением солнечных лучей на его радужной задней поверхности. Рубашка под мышками мальчика потемнела от пота, а когда он повернулся, Элиза увидела пот и над его пухлой верхней губой.

Теперь он снова уставился на нее — и ей опять пришлось бороться с желанием развернуться и убежать.

— Нет, — пробормотала Элиза сама себе. Язык казался распухшим и присохшим к нёбу. Она осознала, что целую вечность ни с кем не разговаривала. — Где ты живешь? — поинтересовалась она. — Откуда ты пришел?

— Улица Делакруа, — ответил он. — Маленький коричневый домик — знаешь? У нас еще вольер со спасательными собаками. Это за тем полем, нужно пройти через лес. — Он указал в сторону дамбы, потом подумал — и указал на задний двор. — Кстати, мне нравится твой дом. Здесь так легко заблудиться!

Он покосился на компакт-диск, любуясь скользящими по пластику цветными бликами. Под ногтями красовались полумесяцы грязи. Он помахал диском перед ее лицом, пытаясь поделиться тем, что так его заворожило. На зеркальной поверхности остались маслянистые отпечатки пальцев.

— Я Броуди, — представился он.

От его взгляда Элизу снова пробрало это странное чувство: она уже и забыла, каково это — быть видимой. На мгновение девочка потеряла дар речи.

— Кстати, — продолжил мальчик, — а где твоя комната?

Дом с привидениями

Дом подобен дереву, а его комнаты — ветвям. Самые незначительные их колебания дрожью проходятся по каменному стволу. Дом Мейсонов должен был пустовать без хозяев, но крона его колыхалась, будто из комнаты в комнату перепархивала колибри: открывались и закрывались двери, по коридорам и ступеням то и дело барабанили чьи-то ноги, оживал телевизор, схлестывались в споре детские голоса.

— Нет, — упорствовал тонкий девичий голосок в ответ на бормотание мальчика. — Уходи.

Элиза согнала Броуди на первый этаж, плечом открыла сетчатую дверь и, уперевшись рукой в его мягкую грудь, выпроводила мальчика на ступени, спускающиеся на задний двор.

— Никому не говори обо мне.

— Хорошо, — пообещал Броуди. — Но тогда завтра я снова приду.

Элиза захлопнула сетчатую дверь.

Девочке из Стен нужна секретность. Девочка из Стен должна оставаться в одиночестве.

— Не смей возвращаться! — Вот что ей следовало сказать. Сказать так, чтобы мальчик послушался. Сказать холодно, голосом призрака. Сказать с уверенностью давно уже мертвого человека. Объявить об этом ему и всему застенному миру — и он исчезнет.

Держись от меня подальше. Ты опасен.