«Филип Нёрвиг и Курт Вад провели встречу с большим авторитетом», – прочитал он подпись к снимку.

– Вот черт побери! – не сдержался Карл и примирительно посмотрел на хозяев. – Ведь это о нем в последнее время столько говорят… Да-да, теперь я припоминаю название «Чистые линии».

На фотографии была запечатлена чуть более молодая версия Курта Вада, чем та, что он видел по телевизору днем ранее. Черные, как смоль, бакенбарды. Высокий и статный красавец в самом расцвете сил, а рядом – хрупкий человек с острыми, как бритва, складками на брюках и натянутой улыбкой; создавалось впечатление, что она редко появлялась на его лице.

– Да, это Курт Вад, – кивнула женщина.

– Сейчас он, кажется, пытается протащить «Чистые линии» в Кристиансборг?

Женщина опять кивнула.

– Да уж, он и раньше пытался. Однако теперь, кажется, ему удастся, и это ужасно, потому что он недобросовестный и властолюбивый человек с нездоровыми идеями. В любом случае, его идеи не должны получить распространения.

– Миа, ну ты ведь ничего не знаешь, – вновь вмешался Герберт.

«Какой-то он чересчур назойливый», – подумал Карл.

– Да нет, знаю, – с легким раздражением ответила Миа. – И ты прекрасно знаешь! Ты столь же пристально следил за прессой, как и я. Только вспомните, что в свое время писал Луис Петерсон, мы уже говорили на данную тему. Курт Вад вместе со своими единомышленниками на протяжении многих лет связан с жуткими делами об абортах, которые он сам называл необходимыми выскабливаниями, а также о стерилизации. И о вмешательстве в свой организм бедные женщины даже понятия не имели.

Здесь Герберт запротестовал гораздо активнее, чем можно было ожидать.

– У моей жены… ну, то есть у Миа навязчивая идея о том, что Вад виновен в исчезновении Филипа. Вы понимаете, скорбь может быть слишком…

Мёрк нахмурился и пристально поглядел на него. Между тем Миа Нёрвиг и не думала останавливаться, словно аргументы друга уже давно потеряли какую-либо силу.

– Через два года после того, как был сделан снимок, после многих тысяч часов, потраченных Филипом на «Чистые линии», они выставили его. Вот он… – она указала пальцем на Курта Вада, – лично явился сюда и исключил Филипа без малейшего предупреждения. Они утверждали, что он воспользовался доверенными ему денежными средствами, но это неправда. Они лгали, что Филип якобы злоупотребил доверием компании; он даже помыслить о таком не мог. Он просто был не очень силен в цифрах.

– Миа, я не думаю, что тебе следует настолько уверенно связывать исчезновение Филипа с Куртом Вадом и теми событиями, – заметил Герберт несколько мягче. – Думай о том, что он еще жив.

– Я больше не боюсь Курта Вада, я не раз говорила тебе! – Ее яростный выпад сопровождался вспыхнувшим на щеках румянцем, несмотря на то, что ее лицо было обильно напудрено. – Не лезь в разговор, Герберт. Позволь мне продолжить, хорошо?

Тогда он отступил. Было очевидно, что им еще предстоит беседа за закрытыми дверями.

– Герберт, а может, и вы являетесь членом «Чистых линий»? – спросил Ассад из своего угла.

Мужчина вздрогнул и предпочел не отвечать на вопрос. Карл вопросительно взглянул на коллегу, а тот показал на диплом, висящий в рамке на стене. Мёрк подошел ближе. «Почетная грамота, – было написано там. – Присуждается Филипу Нёрвигу и Герберту Сёндерскову, юридическая фирма «Нёрвиг энд Сёндерсков», за вклад в учреждение стипендии в Корсёре в 1972 году».

Сириец прищурился и осторожно кивнул на сожителя Миа Нёрвиг. Карл ответил столь же сдержанным движением головы. Прекрасное наблюдение со стороны Ассада.

– Вы также адвокат, Герберт? – спросил Карл.

– Ох, это громко сказано, – ответил мужчина. – Но когда-то работал адвокатом. Вышел на пенсию в две тысячи первом году. До этого вел судопроизводство в Верховном суде.

– И в свое время были компаньоном Филипа Нёрвига, верно?

Он глухо пробормотал:

– Да, мы превосходно сотрудничали, пока не решили разойтись в восемьдесят третьем году.

– То есть после обвинений в отношении Филипа Нёрвига и его разрыва с Куртом Вадом, насколько я могу судить, – сделал вывод Карл.

Герберт Сёндерсков нахмурился. Этот чуть сгорбленный пенсионер имел многолетний опыт отвода обвинений от своих клиентов и теперь воспользовался им для собственной защиты.

– Естественно, меня не касалось то, что там стряслось у Филипа; разрыв между нами произошел скорее из практических соображений.

– Ну да, чрезвычайно практических… В итоге вы заполучили и его жену, и его клиентуру, – сухо заметил Ассад.

Возможно, чересчур смелое утверждение.

– А на момент его исчезновения вы были хорошими друзьями? И, кстати, где вы находились, когда все произошло?

– А-а, вот куда вы теперь клоните… – Герберт Сёндерсков повернулся к Карлу. – Думаю, вам стоит предупредить вашего помощника, что за всю жизнь у меня было множество контактов с полицейскими и я отразил немало подобных шпилек и нападок. Я не обвиняемый и никогда им не был, ясно? А кроме того, в то время я был в Гренландии. Там я практиковал в течение полугода и вернулся домой, когда Филип уже пропал. Примерно через месяц. И, само собой разумеется, у меня имеются доказательства.

Лишь после этого высказывания он обернулся к Ассаду, дабы убедиться, что его контратака вызвала соответствующее виноватое выражение на лице нападающего, однако его ожидания не оправдались.

– Вот как… А тут еще к тому же и жена Филипа Нёрвига освободилась, да? – невозмутимо продолжал Ассад.

Странным образом Миа Нёрвиг оставила грубости полицейского без комментариев. Может, у нее самой мелькала та же мысль?

