Габриэля тошнило. Он читал то, что его разум никогда не решился бы сформулировать. Он столкнулся с обесчеловеченными суждениями, с методиками, строгими правилами и руководством к действию, разработанными компанией выродков.



<…>Данная первая часть манифеста посвящена искусству идеального преступления, совершенно необходимого для успеха нашего предприятия. Во все времена самые знаменитые убийцы пытались воплотить это искусство в жизнь, романисты – разработать его детали, изобретая свои сюжеты, а художники – изобразить его на полотнах, занимающих целую стену. В рамках нашей деятельности нам необходимо дать наше собственное определение идеального преступления, присовокупив к нему набор правил, являющихся плодом долгих совместных размышлений и глубоких познаний в криминальных областях, полученных в результате изысканий, проведенных каждым из нас в близкой ему сфере искусства.<…>



Габриэль продолжал читать. Правила идеального преступления излагались в строгом порядке, расположенные по степени их важности. Первым из них было отсутствие трупа. Невозможность обнаружить тело было проклятием и кошмаром следователей. Предлагались различные методы, как в дневнике Жюли. Первое место на пьедестале заняло химическое уничтожение. Потому что жидкость можно было рассеять, она могла быть поглощена почвой или вылита в канализацию. Далее Габриэль ознакомился с руководством к действию. Правила, настолько же конкретные, насколько леденящие, следовали одно за другим. «Наносить удар наудачу», «Никогда не появляться вместе», «Между преступлениями должно пройти время», «Не иметь никакой связи с жертвой». Речь также шла о подмене трупа, что в обязательном порядке подразумевало «наличие сообщника в органах, занимавшихся расследованием, с целью фальсификации анализов». Обговаривалось также, что сообщество будет регулярно собираться здесь в первую пятницу каждого месяца, а между этими собраниями любые контакты должны быть исключены. Ничто в их еженедельниках, бумагах или информационных данных не должно указывать даже на малейшую связь между членами сообщества.

Габриэль, не отрываясь, проглатывал эти исполненные абсолютного холода тексты. В другой части речь шла о «демонстрации» и о распространении результатов их труда. Потому что целью было не только совершить преступление, но и скормить его самым широким массам. Это и служило основным двигателем их деятельности. Они распространяли свои произведения среди знакомых и простой публики, с тем чтобы эффект от разоблачения, когда оно произойдет, был как можно сильнее. Все те, кто читал или видел, станут неотъемлемой частью художественной акции этих ненормальных. Благодаря трактату в его руках Габриэль стал свидетелем рождения новой формы искусства, самой гнусной из всех: искусства криминального.



<…>Нам будет полезен каждый зритель. Они станут свидетелями идеального преступления, сами того не зная, но в глубине души, в самых тайных ее закоулках, они будут знать. Караваджо любил смотреть, как в глазах тех, кто любовался его картинами, отражается отвращение. Наши преступления станут тем идеальнее, что этот ужас будет увиден тысячами людей. Людей, которые за это заплатили. Индивидуумов, которые, когда все откроется, осознают истинную силу нашего начинания и всю мощь нашей акции.



Так вот в чем было дело. Неужели столько страданий, столько риска – все из-за дерьмового тайного общества, целью которого было превратить преступление в маскарадный спектакль?

Габриэль уже представлял себе, какое впечатление произведет это на сотни тысяч читателей Траскмана, когда в один прекрасный день раскроется правда. Он подумал о старом Паскале Круазиле, который, скорее всего, ничего не знал и каждый день разглядывал портрет похищенного и наверняка убитого молодого человека.



<…>Однажды, когда мы примем решение, настанет момент разоблачения. Но, как в хорошем романе ужасов, ему суждено прийти как можно позже. В принципе это разоблачение должно исходить от нас самих, но его источник может находиться и вовне, оставаясь тем самым вне нашего контроля; и самым вероятным, хотя и чисто гипотетическим подобным источником является полиция.

<…>В случае если третье лицо заподозрит одного из членов сообщества, ожидается, что каждый из нас обдумает и предложит эффективный выход, чтобы вырваться из-под власти чужака и не подвергать опасности деятельность общества. Наш союз, даже раненный, усеченный, попавший под подозрение, должен выжить до последнего из нас или до финального разоблачения.



Не все методы действия их организации были упомянуты. Не приводились способы осуществления похищений (нигде не было речи о русских или о мафии), высказывания носили общий характер. Ни имен, ни мест. Также ни слова о природе распространяемых произведений. Габриэль знал, что Хмельник использует написанные им портреты, чтобы изобразить преступления, а Траскман свои книги, но двое остальных?

Он получил частичный ответ, когда на последней странице появились четыре символические подписи, расположенные друг под другом. Эти психи подписали свой манифест собственными инициалами.

КТ, АГ, АА и ДК.

Калеб Траскман и Арвель Гаэка. Что до двух остальных… И вдруг буквы «АА» бросились в глаза Габриэлю. Это оказалось настолько очевидным.

Андреас Абержель. Фотограф.

76

Сжимая в руке томик с манифестом, Габриэль бегом вернулся к машине и закрылся в салоне.

– Абержель замешан!

В мобильнике были слышны звуки дорожного движения: Поль куда-то ехал. После секундной паузы капитан жандармерии ответил:

– Как ты узнал?

– Я могу говорить?

– Давай. Мартини едет следом в служебной машине. Мы только что выяснили, и часа не прошло, что фотограф причастен. Но, мать твою, ты-то как это узнал, если тебе положено сейчас сидеть дома и отдыхать?

Габриэль почувствовал напряженность в его голосе, но решил выдать часть правды. Рассказал, как ему пришло в голову съездить в Польшу, как он спустился в подземелье под загородным домом Арвеля Гаэки, потом описал тайное общество Ксифопага. Зато он ни словом не упомянул о штампах на телах и связи с медицинским университетом Белостока, потому что собирался отправиться туда после их разговора.

В двух тысячах километров от него Поль мчался во весь дух по автостраде А6. Он глянул в зеркало заднего вида, словно боялся, что их подслушают, убавил звук в колонках, подключенных к телефону через bluetooth.

– Черт возьми, Габриэль! Такого уговора не было и…

– Их было четверо, – продолжил тот, пропустив мимо ушей попреки. – Траскман, Гаэка, Абержель и какой-то четвертый маньяк с инициалами «Д. К.». Больше пятнадцати лет назад они написали манифест, который устанавливает кучу правил относительно того, как следует совершать идеальное преступление и представлять его широкой публике, не будучи пойманным. Эти типы собирались раз в месяц, они похищали людей и… изображали их или выводили в качестве персонажей в своих произведениях искусства. Если следовать их логике, то вполне вероятно, что бо́льшая часть романов Траскмана, а не только «Последняя рукопись», опубликованных после две тысячи пятнадцатого года, скрывают преступления. Что касается Арвеля Гаэки, то речь шла о картинах, написанных a priori здесь, в Польше, которые он потом дарил знакомым, не вводя тех в курс дела…

Поль не верил своим ушам. То, что рассказывал Габриэль, звучало как чистое безумие.