– Помилуйте, что вы себе позволяете! – Герберт Сёндерсков вдруг как-то резко состарился, однако энергия, некогда бившая в нем ключом, по-прежнему проявлялась. – Мы впускаем вас в свой дом и гостеприимно принимаем, а потом слышим подобные вещи… Если полиция действительно работает сейчас таким образом, думаю, мне стоит потратить пять минут на поиски телефона полицейского руководства. Как там вас зовут? Кажется, Ассад? А фамилия?

«Придется мне смягчить создавшуюся ситуацию», – подумал Карл. Потому что и так много неприятностей обрушилось на него в последние дни.

– Простите, Герберт Сёндерсков, мой ассистент перегнул палку. Нам одолжили его из другого отдела, где привыкли иметь дело с менее изысканной клиентурой. – Он обратился к коллеге: – Подожди, пожалуйста, в машине. Я скоро приду.

Ассад пожал плечами.

– Ладно, шеф. Не забудь только проверить, нет ли в этих ящиках чего-нибудь по поводу Риты Нильсен. – Он указал на один из картотечных шкафов. – По крайней мере, там значатся буквы «Л – Н». – После чего отвернулся и, пошатываясь, вышел из комнаты такой походкой, словно двадцать часов подряд не слезал с лошади или еще не полностью завершил свои унитазные дела.

– Ладно, – сказал Мёрк, обратившись к Миа Нёрвиг. – Это верно. Мне бы хотелось получить возможность взглянуть, нет ли здесь каких-либо сведений о женщине, которая исчезла в тот же день, что и ваш супруг. Ее звали Рита Нильсен. Вы позволите?

Не получив ответа, он выдвинул ящик с буквами «Л – Н» и посмотрел туда. Нильсенов оказалась целая пропасть.

Герберт Сёндерсков неожиданно подошел сзади и захлопнул ящик.

– Боюсь, что здесь я должен сказать «стоп». Материалы конфиденциальны, и я не могу позволить нарушить анонимность клиентов. Так что извольте удалиться.

– Тогда я получу ордер, – Карл достал из кармана мобильный телефон.

– Пожалуйста. Но сначала покиньте помещение.

– Не могу удовлетворить вашу просьбу. Если папка с делом Риты Нильсен находится тут в данный момент, возможно, через час ее уже не окажется на месте, кто знает… Папки имеют свойство вдруг оживать и обзаводиться ногами.

– Если я требую, чтобы вы ушли, вы уйдете, вам ясно? – холодно потребовал Герберт Сёндерсков. – Вполне возможно, что вы раздобудете ордер на обыск, но всему свое время. Я знаю закон.

– Герберт, это ерунда.

Женщина дала понять своему сожителю, кто в доме хозяин и кто при удобном случае может отправить друга к телевизору, чтобы тот уселся и принялся мечтать о любимом блюде, которое она, если захочет, не приготовит ему целую неделю. Вот доказательство того факта, что совместное проживание является формой человеческого взаимодействия, влекущей за собой огромный потенциал для различного рода манипуляций.

Миа Нёрвиг вновь выдвинула ящик и продемонстрировала профессионализм, приобретенный путем многолетнего листания папок.

– Вот, – она вытащила дело. – Самое близкое к Рите Нильсен. – Она показала папку Карлу. На ней было имя Сигрид Нильсен.

– Ясно. Благодарю. Ну вот, теперь мы знаем. – Карл кивнул Герберту, тот послал ему злобный взгляд. – Миа Нёрвиг, не будете ли вы так любезны посмотреть, может, там отыщутся папки с именами Гитты Чарльз или Вигго Могенсена? А потом я наконец оставлю вас в покое.

Двумя минутами позже он закрыл за собой дверь. В шкафах не обнаружилось никаких сведений ни о Гитте Чарльз, ни о Вигго Могенсене.



– Сдается мне, этот человек не вспомнит о тебе добрым словом, Ассад, – пробурчал Карл в машине, когда они направлялись обратно в Копенгаген.

– Верно. Но когда такой человек впадает в истерику, он начинает вести себя как голодный дромадер, жрущий чертополох. Он продолжает жевать и жевать, никак не осмеливаясь проглотить. Ты видел, как он раскипятился? Мне он кажется очень странным.

Карл бросил на него взгляд. Даже в профиль было заметно, что напарник улыбается от уха до уха.

– Ассад, скажи-ка честно, ты был в туалете?

Он усмехнулся.

– Нет, я порылся у них в гостиной и нашел кучу фотографий. – Он задрал рубашку до самого потолка и засунул руку за ремень – довольно глубоко, почти до неприличия. – Вот, – выудил какой-то конверт. – Я нашел его в спальне в шкафу Миа Нёрвиг. Он лежал в картонной коробке, в каких частенько хранятся всякие любопытные вещицы. Я прихватил весь конверт, потому что это показалось мне менее подозрительным, чем взять что-то выборочно, – он открыл свою находку.

Идиотская куриная логика.

Карл съехал на обочину и взял в руки первый снимок.

На нем была представлена группа людей, празднующих какое-то счастливое событие. Бокалы с шампанским высоко подняты в направлении фотографа, все излучают улыбки.

Ассад ткнул пальцем в центр снимка.

– Вот стоит Филип Нёрвиг, но не с Миа, а с другой женщиной. Думаю, будет справедливо предположить, что со своей первой женой. А теперь взгляни вот сюда, – он слегка сдвинул палец к краю. – Вот Герберт Сёндерсков и Миа, и тут они не такие старые, как сейчас. Тебе не кажется, что уже тогда он был к ней неравнодушен?

Карл кивнул. По крайней мере, рука Сёндерскова обнимала Миа за плечи.

– Карл, посмотри на оборот.

Он перевернул карточку. «4 июля 1973 года, пятилетний юбилей конторы «Нёрвиг энд Сёндерсков».

– Взгляни на еще одно интересное фото.

Сириец протянул Карлу снимок. Матовый и явно сделанный непрофессионалом. Свадебная фотография Миа и Филипа Нёрвиг перед мэрией Корсёра. Она – с замечательным круглящимся животом, Филип – с торжествующей улыбкой, резко контрастирующей с угрюмым лицом Герберта Сёндерскова, стоящего несколькими ступеньками выше.

– Карл, ты понял, что я имею в виду?

Он кивнул.

– Филип Нёрвиг трахнул подружку Герберта Сёндерскова. То есть секретарша спала с ними обоими, но трофей в итоге достался Нёрвигу.

– Да. Нужно будет проверить, действительно ли Сёндерсков отсутствовал, когда пропал Нёрвиг, – предложил Ассад.

– Можно. Но думаю, что он действительно отсутствовал. Меня куда больше заинтересовало, почему он так защищает Курта Вада, которого так сильно и явно ненавидит Миа… А ведь, честно говоря, Вад говорит действительно не особо приятные вещи, верно? Мне кажется, женская интуиция в отношении исчезновения мужа, мысли об обстоятельствах коего не покидают Миа Нёрвиг, требует более тщательного обсасывания.

– Более тщательного чего?

– Изучения, Ассад. Более тщательного изучения. Можно загрузить Розу, если она, конечно, пожелает.



Когда они достигли щита с рекламой «Макдоналдса», который зазывал проезжающих по шоссе мимо Кальструпа, Роза перезвонила.

– Ты же не думаешь, что я по щелчку пальцами отчитаюсь тебе обо всех перемещениях этого ублюдка Курта Вада? Ему не меньше миллиона лет, а он, черт возьми, не сидит сложа руки, уж поверь мне.

Голос женщины повысился до того предела, когда разумнее было вмешаться и немного успокоить ее.

– Нет-нет, Роза. Только предоставь мне информацию об основных направлениях. К деталям мы вернемся позже, если возникнет такая необходимость. Просто скажи мне, существует ли какой-нибудь источник информации, суммирующий данные о его жизни. Какая-нибудь статья или что-то вроде того… Хочется узнать, замешан ли Курт Вад в каких-либо темных делишках в связи со своей работой. Что говорит пресса? Я так понимаю, на него была направлена кое-какая критика…

– Если хочешь получить критику на Курта Вада, поговори с журналистом по имени Луис Петерсон. Он действительно разносил его в пух и прах, поверь моим словам.

– Да, верю, это имя я сегодня уже слышал. А в последнее время он что-нибудь писал?

– М-м… нет. Последний раз лет пять-шесть назад, а потом, по-видимому, завязал.

– Так, может, история изжила себя?

– Не думаю. По крайней мере, многие другие журналисты пытались попрекнуть Курта Вада за то, чем он занимался. Но именно Луису Петерсону удалась парочка самых громких заголовков.

– Хорошо. Где живет журналист?

– В Хольбэке. А зачем тебе?

– Дай мне, пожалуйста, его номер, и я буду очень благодарен тебе.

– Эй, что там стряслось? Что ты сказал?

Карл думал было пошутить, но отказался от этой идеи. Не придумал ничего подходящего.

– Я сказал, что буду очень тебе благодарен.

– Да ладно! – прокричала она и продиктовала телефон. – Если хочешь пообщаться с ним прямо сейчас, ты найдешь его в «Вивальди», Альгэде, сорок два, где он находится в данный момент, по словам его жены.

– Откуда ты знаешь? Неужели звонила ему домой?

– Да, звонила! А ты думал, с кем ты разговариваешь? – тут она бросила трубку.

– Вот дьявол! – Карл показал на экран навигатора. – Ассад, набери, пожалуйста, Альгэде, сорок два, Хольбэк; мы едем в столовую. – Он представил себе выражение лица Моны, когда позвонит ей и сообщит, что ему пришлось отменить встречу с ее дружком-психологом Крисом.

Она точно не обрадуется.



Почему-то он представлял себе небольшой ресторанчик из тех, куда никогда не проникает дневной свет. К подобным заведениям потрепанные журналисты по неизвестной причине питают особое пристрастие. Однако кафе «Вивальди» таковым не являлось, скорее наоборот.

– Разве ты говорил не о столовой? – спросил Ассад, когда они вошли в самый красивый дом на главной улице с башенкой и прочими причиндалами.

Карл оглядел большой переполненный зал и лишь тут сообразил, что понятия не имеет, как выглядит тот, кого он ищет.

– Позвони Розе и попроси описать Петерсона, – обратился он к Ассаду, рассматривая помещение.

Чистые матовые стекла, лепнина на потолке, со вкусом оформленное освещение, симпатичные стулья и скамьи, множество деталей.

«Готов побиться об заклад, это он», – подумал Мёрк, зацепившись взглядом за человека, возвышавшегося из кучки парней средних лет, сидевших в приподнятой на ступеньку центральной части зала. Типично пресыщенные глаза, отпечаток некоторой потасканности на лице, взгляд вечного охотника.

Карл посмотрел на Ассада, кивавшего в мобильник Розе.

– Ну что? Вон тот? – Он показал в направлении намеченной фигуры.

– Нет. – Ассад быстро изучил разношерстный ассортимент потребляющих салат подружек, влюбленных парочек с переплетенными над чашками капучино пальцами и одиноких посетителей с газетой перед носом и полным бокалом пива. – Думаю, вот, – он указал в направлении рыжеватого молодого парня, сидевшего на красной скамейке в углу у окна и игравшего в нарды со своим ровесником.

«Никогда бы на него не подумал, будь я даже семи пядей во лбу», – заметил про себя Карл.

Они подошли вплотную к двум приятелям, которые тем временем продолжали передвигать на доске фишки, и, поскольку так и не были замечены, Карл учтиво кашлянул и сказал:

– Луис Петерсон, мы можем с вами поговорить?

Он поднял на них глаза на десятую долю секунды, что заставило его выйти из состояния глубокой концентрации и очутиться в реальности.

Менее чем за секунду журналист приметил различие между двумя стоявшими перед ним мужчинами, что не помешало ему признать в обоих полицейских. Затем вновь обратил взгляд на игровое поле и после пары поспешных ходов попросил партнера сделать небольшой перерыв.