– Что до Андреаса Абержеля, его делом были фотографии. Снимки, созданные на оцинкованных столах, когда жертвы были уже мертвы. Судмедэксперт тут ни при чем. Абержель, без сомнения, смешивал свои снимки с фотографиями других тел, которые он делал в зале для вскрытий, чтобы они затерялись в общей массе. Чтобы посетители смотрели на его преступления, не видя их по-настоящему, и становились чем-то вроде невольных соучастников.

– Я не понимаю. Ты говоришь о подземелье. Так кто удерживал Жюли? Траскман или Гаэка? Ты же видел, как и я, секретную комнату у писателя.

– Оба. Я думаю, что… что Траскман был действительно влюблен в Жюли и что он на протяжении нескольких лет держал ее в своем доме, возможно без ведома организации. Одним из фундаментальных принципов сообщества было полное отсутствие связи как с другими членами, так и с жертвами. А Траскман познакомился с Жюли в Сагасе и влюбился в нее. Он был с ней связан, а значит, пошел против манифеста, написанного его же собственной рукой двумя годами раньше. По-моему, с одной стороны, для него было важно сообщество со своими мерзкими преступлениями, а с другой – Жюли. До тех пор, пока… не знаю. Может, его дружки в конце концов все узнали и захватили Жюли. А может, если судить по заключительной части манифеста, Траскман сам отдал мою дочь этим скотам, прежде чем пустить себе пулю в голову, потому что не мог больше всего этого выдерживать. Не будем забывать, что он получал анонимные письма от Эскиме. Как бы то ни было, Жюли присутствует на картине Гаэки. Она… значит, она была заключена в подземелье в Польше. И теоретически, среди «фотографий» Андреаса Абержеля должна быть…

Габриэль был не в силах договорить фразу. Поль уперся затылком в подголовник. Руки вцепились в руль. Он хотел бы сдержаться, но это было невозможно.

– Она там была, – пробормотал он на одном дыхании. – Крупный план… расширенного зрачка был выставлен в Токийском дворце, снимок датируется две тысячи семнадцатым, тем годом, когда застрелился Траскман… Мне очень жаль, что приходится сообщать тебе это таким образом, Габриэль, но я не мог не сказать. Тебе не следовало звонить мне, тебе не следовало… Она мертва, Габриэль.

Габриэль почувствовал, как телефон выскальзывает у него из рук. Подступали слезы, задрожали ноздри. На том конце Поль расслышал звук хлопнувшей дверцы, отдаленные рыдания, хриплые крики. Сделав глубокий вдох, с повлажневшими глазами, жандарм попытался обуздать эмоции. Сраная жизнь. Две или три минуты спустя до него снова донесся голос Габриэля:

– Скажи мне, что вы схватите Абержеля.

– У нас есть его адрес, мы гоним к нему. А ты должен сесть на самолет и вернуться как можно быстрее. Держись подальше от всего этого дерьма. Позволь нам разобраться.

Габриэль покачал головой, утверждаясь в мысли, что подчиняться он не собирается. У него болело все лицо, искаженное отцовской мукой.

– Да, да… Скоро вернусь.

– Только действительно вернись, ладно? Я буду держать тебя в курсе. Об одном прошу: не сообщай пока Коринне. Я хочу это сделать, когда буду рядом. Я знаю, что Жюли была вашей дочерью. Но Коринна – моя жена.

– Она твоя жена, – механически повторили на другом конце.

– Мне очень жаль, Габриэль. От всего сердца, правда.

Оглушенный, Габриэль нажал отбой. Жюли мертва… Окончательно мертва… Где-то в лесу раздался выстрел, и образы дочери исчезли из головы. Он снова увидел ее улыбающейся, услышал ее голос, она была здесь, рядом с ним. Но теперь все кончилось, Жюли навсегда останется жутким криком тоски, отраженным на картине Гаэки.

В тот момент, когда этот психопат запечатлел ее своей кистью, она была еще жива, запертая там внизу. Потом она прошла перед безжалостным объективом Абержеля. Мертвая, лежащая где-то на металлическом столе. Кто лишил ее жизни? Каким образом? Он представил себе, как фотограф крутится вокруг ее трупа в поисках лучшего ракурса, и это настолько вывело его из себя, что он снова выскочил наружу. Кулаки взорвались болью, когда он ударил ими о ствол дерева.

Литература, живопись, фотография. Одного не хватало. Какое было четвертое «искусство»? В какой форме обнаружит он Жюли на завершающем этапе ее странствия? Снова сев в машину, он повернул ключ зажигания и ввел в программу GPS адрес медицинского университета в Белостоке.

Именно там он найдет последний кусочек этого чудовищного пазла.

77

Недалеко от квартала Марэ, между Третьим и Четвертым округом Парижа, жандармы оставили машину на паркинге недалеко от улицы Риволи и набережной Отель-де-Виль. Они двинулись по улице Руа-де-Сисиль, зажатой между многоэтажными зданиями, ресторанами, шоколадными бутиками и изысканной бакалеей. Полю было плевать на красоту вокруг, по правде говоря, он ничего не видел. Беспокойство покрывало все окружающее черной пеленой. Было уже больше трех часов, а Андреас Абержель так и не появился в Токийском дворце, хотя каждый день приходил туда к двум.

Они с Мартини остановились перед тяжелой входной дверью. Имя Абержеля значилось среди десятков других на домофоне. Поль нажал на все сразу, кроме кнопки фотографа. В конце концов им открыли. Тревога резко усилилась, когда они толкнули тяжелую створку.

Жандармы оказались в просторном мощеном дворе, окруженном зданиями, мастерскими, офисами и кабинетами адвокатов… Вдоль фасадов росли какие-то кусты, окна были маленькими и пыльными, как в старых магазинчиках антикваров. Шум уличного движения исчез, словно Париж затаил дыхание. Поль спросил себя, как мог царить такой покой в самом центре столь большого города. Когда удивление спало, жандармы обратились за помощью к встреченным жильцам или просто стучась в двери. После долгих бесплодных поисков одна дама указала им наконец лестницу на другой стороне двора: Андреас Абержель жил в квартире на последнем этаже.

Деревянная лестница была крутой, как стремянка, а стены сходились так тесно, что Полю казалось, будто он движется в трюме старинного испанского галеона. Колено дергало, но он карабкался по скрипучим ступенькам с Мартини на запятках. Истина была там, только руку протянуть, и он не собирался сдаваться сейчас. Слышался звук таймера, включающего освещение.

Двое мужчин добрались до седьмого этажа. Молча взяли на изготовку свои «зиг-зауэры». На лбу Мартини проступили капельки пота. Он умирал от страха.

– Ты нормально? – тихо спросил Поль.

– Нам следовало предупредить спецгруппу. Мы делаем глупость.

– Это мне судить, а не тебе.

Мартини заткнулся. Поль приложил ухо к двери: ничего. Неужели Абержель сбежал? Он едва успел постучать, как услышал щелчок в круглой входной ручке, и створка отошла под его толчком. Он обменялся быстрым взглядом с напарником: их ждали.

Прихожая была заставлена пластиковыми ящиками, цирковой бутафорией, собранными в кучи разноцветными костюмами. Затаив дыхание, Поль шагнул через порог, выставив оружие вперед:

– Андреас Абержель? Национальная жандармерия!

Никакого ответа, ни малейшего поскрипывания паркета. Движением подбородка капитан дал знак Мартини, что в следующий момент они двинутся вперед. Держась начеку, жандармы миновали крошечную кухоньку, где еще стояла тарелка и лежали грязные столовые приборы. Слева пустая спальня. В конце коридора открылась большая комната-мезонин, кресла, висевшие на стенах полотнища синей, зеленой и красной ткани, стол, скамьи разнообразной формы. Мастерская фотографа.

Мгновенно два ствола направились на совершенно голого мужчину, сидевшего в позе лотоса на огромном куске белоснежной ткани. Его тело было безволосым, молочной белизны. Череп, также обритый догола, блестел в свете многочисленных спотов. За его спиной было натянуто другое белое полотнище, похожее на киноэкран. Вокруг стояли зонты отражателей, на мужчину была направлена камера и два фотоаппарата на штативах.

– Я знал, что вы придете…

Поль сделал два шага в сторону Абержеля, держа того на прицеле. И тогда он увидел руки художника. В одной из них тот держал пульт. В другой – короткоствольный пистолет, легкий и компактный. Отточенным движением художник поднес оружие к краю нижней губы, ровно на уровне середины подбородка, наклонив дуло кверху. Его указательный палец лег на курок. Он казался безмятежным, словно буддист, полностью погрузившийся в медитацию.

– Я тут глянул, перед самым вашим приходом, – заявил он совершенно спокойно. – Знаете, сколько их, подключенных к камерам в этот самый момент? Больше семидесяти тысяч. Семьдесят тысяч анонимов, которые наверняка сейчас с нетерпением ждут, когда же я разнесу себе мозги и создам мою последнюю коллекцию фотографий: своей собственной смерти. Я хотел бы дождаться сотни тысяч, но вы уже здесь. Похоже, придется поторопиться.

– Не делайте этого.

Когда Абержель встретился с ним взглядом, Поль не различил в глубине его зрачков ничего, кроме выражения разрушительного безумия. Этот человек был болен. Он не даст задний ход. Все происходящее было задумано как неотъемлемая часть его творчества. Словно подтверждая эхом мысли жандарма, снова зазвучал монотонный голос Абержеля:

– В период между двадцать первым мая и двадцать девятым июля тысяча восемьсот девяностого года Ван Гог написал восемьдесят самых мощных своих полотен, прежде чем пустить себе пулю в грудь. Восемьдесят полотен, написанные за неполные семьдесят дней, которые продаются сегодня за десятки миллионов долларов. Своим «Пшеничным полем с воронами» в самые последние мгновения Ван Гог достиг истины, он нашел форму вечности, и больше надеяться было не на что. Что писать? И зачем? Как художник он был уже мертв. Самоубийство стало кульминацией. Без него Ван Гог, возможно, никогда не стал бы Ван Гогом.

Теперь и Мартини держал фотографа под прицелом. Пот заливал ему глаза, он пытался утереть лицо о верх рукава. Он ничего не понимал из объяснений Абержеля.

– То, что я готовлюсь совершить, каленым железом отметит умы и мир современного искусства. Вы помните Бэнкси и то, как он включил механизм уничтожения собственного произведения сразу после его продажи?[78] Отныне оно не поддается оценке. Искусство иногда бывает таким непонятным и глупым. Вы сами увидите это, когда мои фотографии будут рвать друг у друга из рук за баснословные деньги.

Пультом он указал на компьютер:

– Я принял меры, чтобы те снимки, которые вскоре будут сделаны, автоматически отправились на электронный адрес моего агента, и вы ничего не можете поделать. Но гвоздь спектакля не в этом. Ибо то, что последует, уведет меня намного дальше. Типы вроде вас сочтут нас обманщиками, ненормальными, но мы станем знаменосцами, тем экраном, на который будут проецироваться самые причудливые фантазмы, а истинным знатокам мы предложим перенестись по ту сторону зеркала. Мы пошли дальше Ван Гога и Бэнкси, вместе взятых, мы будем одними из тех, кто революционизировал сам способ мышления в искусстве. Никто не сможет превзойти то, что мы сделали.

Все это не имело никакого смысла, по крайней мере для того логического и приземленного ума, каким обладал Поль. Как и Траскман, и Гаэка, этот человек был всего лишь опасным безумцем, чей кровавый путь следовало пресечь.

– Кто это мы? – спросил в ответ Поль.

Абержель раздвинул губы. Металл дула сначала клацнул об эмаль зубов, потом исчез во рту. Мартини отступил на шаг, подняв обе руки, чтобы как-то разрядить обстановку:

– Нет, не делайте этого. Не…

Внезапно раздалось потрескивание, подобное тому, которое издает линия высокого напряжения, потом вспышки в невероятном ритме высвободили водопады света, пока два фотоаппарата щелкали пулеметными очередями. Раздался выстрел, и в то же мгновение белое полотно за Абержелем превратилось в кровянистый небесный свод. Капли взмыли вверх на несколько метров, заряженные энергией пули, взорвавшейся в задней части черепной коробки. Абержель рухнул. Темная густая кровь растеклась вдоль его правой щеки. Широко открытые глаза смотрели в один из фотоаппаратов.

Десять секунд спустя вспышки погасли.

И в комнате снова наступила тишина.

78

Равнины шли неровными волнами до самого горизонта, леса шелестели, болота и реки мерцали, как зато́ченные лезвия, под бледно-желтым солнцем. Габриэль прокладывал путь сквозь растительное царство всех оттенков зеленого с вкраплениями пламенеющей рыжины. Иногда он проезжал через деревни, где с церковных крыш слетали золотые отблески. Краем глаза он видел кладбища, деревянные дома, мощенные камнем и щебнем дороги. Ему казалось, что он погружается в чистоту мира, далекого от грохота, бетона, вечного бега человека наперегонки со временем. Уголок планеты, с которого отскребли лак и ложь, оставив лишь истину. Может, именно здесь, в этом уголке Польши, она его и ждет.

Много раз Габриэль пытался связаться с Полем, но безуспешно. Удалось ли им задержать Абержеля? Отсутствие новостей было плохим знаком. Он оставил сообщения, потом, около четырех часов, въехал в Белосток, город-мозаику, где смешались дворцы в стиле барокко, старые текстильные фабрики, православные и католические церкви. Яркие фасады и широкие современные проспекты контрастировали с унылыми стереотипными кварталами, какие часто встречаются в городах бывшего советского блока. Слово «эсперанто» мелькало повсюду – отель «Эсперанто», кафе «Эсперанто»… Когда он, замедлив ход, проехал мимо посвященного Людвику Заменгофу Эсперанто мурала[79], который фотографировали туристы, то понял, что этот интернациональный язык возник именно тут, в нескольких метрах от него. Большая мемориальная доска на стене была данью почтения доктору Людвику Заменгофу, родившемуся здесь, в Белостоке, и создавшему эсперанто.