– Ибо я думаю, Могенс, что эти двое встали здесь не для подслушивания.

«Удивительно, насколько он расслабился», – подумал Карл, в то время как второй парень кивнул и скрылся где-то в толпе с другой стороны приподнятой центральной площадки.

– Я больше не работаю с полицией, – заявил он, неторопливо покручивая ножку бокала с белым вином между пальцами.

– Ага. Но мы вышли на вас, потому что вы много писали о Курте Ваде, – пояснил Карл.

Собеседник улыбнулся.

– А, ясно, вы из полицейской внутренней разведки… Давненько вы ко мне не наведывались.

– Нет, мы из отдела убийств полиции Копенгагена.

В этот момент выражение лица парня посредством всего лишь одной морщинки изменилось со слегка высокомерного на чрезвычайно внимательное. Не обладая многолетним опытом, такую перемену было сложно заметить, но у Карла опыт имелся. Журналисты, гонящиеся за сенсациями, так не реагируют. Он, напротив, должен был просиять. Мысль о хорошо оплачиваемых строках в крупных ежедневных изданиях всегда пряталась за словами об убийстве. Однако в данный момент собеседник не казался настроенным таким образом, и этим было все сказано.

– Как я уже говорил, мы пришли, чтобы побольше узнать о Курте Ваде, о котором вы столько писали. Вы можете уделить нам десять минут?

– С удовольствием, но я не писал о нем уже пять лет. Я утратил к этому интерес.

«Неужели, мой дорогой друг? Почему же тогда ты не менее трех десятков раз прокрутил свой бокал между пальцами?» – подумал Карл.

– Я вас разоблачил, – соврал он. – Вы не получаете дотации, так на что же вы живете, Луис?

– Работаю в одной организации, – сказал он, пытаясь понять, насколько Карл владеет информацией.

Именно поэтому Мёрк кивнул.

– Да, мы в курсе. Вы расскажете нам о ней?

– Ха. Для начала вы могли бы мне рассказать, например, что за убийство вы расследуете?

– Разве я сказал, что мы расследуем убийство? Нет, кажется, пока нет. Верно, Ассад?

Тот замотал головой.

– Успокойтесь, – сказал он. – Мы не подозреваем вас ни в чем.

Это было правдой, но собеседника почему-то сильно затронуло.

– А в чем и кого вы тогда подозреваете? И вообще, можно взглянуть на ваши документы?

Карл поднял свой жетон так высоко, что все сидящие неподалеку могли насладиться его видом.

– Мой вы тоже хотите увидеть? – вызывающе спросил Ассад.

Нет, ему оказалось вполне достаточно одного, и Луис Петерсон красноречиво помотал головой. Наверное, пора было изготовить для Ассада какой-нибудь документ. Любой. Да хотя бы визитную карточку с некоторым количеством полицейской символики.

– Мы расследуем сразу четыре дела о пропаже людей, – признался Карл. – Вам о чем-нибудь говорит имя Гитты Чарльз? Она была медсестрой и проживала на Самсё.

Парень покачал головой.

– Рита Нильсен? Вигго Могенсен?

– Нет, – он вновь покачал головой. – А когда они пропали?

– В начале сентября восемьдесят седьмого года.

Журналист улыбнулся.

– Мне тогда было двенадцать лет.

– Ну да, тогда, конечно же, вы тут ни при чем, – улыбнулся Ассад в ответ.

– А имя Филип Нёрвиг вам о чем-то говорит?

Петерсон откинул голову на спинку сиденья, сделав вид, что крепко задумался. Но обдурить Карла было сложно. Парень прекрасно знал, кто такой Филип Нёрвиг, и сей факт высветился на нем, как неоновая реклама.

– К вашему сведению, он был адвокатом из Корсёра, жил в Хальсскове. Бывший активный член «Чистых линий», исключен в восемьдесят втором году, но вам тогда было, вероятно, около семи лет, так что и это не на вашей совести, – продолжил Карл с улыбкой.

– Нет, его имя вообще ни о чем мне не говорит… а что, должно?

– Ну, вы ведь исписали множество колонок про «Чистые линии» – и что, ни разу не наткнулись на Нёрвига?

– Хм, возможно… Я не уверен.

«Почему же ты так нервничаешь, мой дорогой друг?» – подумал Карл.

– Ладно, мы проверим в газетных архивах. Полиция частенько зачитывается газетными статьями, что, полагаю, вам и так известно.

Журналист уже не выглядел таким огненно-рыжим.

– А что вы успели написать по поводу «Секретной борьбы»? – задал вопрос Ассад. Совсем не обязательно было спрашивать это именно сейчас.

Парень затряс головой, что означало «ничего», и он явно не лгал.

– Вы же понимаете, что мы проверим это, Луис Петерсон? И еще скажу вот что – язык вашего тела сообщил нам, что вы знаете гораздо больше, чем пожелали нам рассказать. Не знаю, что именно – возможно, совершенно невинные сведения, – но в таком случае, мне кажется, вам стоит выложить их здесь и сейчас. Вы работаете на Курта Вада?

– Луис, ты в порядке? – забеспокоился его дружок Могенс, приблизившись к столу.

– Да-да, я в норме. Просто господа сыщики пребывают в некоем заблуждении. – Затем он повернулся к Карлу и совершенно спокойно сказал: – Нет, я не имею ничего общего с ним. Я работаю в организации под названием «Бенефис». Независимая организация, которая финансируется за счет добровольных пожертвований. Моя задача – сбор сведений об ошибках датских, в том числе и правительственных, партий, совершенных за последнее десятилетие, и здесь есть над чем поработать.

– Да уж, не сомневаюсь, вам предстоит огромная работа… Благодарю, Луис Петерсон, прекрасно, теперь нам не придется копаться в этом. А для кого вы собираете упомянутые сведения?