Он припарковался в пяти минутах хода от медицинской академии, расположенной в центре города, во внушительном дворце Браницких, построенном в XVIII веке. Габриэль и представить себе не мог такой необъятности, с садами во французском стиле, университетскими зданиями вокруг, двумя больницами и спортивными сооружениями. Повсюду кишели студенты, они сидели на скамейках, что-то обсуждали между собой. У молодых все было впереди – будущие врачи, рентгенологи, исследователи. Габриэлю так никогда и не посчастливилось попасть туда, где выдают дипломы. Этот факультет воплощал все, что отныне было для него запретным: надежду.

Габриэль подошел к одной из групп и объяснил по-английски, что ищет место, куда отправляют тела, предназначенные для научных нужд. Какой-то третьекурсник тут же сказал, что это лаборатория анатомии, и вызвался проводить его в нужное крыло. Габриэль предварительно навел справки: здесь учились более пяти тысяч польских студентов, но также и приезжие из Германии, Норвегии, Испании… Заведение пользовалось международной известностью благодаря своим высоким технологиям и качественному уровню образования.

Оставив позади Музей истории медицины, открытый для широкой публики, Габриэль с вызвавшимся помочь студентом углубились в аркады барочного дворца. Миновав множество коридоров и спустившись по ступеням, молодой человек остановился перед застекленной дверью, над которой висел плакат с надписью: «Hic est locus ubi mors gaudet succurrere vitae». «Здесь то место, где смерть рада помочь жизни». Искомая анатомическая лаборатория. По другую сторону двери за столом сидела секретарша и разговаривала по телефону. Габриэль поблагодарил своего проводника и вошел.

Дожидаясь, пока секретарша повесит трубку, он сделал вид, что просматривает брошюры, в которых, похоже, всячески превозносилось решение подарить свое тело науке. Легкий запах химических консервантов щекотал ноздри. Все окружение, факультет, куча студентов поблизости… Как трупы могли покинуть эти стены, чтобы оказаться в Бельгии?

Когда секретарша освободилась, Габриэль объяснил, по-прежнему по-английски, что хотел бы поговорить с кем-то из руководителей лаборатории.

– Очень жаль, но они все на собрании. Вам следовало назначить встречу. Наши профессора очень заняты. А вы по какому поводу?

Габриэль пребывал в крайнем напряжении:

– Это очень важно, речь идет о телах, приписанных к вашей лаборатории и найденных там, где они не должны были быть. Я проделал большой путь из Франции и не двинусь отсюда, пока не увижу кого-нибудь из вашего начальства.

Женщина заколебалась, потом со вздохом поднялась. Через минуту она вернулась, ведя за собой длинную жердь в халате, с бровями и шевелюрой цвета талого льда. Темно-синие глаза за очками в круглой оправе только усиливали его сходство с трупом. Габриэль дал бы ему как минимум лет семьдесят при полном впечатлении, что первый же порыв ветра переломит его пополам.

Когда секретарша заняла свое место, пришедший внимательно оглядел отметины на лице собеседника, после чего обратился к нему на хорошем французском, подергивая себя за мочку левого уха. Спереди на его халате красовался бейджик «Проф. Стефан Адамович».

– Дирекция сейчас располагается в другом крыле, я единственный из профессоров анатомии этого факультета. Секретарша сказала мне о проблеме с телами?

Габриэль протянул ему листок, на котором сам записал: «Медицинский университет Белостока: K417 и K442».

– Мне нужно получить разъяснения по поводу двух трупов, на которых были эти номера, – сказал он. – Мне хотелось бы побольше узнать о том, как они покинули ваши стены, чтобы в результате оказаться в мешках для трупов, найденных на задворках заброшенного склада в Бельгии.

Профессор нахмурился:

– Склада? В Бельгии? Что вы такое говорите?

Габриэль продемонстрировал ему экран своего телефона. Он прогнал снимок за снимком, потом увеличил те части, где был виден штамп.

– По всей видимости, они не единственные, кто там оказался, – пояснил он. – Годами некто перевозил туда исходящие от вас трупы, чтобы избавиться от них, растворив в промышленной кислоте…

Другое фото: цилиндр, наполовину разъеденное лицо, руки, отделяющиеся от тела в месиве буро-красного цвета. Старик потерял дар речи, уставившись на изображение.

– Французские и бельгийские жандармы уже занялись этим делом, – продолжил Габриэль. – Если вы не ответите мне, совсем скоро вам придется иметь дело с ними.

Адамович снял очки и сжал их в ладони:

– Значит, сами вы не из полиции. Кто вы?

– Отец, который ищет правду, и если придется прождать несколько часов, пока закончится собрание и кто-то из начальства мне эту правду изложит, то я подожду.

Озадаченный профессор снова вгляделся в избитое лицо, потом перевел глаза на жуткие фото. Слегка покачал головой:

– В кислоте… Почти за сорок лет работы я ни разу не слышал ни о чем подобном. Эти тела были под нашей ответственностью, нашей общей, и мне не меньшего вашего хочется понять. Смерть вас не пугает?

– Я привык.

– В таком случае идите за мной.

Мужчины зашагали по коридору. Они прошли через дверь с магнитным замком, спустились на несколько пролетов и очутились в просторном помещении, где группа студентов сгрудилась вокруг профессора и стола для вскрытий. Десятки других столов, каждый со своей вытяжкой и системой очистки, выстроились рядами в безупречной чистоте. Чувствовалась циркуляция воздуха, но воздушные потоки не избавляли от запаха формалина, смешанного с трупным. Профессор Адамович коротко кивнул коллеге и продолжил путь.

– Мы здесь получаем около пятисот трупов в год, – бросил он, поднося свой бейдж к считывающему устройству. – Бо́льшая часть используется на месте для обучения медиков. Из помещения временного хранения, куда мы сейчас войдем, они перемещаются на подготовку, а потом на вскрытие. А затем они… – несколько секунд он подыскивал подходящее слово, – кремируются. Мы тщательно следим за крайне уважительным отношением к нашим донорам. Их личные данные не разглашаются. Единственные сведения, которые сообщаются студентам, – это возраст и причина смерти.

– Вы сказали «бо́льшая часть»…

Адамович толкнул вращающуюся створку, которая вела в помещение вдвое бо́льших размеров, закрыл за собой дверь и зажег свет. Габриэль попал в царство смерти, где угадывался мягкий посвист ее острой косы. Тут стояли восемь огромных прямоугольных прозрачных цистерн, накрытых плотно натянутыми толстыми кожухами. Они были как минимум трехметровой высоты. Внутри – десятки обнаженных мужчин и женщин, лежащих друг на друге, как костяшки домино. Из-за толщины стекла их конечности казались деформированными, а лица вздувшимися, отвратительными.

– Если я сказал «бо́льшая часть», то потому, что другая часть перепродается польским предприятиям, специализирующимся на медицинских материалах. Например, тем из них, кому необходимо совершенствовать протезы, скобы, хирургические инструменты. Мы также снабжаем различные исследовательские центры.

Торговля трупами, бизнес на смерти… Эта мерзость казалась Габриэлю выше его понимания. В текучей тишине он подошел к одному из сосудов. В свете ламп консервирующая жидкость приобретала светло-желтый оттенок и напоминала сироп. Бессловесные обитатели этих продезинфицированных вод походили на грубые резиновые куклы.

– Все это находится под строжайшим контролем и учетом, – продолжил профессор. – Чисто научная заинтересованность третьих лиц, которым передаются тела, должна быть подтверждена. В тех случаях, когда дается зеленый свет, наше руководство подписывает сертификаты, подтверждающие происхождение тела. Получающие такие документы предприятия или центры должны тщательно их хранить, поскольку это совершенно необходимо для отслеживания. Каждый труп, поступающий сюда, регистрируется, информация зашифровывается и дублируется на серверах. Сертификат клиентов лаборатории имеет юридическую силу только в том случае, когда он наличествует также и в наших базах данных. Такой двойной контроль призван, как вы понимаете, помешать спекуляции трупами.

Спекуляция трупами… Выражение проделало извилистый путь в уме Габриэля. Он столкнулся взглядом с существом, чья голова теперь была непропорционально деформирована, поскольку ее слишком раздуло в растворе, опустил глаза и заметил штамп на его бедре: этому телу присвоили номер К324.

– Кому были отправлены интересующие меня тела? – спросил Габриэль у профессора.

Стефан Адамович направился к компьютеру, стоявшему на подставке в глубине помещения:

– У меня только ограниченный доступ к базам данных, например, я не могу узнать личность этих тел или их происхождение, но на ваш вопрос я ответить могу.

Введя пароль, он запустил поиск. Стоя напротив профессора, по другую сторону компьютера, Габриэль почувствовал, как у него пересохло в горле. Он добился своего, сейчас он наконец-то получит последние ответы. Лицо Адамовича скривилось. Светящийся квадрат экрана отразился в его очках, когда он поднял мрачный взгляд на Габриэля.

– Эти номера действительно зарегистрированы… Речь идет о двух телах женского пола, одинакового возраста и веса, которые покинули наши стены двенадцать дней назад и были отправлены в Пясечно, город недалеко от Варшавы. Именно там находится знаменитый пластинариум[80] профессора Дмитрия Калинина.

Дмитрий Калинин. ДК. Четвертый член сообщества. Габриэль не отрывал глаз от губ преподавателя, в то время как электрический разряд проходил через все его тело вплоть до затылка.

– Под пластинариумом вы имеете в виду…

– Место, где Дмитрий Калинин свежует человеческие тела.

79

Оглушенный, Габриэль прислонился к стене, борясь с сонмом черных бабочек, заполонивших все поле зрения. Дурманящий запах формалина вызывал головокружение. Он попросил Адамовича вывести его наружу. Пять минут спустя они сидели на скамейке. Бледный как мел Габриэль хватал воздух глубокими вдохами.

– Объясните, – пролепетал он.

Профессор дернул подбородком в сторону здоровающихся с ним студентов. Он засунул руки поглубже в карманы халата, как будто ему стало холодно. Лицо Адамовича было сумрачным, и никакое солнце не могло ничего с этим поделать.

– В конце девяностых годов Дмитрий Калинин придумал технологию на основе ацетона, заключающуюся в том, что из человеческих или животных клеток удаляется вся вода, с тем чтобы предохранить труп от разложения. Затем он применяет полимеризацию с помощью силикона, эпоксидной смолы или полиэфирного волокна, что делает тело пластифицированным и совершенно податливым. Потом он избавляет его от кожи, чтобы тело предстало во всей сложности своей мускулатуры, вен, артерий или внутренностей. И тогда он может придать освежеванным и не подверженным гниению трупам позы, подобные тем, какие принимают живые существа в процессе своей деятельности. Гуляющие, танцующие…

На Габриэля нахлынули образы. Он уже слышал об этом, сталкивался с жуткими изображениями в репортажах по телевизору.

– Калинин по происхождению русский. Блистательный анатом, который долгое время работал в очень известной медицинской академии Новосибирска, в Сибири, прежде чем перебрался в Польшу, с тем чтобы целиком посвятить себя исследованиям и продвижению своего уникального метода, не существующего нигде в мире. Здесь он создал частный институт пластификации. Именно с этого момента наш университет и два других местных заведения начали снабжать его телами для научных изысканий.

Сибирь, русские… Габриэлю трудно было сосредоточиться на том, что рассказывал профессор. Чудовищная мысль, словно кульминация всех его открытий, рождалась в его голове.

– Калинин совершил настоящую революцию в макроскопической[81] анатомии. Когда-то его намерения были чисто педагогическими и похвальными: он хотел сделать анатомические познания более доступными как для учащихся, так и для простых смертных. Как мы функционируем? Из чего мы состоим? Очень быстро под этим прикрытием Калинин собрал около тридцати освежеванных тел и организовал в Польше выставку, первую в своем роде. Это произошло прямо в канун двухтысячного года. Выставка стала событием, успех был оглушительный. Люди толпами приезжали со всей страны и даже из соседних стран, чтобы посмотреть на завораживающие скульптуры из человеческих тел. Ввиду такого интереса эти «пластинаты», как он их называет, покинули пластинариум и демонстрировались повсюду, от Токио до Сан-Франциско, под названием «Inside Body»…[82] Они вызвали множество споров и ожесточенную критику, и это, безусловно, только поспособствовало тому, что в две тысячи третьем передвижная выставка стала самой популярной в мире.

Габриэль представил себе посетителей, восторгающихся трупами, которых лишили самого интимного, отняв к тому же право покоиться в мире. Анонимы, которые жили и дышали, были в конечном счете на веки вечные выставлены на всеобщее обозрение, голые, освежеванные, нарезанные на куски. Он снова подумал о Жюли, о Матильде. Эти мысли были невыносимы.

– Он продолжает?.. – бросил Габриэль, разглядывая свои раскрытые дрожащие ладони. – Этот его музей, свежевание, он и сегодня продолжает?