– Для всех, кто захочет на них посмотреть. – Он приосанился. – Знаете, мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь. Если вы хотите знать о Курте Ваде подробнее, можете почитать о нем. У вас, очевидно, имеются мои статьи, но с тех пор я занимаюсь другими вещами. Так что если у вас нет конкретных вопросов относительно четырех дел об исчезновении людей, спешу заметить, что сегодня у меня выходной.

– Удивительный ход разговора, – заметил Карл спустя пять минут, когда они вышли на улицу. – А я всего лишь хотел сжатого изложения сведений о пресловутом Курте Ваде… Проклятье, почему Петерсон так нервничал?

– Я расскажу тебе чуть позже, Карл. Потому что в данный момент он названивает кому-то почем зря. Так что не оборачивайся. Он следит за нами через стекло. Может, стоит попросить Лизу выяснить, кому он звонит?

Глава 22

Сентябрь 1987 года

Тем утром Нэте проснулась с жуткой головной болью. Она не знала, были ли виновны в том эксперименты с пахучими веществами на обеденном столе в герметичной комнате, проведенные накануне, или осознание того, что в этот решающий день своей жизни она менее чем через двенадцать часов убьет шестерых человек.

Зато прекрасно знала, что, если не примет лекарство против мигрени, все пойдет прахом. Возможно, ей хватило бы и двух таблеток, но она приняла три, а затем в течение часа или двух сидела, уставившись на часы, пока мозговые капилляры не пришли в норму и глаза не перестали болезненно реагировать на свет.

Затем женщина поставила чайные чашки на буфет красного дерева, стоящий в гостиной, аккуратно разложила серебряные ложечки и разместила бутыль с экстрактом белены таким образом, чтобы было удобно брать ее и наливать содержимое в чашки гостям, как только настанет нужный момент.

В десятый раз она повторила бой часов и в ожидании устроилась на кресле с тикающими за спиной напольными курантами. Завтра во второй половине дня самолет унесет ее на Майорку, и отблески поросшей медянкой Вальдемосы замелькают у нее в глазах, прогоняя прошлое вместе со всеми демонами.

Но прежде нужно было наполнить погребальную камеру.



Приемная семья, которую отец подыскал для Нэте после самопроизвольного аборта в речке, приняла ее как изгоя; такое отношение к ней сохранилось и впоследствии.

Ее каморка располагалась отдельно, каждодневные работы отнимали много сил, а единственным моментом, когда она пересекалась с семьей, был прием пищи, протекавший в тягостном молчании. В тех редких случаях, когда Нэте все же открывала рот, на нее шикали, несмотря на то, что девушка изо всех сил старалась говорить прилично. Даже дочь и сын хозяев, ее ровесники, плохо относились к ней. Она являлась чужачкой, и они обращались с Нэте так, словно имели над ней неограниченную власть. Минимум действий и полное отсутствие добрых слов. Требовательности, угрюмости и понуканий хватало в избытке.

Всего двадцать километров отделяло жилье приемной семьи от ее родного дома – час езды на велосипеде. Однако у Нэте не было велосипеда, а потому всякий день она тешила себя надеждой на то, что когда-нибудь к ней заглянет отец. Но он так и не приехал.

Однажды, когда она прожила в приемной семье почти полтора года, ее позвали в гостиную, где с ее приемным отцом разговаривал сельский полицейский. Он улыбался, однако, как только заметил Нэте, выражение его лица переменилось.

– Нэте Германсен, я с сожалением вынужден сообщить вам, что в прошлое воскресенье ваш родной отец повесился в собственном доме. В связи с этим администрация приняла решение о том, что эта достойная семья станет вашим постоянным опекуном. Значит, теперь они имеют над вами полную власть вплоть до достижения вами двадцати одного года. Думаю, вам стоит радоваться этому. Тем более что отец оставил после себя исключительно одни долги.

Вот как кратко он все рассказал. Никаких соболезнований или информации о похоронах.

Они только кивнули ей. Жизнь Нэте рухнула. Аудиенция была окончена.

Она рыдала в поле, а девушки и парни перешептывались между собою – так происходит всегда, когда кто-то не принадлежит их кругу. А временами Нэте чувствовала себя настолько одинокой, что это даже причиняло физическую боль. Иногда настолько сильную, что у нее пылала вся кожа.

Ах, если бы хоть кто-нибудь дал ей немного ласки, просто погладил бы по щеке! Но Нэте научилась обходиться без внешнего участия.

В те выходные, когда в городе устраивали парк аттракционов, другие девушки уехали на автобусе, даже не предупредив ее. Вот почему она оказалась на обочине сельской дороги с двумя кронами в кармане, задрав вверх большой палец.

Остановившаяся машина выделялась не только своим исцарапанным кузовом и продавленными сиденьями. Водитель улыбался.

Значит, он, видимо, не в курсе, кто она такая.

Мужчина представился Вигго Могенсеном и сказал, что приехал из самого Лундеборга. Сзади в кузове лежала копченая рыба для лавочника, торгующего с лотка на рынке. Два переполненных ящика, источающие аромат моря и дыма. Чувство неведомого приключения.

Когда другие девушки увидели ее среди каруселей и тиров с мороженым в руке в обществе приятного молодого человека, их глаза приобрели такое выражение, какого она никогда не замечала у них раньше. Позже Нэте поняла, что они ей завидовали, но в тот момент она оказалась заворожена происходящим, поэтому не обратила на них внимания.

День выдался теплым и напоминал летние деньки, проведенные вместе с Таге, а Вигго так живо рассказывал о море и свободной жизни, что Нэте практически ощущала себя там. И растущее ощущение счастья согревало ее, и развязывало руки Вигго в большей степени, нежели любые иные обстоятельства.

Поэтому она позволила ему положить руку ей на плечо, когда он повез ее домой. Поэтому смотрела на него с надеждой и пылающими щеками, когда он остановил машину в роще и привлек ее к себе. И поэтому она совершенно не чувствовала опасности, когда он натянул презерватив со словами, что так все будет просто прекрасно и абсолютно безопасно.