Профессор кивнул:

– На сегодняшний день его творения увидели более двадцати пяти миллионов человек. Притягательность пересиливает страх перед трупами. Калинин постоянно прикрывается собственными многочисленными академическими титулами и анатомическими традициями Возрождения, чтобы оправдать свою крайне спорную деятельность. Леонардо да Винчи, Везалий… Препарирование трупа всегда существовало и считалось важнейшим этапом обучения специалистов. Калинин, дабы оградить себя от всякой полемики, даже привлек медиков, которые проводят учебные занятия в его пластинариуме, заведении, где имеются и конференц-залы, и выставочные пространства, и помещения, оборудованные для вскрытия тел. У него также есть свой сайт в Интернете, на котором он продает пластинированные анатомические части – органы, мускулы, кости – более чем четыремстам лабораториям и университетам для «обучения и подготовки подрастающей смены». Некоторые из предметов его производства находятся даже здесь, в наших классах. Что до количества освежеванных, основная часть которых постоянно находится в пластинариуме, их больше четырехсот, из которых около сотни животных…

Четыреста… Габриэль не мог выдавить ни слова.

– Но дураков нет, – обронил профессор. – Понятно, что за видимостью ученого скрывается художник, который жаждет добиться признания и оставить свой след. У каждой «скульптуры» имеется своя пояснительная табличка и название, дата создания и подпись Калинина. Такой способ презентации вписывается в традицию истории искусств, он позволяет отличить одно произведение от другого, но ничего научного тут нет. Калинин в конечном счете создал новую форму экстремального искусства. Ему нравится фигурировать то в одном скандале, то в другом. На сегодняшний день он достиг несравненных высот в трансгрессии и профанации. Он даже придумал парные пластинаты, имитирующие половой акт, беременных женщин… И он выплачивает пожизненную ренту польскому баскетболисту ростом в два метра сорок восемь сантиметров, пораженному серьезной болезнью, в обмен на его будущий труп. Напрасно Церковь пыталась несколько раз возбудить против него дело, не существует никаких четко обозначенных юридических инструментов.

Адамович тяжело вздохнул:

– Если бы Калинин предлагал публике просто тела в гробах, ни у кого не возникло бы желания пойти посмотреть. Но, назвав их произведениями искусства, он привлекает толпы. Люди разглядывают анатомию, как смотрели бы на жестокую картину. Разве искусство не является воплощением живого в неодушевленном? Некоторые из результатов его «творчества», если можно так выразиться, напоминают творения Сальваторе Дали, Микеланджело, Йозефа Бойса, горячим поклонником которых Калинин является.

– И вы все равно продолжаете снабжать его тем, что он рассматривает как исходный материал, как сырье…

– Не я. Я всего лишь профессор, не всегда согласный с действиями своей дирекции, особенно в данном случае. И могу вам сказать, что идут жаркие споры, даже на нашем факультете. Но ни для кого не секрет, что здесь задействованы большие деньги. Кроме того, доноры, которых мы ему поставляем, еще при жизни подписали свое согласие на то, чтобы их будущий труп был использован в таких целях. Это может показаться странным, но для некоторых оказаться в музее, пройдя через руки Калинина, является альтернативой разложения, способом существовать вечно… Некоторые профессора даже в шутку говорят, что те, кто завещает свои тела пластинариуму, получают пожизненный бесплатный входной билет.

Он замолчал, как будто его жесткий диск внезапно засбоил, и повернулся к Габриэлю:

– Ваша очередь рассказывать.

Габриэль расширенными зрачками смотрел в землю, уйдя в свои мысли. Он снова видел два тела, подвешенные на лебедку и погруженные в кислоту, чтобы полностью исчезнуть с лица земли. Эти трупы, которые Калинин купил здесь, в анатомической лаборатории, чтобы иметь возможность официально их освежевать…

Чего он так и не сделал.

– Его интересовало только получение сертификатов, – пробормотал он сквозь зубы.

– Что, простите?

Габриэль встал и на мгновение повернулся лицом к собеседнику, оставшемуся сидеть на скамейке:

– Спасибо.

Прежде чем медик успел хоть как-то отреагировать, Габриэль быстрым шагом пошел прочь, втянув голову в плечи. Он миновал толпу студентов, свернул за ограду и исчез на улице. Если польские копы в ближайшее время начнут задавать вопросы, вполне вероятно, что Стефан Адамович расскажет им о французе, описать которого невозможно из-за его распухшего лица. Он объяснит, что этот странный человек искал информацию о двух телах, К417 и К442, и показал жуткие фотографии, в том числе растворенной плоти. Следователи попытаются понять, что двигало иностранцем. Разумеется, они отправятся в пластинариум, обнаружат по всем правилам составленные сертификаты, выданные медицинским факультетом Белостока, и попросят показать соответствующие освежеванные тела. И те будут предъявлены. Копы ничего не поймут. Потому что истина выходит за пределы всего, что может вообразить нормально устроенный мозг.

В тот момент, когда он подходил к своей машине, ему пришла лаконичная эсэмэска от Поля:

Абержель покончил с собой.

Габриэль бросил мобильник на пассажирское сиденье и прислонился затылком к подголовнику, массируя глазные яблоки. Еще один из этих скотов выскользнул из их рук…

Он ввел в программу адрес пластинариума, найденный в Интернете. Через три часа он будет на месте. В конечном пункте. Он не повернет обратно. Он отрубит последнюю голову мерзкой гидре, которая годами творила зло якобы во имя искусства. Жюли, Матильда и, без сомнения, многие другие были отданы на откуп перу Калеба Траскмана. Кисти Арвеля Гаэки. Фотоаппарату Андреаса Абержеля. И скальпелю Дмитрия Калинина. И на нем кровавая эпопея заканчивалась.

Калинин добывал трупы на факультете, избавлялся от некоторых из них в цистернах с кислотой и подменял анонимами, которых он и его шайка выродков когда-то похитили.

Потом он их свежевал, прежде чем выставить на обозрение публики, прикрывшись сертификатом. Идеальное преступление…

Пальцы Габриэля крепче вцепились в руль. Царствование этой мрази окончено.

Он убьет его собственными руками.

80

В реве мотора Габриэль домчался до Пясечно, небедного городка в окрестностях Варшавы. Современные большие магазины, гостиницы, ряды красивых домов, обсаженных деревьями. Вдоль магистрали, ведущей в торговую зону, протянулся серый трехэтажный параллелепипед с множеством дымчатых окон на фасаде; стоявший отдельно и окруженный просторным паркингом, где еще оставалось десятка четыре машин, он напоминал бы гостиницу при аэропорте, перевалочный пункт анонимных пассажиров, если бы не гигантские алые буквы, подсвеченные спотами, на плоской крыше здания: «ПЛАСТИНАРИУМ». Габриэль почувствовал себя еще более подавленным, увидев это внушительное строение среди многих прочих, в двух шагах от огромного спортивного супермаркета, выглядевшее как очередное место «культурного времяпрепровождения», куда отправляются по субботам, завершив поход по магазинам.

Время было ближе к четверти седьмого, ночь уже подступала, но центр был еще открыт. Габриэль припарковался подальше, рядом со складом товаров. Его пальцы забегали по клавиатуре телефона, он порылся в Интернете и извлек портрет Дмитрия Калинина. Семьдесят лет, костлявое лицо, нос тонкий, как лезвие коньков, глубокие глазницы, откуда поблескивают две серые змеиные радужки. Даже на фотографиях, где его сняли у стола для вскрытий со скальпелем в руке, он был в черной шляпе-борсалино. Эта сволочь позировала с легкой улыбкой, которая скоро навсегда исчезнет с его лица. Габриэль об этом позаботится.

Габриэль надел черную каскетку, только что купленную в центре города, снял свою куртку, сменив ее на новенькую нейлоновую парку того же цвета, и натянул кожаные перчатки. Руки все еще дрожали, и он приложил ладонь к груди, под свитером. Сердце билось слишком быстро, слишком сильно, но это было сердце отца, которому, возможно, предстояло обнаружить тело дочери в закоулках этой гнусной выставки. Отца, который готовился хладнокровно убить человека, чтобы отомстить за своего ребенка.

Он вылез из машины, опустил голову, заметив у входа камеру, и зашел в холл пластинариума. Посетители прохаживались туда-сюда. У турникетов стояли два контролера. Габриэль глянул на объявления, переведенные на различные языки, в том числе на английский. Конференции, кинозалы, exhibition center[83]. Были указаны тарифы – групповые, для студентов, для пожилых.

Чуть дальше красовалась цитата Калинина: «Пластинация выявляет красоту под кожей, навеки застывшую между смертью и разложением». В рамках висело множество вырезок из газет всего мира, восхваляющих успех выставок. Отдельное объявление уточняло, что все тела являлись добровольным приношением науке, а личные данные, возраст и причина смерти оставались конфиденциальной информацией. В качестве аперитива в центре коридора под стеклянным куполом был выставлен десяток сердец, от самого маленького – сердца колибри – до самого большого – сердца кита. Синие вены, алые артерии. Путешествие начиналось.

Пространство здания было непомерным. Где скрывалась лаборатория, в которой Калинин занимался свежеванием? Был ли русский сейчас на месте? Служащий за стойкой сделал все, чтобы убедить Габриэля отправиться восвояси: сегодня вечером больше не будет ни конференций, ни фильмов, через несколько минут объявят, что посетителей просят пройти на выход. По-английски Габриэль настоял, чтобы ему все-таки продали билет. Работник довольно нелюбезно вручил квиток:

– Как пожелаете.

– Господин Калинин здесь? Мне бы очень хотелось поговорить с ним.

– Господин Калинин ни с кем не встречается вне своих конференций или публичных выступлений. Он работает поздно и много. Вам остается десять минут до объявления по громкоговорителям. Первая часть выставки посвящена животным, это туда. У вас не будет времени осмотреть верхние этажи, нужно как минимум два часа, если не хотите ничего пропустить.

Значит, Калинин был где-то здесь, за работой. Габриэль постарался умерить свою нервозность и, не снимая перчаток, протянул билет контролеру. Глянул на закрытые двери справа, предпочел не задерживаться. Контролер внимательно на него посмотрел и позволил пройти через турникет. Выставка начиналась в конце коридора, однако по дороге в нишах уже экспонировались части костей и органов с пояснительными табличками рядом. Габриэль зашел в первый зал, погруженный в полутьму и задрапированный черной обивкой. Оазисы желтоватого света нависали над огромными стеклянными кубами.

Внутри были освежеванные животные. Габриэль был потрясен ощущением ужаса вкупе с абсолютной красотой, исходящим от пластинатов. Как если бы обитатели Ноева ковчега собрались здесь, в движении, любопытствующие или испуганные, а ветер небывалой жестокости заставил их застыть на месте, а потом сдул с них шкуру и плоть так, что они этого не заметили. На пьедесталах две серны стояли друг напротив друга на задних ногах, рога к рогам, в разгар противостояния. Их оголенные мускулы бугрились, сухожилия и нервы свивались под суровым взглядом половинки быка, разрезанного вдоль туши. С одной стороны он казался нетронутым – короткая красновато-бурая шерсть и сверкающий глаз. С другой стороны открывалась невероятная механика живого организма.

Животные были повсюду, разрезанные, выскобленные, наструганные. Уже прозвучало объявление о закрытии выставки. Редкие посетители, прогуливающиеся по залам, послушно развернулись и потянулись обратно, в то время как Габриэль двинулся вперед. Он увидел верблюда, у которого все десять систем организма были сделаны видимыми – мускульная, нервная, костная, пищеварительная… – прошел мимо стремительно бегущего страуса с выпученными глазами, развернутыми крыльями и быстрым телом, от которого не осталось ни костей, ни плоти, ни мускулов, зато оно демонстрировало девяносто шесть тысяч километров вен, артерий, артериол и капилляров. Габриэль представил себе титанический труд, сотни часов, которые потребовались Калинину, чтобы добиться подобного результата, столь чистого, столь эстетичного. И столь отвратительного тоже… Ибо где проходит грань между жизнью и смертью? Смерть – это разрушение, гниение, тлен, окончательный предел любой формы существования. Но то, что здесь?!

Пройдя через другие пространства, посвященные настоящим человеческим органам, сначала здоровым, потом больным, – легкие, почерневшие от табака, внутренности, пожранные раком, печень, разложившаяся от цирроза, – Габриэль добрался до лестницы, у подножия которой висела табличка: «Анатомическая выставка настоящих человеческих тел». Каждый шаг, каждая ступень, на которую он поднимался, были голгофой. Габриэль чувствовал смерть вокруг себя, она витала в воздухе едким отравляющим запахом. Пусть последние двенадцать лет исчезли из его памяти, в этот момент он был раздавлен грузом каждого прошедшего дня, всех бессонных часов, когда он беспрестанно искал Жюли.

Его адские поиски подошли к концу. Возможно, его дочь была наверху, в обличье искусственной жизни или еще живой смерти, в чем-то вроде неопределимого, чудовищного, извращенного промежутка. И он поднимался, чтобы встретить ее взгляд. Прикоснуться к ней. Какую отвратительную судьбу уготовил ей Калинин? В какой форме решил ее представить?

На втором этаже хранитель маялся перед входом в зал с рацией в руке, подгоняя самых недисциплинированных посетителей выставки, чтобы они быстрее шли к выходу. Габриэль мгновенно свернул к туалетам. Выключил свет, на ощупь забрался в одну из кабинок, опустил крышку унитаза, сел и стал ждать. Минут через десять он услышал тяжелые шаги, медленный скрип входной двери. Мужчина даже не дал себе труда все осмотреть и просто ушел.

Габриэль просидел неподвижно еще около получаса, опершись локтями о колени и скрестив ладони под подбородком, пока не воцарилась полная тишина. Когда он вышел, весь этаж был погружен в абсолютную темноту, только зеленые дежурные лампочки подсвечивали аварийные выходы. Но внизу лестницы он различил голубоватый свет и звук мужских голосов. Возможно, последние служащие у приемной стойки заканчивали подсчет сегодняшнего сбора в кассе или готовились к завтрашним экскурсиям. Габриэль постарался ступать легче перышка и направился к помещению в глубине. Только там он включил мобильник вместо фонарика.