Однако от его уверенности не осталось и следа, когда он обнаружил, что презерватив порвался. Нэте спросила, могла ли она забеременеть, видимо, надеясь на отрицательный ответ и уж по крайней мере на то, что он заберет ее к себе домой.

Однако он ничего не сказал, а она все-таки забеременела, о чем вскоре прознали девушки.

«Если тебя выворачивает в зерно, значит, в твоем пузе застрял нежеланный колосок», – крикнула ей одна из них. И они рассмеялись так, что платки полетели на землю.

Спустя полчаса Нэте стояла перед приемной матерью, которая дрожащим голосом угрожала ей сожжением на костре и полицией, если она не избавится от плода.

В тот же день на хутор вызвали такси, и сын хозяйки куда-то умчал. Они не хотели, чтобы их сына обвиняли в том безобразии, какое Нэте притащила в дом. А она принялась утверждать, что это был порядочный молодой человек из Лундеборга, они познакомились на рынке. Однако оправдания не помогли, ибо девушки, видевшие ее с ним, утверждали, что, напротив, он является известным пройдохой и пихает свое мужское достоинство девушкам под юбку исключительно ради собственного удовольствия, и ничего более.

В результате разговора был выдвинут ультиматум: либо она отправляется к сельскому доктору и избавляется от грязи, либо семья обращается в попечительскую службу, чтобы довести дело до полиции и других представителей власти.

– Ты ведь уже избавлялась от плода, – заявила приемная мать без малейшего сострадания, а затем приемный отец посадил ее в машину и привез к дому врача.

По окончании процедуры Нэте должна была вернуться домой на автобусе, ибо этот человек не мог позволить себе ожидать в течение целого дня. Он не пожелал ей ни удачи, ни благополучного исхода – правда, несколько примирительно улыбнулся. Возможно, от радости.

Нэте никогда не понимала, о чем он думает.



Она долго просидела в зеленой комнате ожидания, то раскачиваясь из стороны в сторону, то стуча коленками друг об друга. Запах камфорных капель и медикаментов вызывал дурноту и страх. Страх перед медицинскими инструментами и каталкой охватил ее, и медленно потащились долгие минуты, наполненные лечением кашля и больных конечностей у пациентов за закрытыми дверями. Она слышала голос врача, и он был мрачным и тихим, но отнюдь не успокаивающим.

Когда подошла ее очередь – а она была последней пациенткой, – врач, оказавшийся моложе, чем она ожидала, взял ее руку и ласково поздоровался с нею. Именно благодаря столь хорошему обращению Нэте избавилась от одолевавшей ее неуверенности. А когда он добавил, что хорошо ее помнит, а затем поинтересовался, нравится ли ей в новой семье, она молча кивнула и полностью доверилась ему.

Нэте не удивилась, когда он отослал секретаря домой и запер дверь на замок. Однако слегка изумилась, почему перед нею оказался не отец, а сын, смотревший на нее так, словно они много раз встречались. Ведь они виделись всего однажды, когда старый врач посетил ее после аборта.

– Нэте, ты удостоилась большой чести стать моей первой гинекологической пациенткой. Отец передал мне свою практику, так что теперь ты можешь называть «доктором» меня.

– Ну да, но мой приемный отец звонил вашему отцу, господин доктор… Вы знаете, что нужно делать?

Он постоял с минуту, изучая ее глазами, что девушку совершенно не волновало. Затем подошел к окну, задернул шторы и повернулся к ней с взглядом, говорившим, что он затеял что-то серьезное.

– Да, знаю, – наконец сказал он, усевшись напротив, и его взгляд подействовал на нее расслабляюще. – К сожалению, в данный момент ситуация обстоит таким образом, что в нашей стране невозможно искусственно прерывать беременность просто так, по желанию пациентки, так что ты должна радоваться, что я обладаю таким же милосердием, как мой отец. Но ты ведь и так все понимаешь? – Он положил руку ей на колено. – Как понимаешь и то, что мы с тобой оба попадем в беду, если о нашей сегодняшней встрече станет кому-либо известно.

Она молча кивнула и дала конверт. Помимо пяти монет по две кроны, лежавшие у нее в кармане, все ее сбережения за минувшие два года да купюра в сто крон, которой снабдила ее приемная мать. Всего четыреста крон. Она надеялась, что этого будет достаточно.

– Нэте, давай подождем немного с этими вопросами. Для начала уложим тебя на каталку. Можешь оставить нижнее белье на стуле.

Она сделала, как попросил доктор, и взглянула на ножки каталки, подумав, что не сможет забраться так высоко. И даже хихикнула, несмотря на страх. Происходящее казалось нереальным и нелепым.

– Опа, – он поднял ее ступни на стремена, и Нэте оказалась на кушетке с голым животом, поражаясь тому, что прошло уже столько времени и пока еще ничего не произошло.

На мгновение она приподняла голову и увидела, как он стоит мрачный и пристально изучает что-то между ее ног.

– Теперь лежи спокойно, не двигайся, – приказал доктор, виляя бедрами, словно только что расстегнул штаны и хотел их скинуть.

В следующую секунду девушка поняла, что именно так и было.

Сначала она почувствовала прикосновение его волосатых ляжек, затем ощутила легкое щекотание, а потом резкий толчок в промежность, сотрясший ее тело, словно самострел.

– Ох, – вскрикнула она, когда мужчина отстранился, чтобы в следующее мгновение вновь грубо войти в нее, потом еще и еще.

При этом доктор крепко держал ее колени, так что она не могла ни сжать ноги, ни вывернуться из-под него. Он молчал, только пялился ей в промежность, выпучив глаза.

Она попыталась протестовать, но дыхательное горло сжалось. Тут он навалился на нее всем своим весом, лицом к лицу. Тусклые мертвенные глаза. Было совсем не так, как с Таге или Вигго. Совсем иначе. Один только его запах вызывал у нее приступ тошноты.

Прошло немного времени, прежде чем она увидела, как он поднял свои полузакатившиеся глаза к потолку, а из глотки у него вырвался рев.

Потом он застегнул штаны и медленно погладил ей болезненную скользкую промежность.

– Ну вот, теперь ты готова, – сказал он. – Вот так все и происходит.

Нэте закусила нижнюю губу. В это мгновение в ней поселился стыд – и с тех пор не покидал ее. Казалось, что ее тело и дух не могут совпасть. Она почувствовала себя несчастной, озлобленной и очень-очень одинокой. Девушка смотрела, как он готовит обезболивающую маску, и подумала, что ей лучше исчезнуть. Затем появился сладковатый запах эфира, расширивший ноздри. И, погружаясь в туман, она мельком подумала о том, что, когда все окончится, она потратит свои лишние десять крон на железнодорожный билет в Оденсе и отыщет там организацию под названием «Поддержка матерей». Нэте слышала, что они помогают несчастным. И за то, что сотворил Курт Вад, он обязан заплатить.

Так было положено начало катастрофе длиною в жизнь.



Последующие дни несли поражение за поражением. Сотрудницы из «Поддержки матерей» сначала проявили большое радушие, предложили чаю, держали ее за руку и вели себя так, словно действительно собирались помочь. Однако, когда она рассказала им об изнасиловании, последующем аборте и заплаченных ею деньгах, их лица приобрели совершенно иное выражение.

– Прежде всего тебе следует знать, Нэте, что ты выдвинула сейчас перед нами весьма серьезные обвинения. А кроме того, мы не понимаем, почему сначала ты добровольно идешь на аборт, а потом приходишь сюда. Тут одно не согласуется с другим, и мы вынуждены передать дело властям, пойми нас правильно. Мы должны сохранять безупречную репутацию.

Нэте думала рассказать им, что так пожелала ее приемная семья. Что они совершенно не хотели, чтобы девушка, оставленная на их попечение, демонстрировала жуткое поведение и аморальный пример их родным детям, а также девушкам и парням, работающим на ферме. Однако Нэте этого не сказала, так что она все же проявила лояльность по отношению к своей приемной семье. И эта лояльность была далека от взаимности, как она поняла позже.

Вскоре в учреждение явились двое полицейских в униформе и попросили ее следовать за ними. Она должна была дать показания в полицейском участке, однако сначала хотели нанести визит в больницу, дабы убедиться, что Нэте говорит правду. Когда все эти процедуры закончатся, она может остаться ночевать в городе под бдительным контролем со стороны «Поддержки матерей».

Ее тщательно обследовали и констатировали, что действительно имело место недавнее гинекологическое вмешательство. Мужчины, облаченные в докторские халаты, поковырялись в ее внутренностях пальцами, а женщины с медсестринскими нашивками затем наспех обтерли ее.

Ей задали вопрос, она честно ответила. Лица вокруг были очень серьезными, а в углу звучал беспокойный шепот.

Ей казалось, что врачи и медсестры на ее стороне, и поэтому Нэте не на шутку испугалась, когда в полицейской комнате для допросов ее встретил свободный и улыбающийся Курт Вад. Видимо, он по душам побеседовал с теми двумя полицейскими в униформе, и наверняка стоявший рядом с ним мужчина, представившийся Филипом Нёрвигом, уже был готов привнести в ее жизнь множество проблем.

Они попросили девушку занять место и кивнули двум женщинам, вошедшим в помещение. Одну она знала по «Поддержке матерей», вторая не представилась.

– Мы поговорили с господином доктором Вадом и получили подтверждение того факта, что вам было произведено выскабливание матки, – начала вторая женщина. – В нашем распоряжении имеется журнал доктора Вада.

Затем она положила на стол перед ней какую-то папку. На первой странице было написано что-то неразборчивое, а затем номер – 64, только это она и поняла в тот момент.

– Да, вот ваш больничный журнал, который Курт Вад завел, когда вы покинули его клинику, – подтвердил адвокат. – Из него становится понятно, что вам было произведено выскабливание после сильных нерегулярных кровотечений и что данное состояние, видимо, связано со спонтанным абортом, случившимся у вас почти два года назад. Кроме того, тут написано, что, несмотря на свой юный возраст, вы вступали в беспорядочные половые связи с незнакомыми мужчинами, каковую информацию подтвердили также ваши приемные родители. Это правда?

– Я не знаю, что такое выскабливание, но я точно знаю, что доктор делал со мной неправильные вещи. – Она сжала губы, чтобы хоть как-то сдерживать их дрожь.

По крайней мере, плача они от нее не дождутся.

– Нэте Германсен, я, как вы уже знаете, являюсь адвокатом Курта Вада и вынужден вас просить проявлять осторожность в отношении обвинений, которые вы не можете доказать, – сказал адвокат Нёрвиг с серьезным лицом. – Вы заявили, что доктор Вад искусственно прервал вашу беременность, однако врачи больницы в Оденсе не обнаружили никаких свидетельств этого. Курт Вад – добросовестный и чрезвычайно талантливый врач, и его предназначение – помогать людям, а не совершать незаконную деятельность, каковой является аборт. Вам сделали выскабливание, но ведь для вашего же собственного блага, правда?

Он сделал шаг вперед и наклонился, почти задев ее своей головой, однако Нэте не испугалась сильнее, чем уже была напугана.

– Он навалился на меня и принялся трахать меня, а я кричала, чтобы он оставил меня. Вот такая произошла хренотень.

Она оглянулась. Это было все равно что разговаривать с деревьями в лесу.

– Думаю, стоит поостеречься от употребления подобных слов, – заметила женщина из «Поддержки матерей». – Так ты только усугубляешь свою ситуацию.

Адвокат многозначительно кивнул. Нэте он совсем не нравился.

– А кроме того, вы утверждали, что доктор Вад набросился на вас, – продолжал он. – И господин доктор Вад любезно ответил на это обвинение, что анестезия подействовала на вас слишком сильно, а в подобных случаях могут начаться галлюцинации. Вам знакомо такое слово, Нэте?

– Нет, но какая разница? Он совершил то, чего не должен был совершать, до того как дал мне маску.

Тут все переглянулись.

– Нэте Германсен, если даже в такой ситуации кому-то придет в голову совершить преступление против своего пациента, наверное, благоразумнее было бы подождать, пока пациент не лишится сознания, правда же? – вмешалась женщина, которую она раньше не видела. – Имейте в виду, что вам очень сложно поверить. В особенности теперь.

– Однако именно так все и было. – Нэте посмотрела вокруг и только теперь осознала, что из присутствующих никто не был на ее стороне.

Тогда она встала, снова ощутив дискомфорт внизу живота и почувствовав, что трусы ее намокли.

– Я лучше отправлюсь домой, – сказала она. – На автобусе.

– Боюсь, что не так все просто, Нэте. Либо вы забираете свои обвинения обратно, либо мы вынуждены просить вас остаться, – сказал один из полицейских.

Он сунул ей под нос какую-то бумагу, прочитать которую она не могла, и указал на нижнюю строчку.

– Подпишитесь вот здесь, и можете идти.

Легко им было говорить. Ведь она не умела читать и писать.

Взгляд Нэте скользнул со стола на высокого мужчину, сидевшего напротив. В глазах Курта Вада промелькнуло нечто похожее на доверительное выражение, когда их взгляды встретились, однако она совсем не желала этого.

– Он сделал именно то, о чем я рассказала, – настаивала девушка на своем.

Ее попросили сесть за стол в углу, а остальные принялись что-то обсуждать сообща. В особенности женщины взялись за дело со всей серьезностью. Курт Вад несколько раз отрицательно покачал головой, когда к нему обратились. Наконец он поднялся и пожал каждому руку. Ему надо было идти.

Два часа спустя Нэте сидела на кровати в маленькой комнатке в каком-то доме; она даже не знала, где находится. Ее оповестили, что дело закончится довольно быстро и ей назначат адвоката в качестве консультанта. А также, что приемная семья пришлет сюда ее вещи.

Значит, они не хотели возвращения дочери на ферму.



Прошло несколько недель, прежде чем обвинительный акт в отношении Курта Вада оказался в суде, однако власти не теряли времени даром. В особенности Филип Нёрвиг наловчился опровергать любые доводы защиты, и судебные инстанции радостно ему внимали. Они подвергли проверке ее интеллектуальные способности, привлекли свидетелей и многочисленные документы.

Всего лишь за два дня до слушания дела Нэте познакомилась с адвокатом, назначенным ее юридическим консультантом. Ему было тридцать пять лет и он был довольно хорош собой – вот и все, что можно было о нем сказать.

Только оказавшись в зале суда, девушка окончательно поняла, что никто не пожелает ей поверить и что дело приняло чересчур серьезный оборот, чтобы быть проигнорированным.

Ни один свидетель даже не пытался посмотреть в ее сторону, давая показания, и атмосфера в зале суда была довольно холодная.

Ее первая школьная учительница, мерзкая и убогая, поведала о задранных юбках, нецензурной брани, тупости, лени и общей распущенности, а священник, который конфирмовал ее одноклассников, – о нечестивости и дьявольских наклонностях Нэте.

Уже после этого было сделано заключение: «слабоумие в совокупности с антиобщественным поведением».

Учитывая настолько сильно проявленные асоциальные наклонности, Нэте сразу посчитали морально развратной и умственно отсталой представительницей низшего слоя общества. От общения с нею лучше всего было бы оградить само общество. Ее признали лживой и хитрой, несмотря на скудное образование и воспитание. «Распущенная и поверхностная личность», – повторялось снова и снова. Ни единого смягчающего или положительного слова. Ее попрекали тем, что она подстрекала других к непокорности, даже к бунтам, и что ее омерзительные эротические наклонности изо дня в день доставляли огромные неприятности, а теперь, по достижении Нэте половой зрелости, представляли прямую угрозу для окружающих. Когда выяснилось, что она набрала всего лишь 72,4 балла по результатам теста Бине – Симона[75], все окончательно уверились в том, что Курт Вад подвергся сомнительной клевете и лживым наговорам, несмотря на свои добрые намерения.

Она возразила, заявив, что вопросы в тесте были глупыми, и добавила, что дала Курту Ваду ровно четыреста крон, чтобы тот прервал беременность. Ее приемный отец заверил всех присутствующих с трибуны для дачи показаний, что такую огромную сумму она скопить не могла. Нэте была шокирована. Либо он лгал, либо супруга не сообщила, что внесла свою лепту в эту сумму. Поэтому девушка крикнула, что можно спросить у его жены, правда ли это, однако жены среди присутствующих не было, как не было и особого желания докопаться до истины.

Затем выступил председатель приходского совета, у родственника которого был сын, участвовавший в расправе над Нэте на речке. Он заявил, что интернат или еще какое-нибудь исправительное учреждение будет более правильным заведением для размещения такой девушки, нежели очередная приемная семья. Это было понятно уже тогда, когда она спала с кем ни попадя, а потом спровоцировала аборт, бросившись на острые камни, сказал он. Несмываемое пятно на его благочинном приходе.

Пункты обвинения против Курта Вада отклонялись судом один за другим. Лишь мельком глянув на Филипа Нёрвига, она поняла, что тот находится в ударе и ее случай наверняка один из наиболее успешных в его практике судебных заседаний. С лица Курта Вада, вполне вызывающего доверие, все это время не сходила кривоватая усмешка.

В один из последних ледяных февральских дней суд взвесил все «за» и «против» и принес Курту Ваду свои сожаления о том, что пришлось ему пережить из-за этой лживой и асоциальной девчонки.

Направляясь к выходу мимо Нэте, доктор кратко кивнул ей, чтобы суд видел его великодушие. Но в уголках его глаз затаилось презрение. Он чувствовал свой триумф. Практически в тот же самый момент судья обратился к представителям властей с просьбой передать этого семнадцатилетнего несовершеннолетнего ребенка в ведомство по надзору за слабоумными, чтобы они позаботились о том, дабы исправить эту испорченную личность и направить на праведный путь достойного человека во имя общего блага.