Освежеванные встретили его.

81

Поль с силой сжимал Коринну в объятиях. Она горько плакала, уткнувшись в его плечо и невидящими глазами уставившись в очаг камина, где умирали угли. Каталог выставки «Морг», открытый на странице с мертвым глазом Жюли, лежал на столе в гостиной.

– Почему? Почему они это сделали?

Слова мучительно вылетали из глубины ее горла. Она мгновенно узнала глаз своей дочери, прежде даже, чем Поль успел открыть рот. Он пересказал ей последние официальные выводы их расследования. Современный художник, некий Андреас Абержель, годами фотографировал крупным планом трупы, готовя свою выставку. Среди прочих была Жюли и другая, исчезнувшая из Орлеана девушка, Матильда Лурмель. Кто их убил? Затерялись ли среди снимков и иные жертвы похищений, чьи личности тоже тайно присутствовали в книгах Траскмана? Он не знал этого, но Абержель и Траскман были гнусными соучастниками преступления, все обстоятельства которого еще предстояло выяснить. Что до мертвой девушки на берегу, теперь стало известно, что ее звали Рада Бойков и она в свое время была замешана в похищении Жюли. Продолжается розыск ее убийцы, но следов пока не обнаружили.

– На данный момент мы не располагаем никакими конкретными доказательствами связи между Абержелем и Траскманом, – продолжил он. – Что их объединяло? Как они познакомились и пришли к совершению таких чудовищных действий? Мы не знаем. Но эти субъекты были не такими, как ты и я. Внутри их жил дьявол.

Поль лгал. И будет вынужден лгать всем до конца своих дней. Коринна отстранилась от него. Села на диван, чуть наклонилась вперед и, слегка раскачиваясь, стала глядеть на угли.

– Я хочу, чтобы тело моего ребенка нашли.

За ее спиной Поль потирал веки. Значит, это никогда не кончится. Он подошел, открыл стеклянную дверцу, добавил еще одно полено и подтолкнул его кочергой. Огонь в камине стал медленно разгораться.

– Сейчас начинается новое очень сложное расследование. Нам придется сотрудничать с полицией Орлеана, которая работала над исчезновением Матильды Лурмель. Потом с парижскими копами по самоубийству Абержеля. А еще обыск в доме писателя. Короче, куча усилий по делу, которое расползается, как спрут.

Он присел рядом с женой и, замолчав, тоже стал смотреть на огонь. Завтра он присоединится к Мартини в Париже для координации последующих действий с начальником комиссариата того округа. Самоубийство было бесспорным, тому свидетельство – видео и фото, но, разумеется, будет сделана попытка объяснить поступок фотографа. Придется изворачиваться, чтобы они не начали рыть глубже, чем следовало.

Потом через несколько дней он вернется повидать Габриэля и убедит его прекратить свои поиски. Вопрос выживания. Они избавятся от дневника Жюли, переформатируют карту памяти его телефона, чтобы не осталось никаких следов русского и трупов со склада. Любой ценой нужно сделать так, чтобы Габриэль держался как можно дальше от этих ужасов, чтобы он занялся своим здоровьем и вернулся к обычной жизни, иначе они оба окажутся за решеткой.

Поль поцеловал Коринну в лоб, натянул ей на плечи плед, когда она прилегла на диван под действием таблеток. Прибавил звук в телевизоре и спустился в подвал. Заперся. Распаковал обернутую в простыню картину Паскаля Круазиля, положил ее на бетон, полил бензином и поджег. Портрет молодого незнакомца съежился, покоробился под пузырьками раскаленной краски и начал распадаться, пока не превратился в ничто.

Поль спросил себя, каким монстром стал он сам, отняв у родителей последний шанс узнать про судьбу их ребенка. Они, возможно, до сих пор ждут у телефона или вздрагивают от каждого звонка в дверь. Но этот аспект расследования надо уничтожить… Тайное общество Ксифопага должно навсегда сгинуть во мраке карпатского леса. И если «ДК» останется безнаказанным, ничего не поделаешь. В любом случае ничто уже не вернет Жюли.

Он подмел пепел, собрал его в ведро и рассыпал в саду. Пепел закружился облачком черных бабочек. Небо по-прежнему тяжко нависало над городом. Поль посмотрел в долину. Огни Сагаса внизу мерцали как робкие китайские фонарики, некоторые из них терялись на горных склонах, далеко-далеко за темным кубом тюрьмы. Люди жили и умирали здесь, не счастливые и не несчастные. Поль хотел быть как они. Эта жизнь с женой и дочерью его вполне устраивала. Однако он знал, что ему придется бороться, чтобы уберечь эту жизнь, какой бы простой она ни казалась.

Он ополоснул ведро, закрыл дверь гаража и, прихрамывая, вернулся в гостиную. Коринна уже спала. Он выключил телевизор и пристроился у жены за спиной, обняв ее обеими руками. Когда он почувствовал, как тихо бьется ее сердце, а в его собственной груди разливается теплая волна, он понял, что не все еще умерло и среди всех этих зверств еще осталось место надежде на любовь.

82

Габриэль готовил себя к тому, что попадет в преисподнюю, окажется среди жертв самого изощренного насилия, превосходящего все, что может вообразить человеческий разум.

Перед ним в полости рассеянного света всплывал застывший лес освежеванных. Первый пластинат возник, протягивая к нему ладонь. «Рукопожатие». Скелет, прикрытый кожей до ребер, с высушенными сухожилиями, прикрепленными к костям, пожирал его глазами, приподнявшиеся пергаментные губы обнажали голые корни зубов. Когда Габриэль обошел его, ему показалось, что скульптура двинулась за ним и сейчас схватит и сломает ему хребет.

Затем образ всадника Апокалипсиса, впечатавшийся в его сознание, материализовался и встал перед ним. Как и в его давнем воспоминании, это был не мужчина верхом на вздыбленном животном с содранной кожей, а женщина или, по крайней мере, внутренность того, что было женщиной. Ее лишенные век глаза сверлили его так, что ему показалось, будто она вот-вот обрушится на него со всей силой своей ярости и оторвет ему голову. Она сжимала в руке собственный мозг, словно отбитый у врага трофей.

Габриэль почувствовал, как из него утекает вся энергия, словно ее высасывали мертвецы. При каждом шаге он боялся рухнуть. Потому что дальше его, возможно, поджидала дочь. Она могла скрываться в любом образе, под видом любого из представленных здесь кошмаров. Лишенные плоти личины толпились вокруг – анонимные, жуткие. Сидела ли Жюли верхом на этом коне? Или она была выставлена справа, разрезанная на восемьдесят девять ровных ломтей и растворенная в пространстве? Или же она была мускулистой воительницей, полностью освежеванной и держащей кончиками пальцев тяжелый груз своей кожи, будто предлагая ее первому встречному?

Чуть дальше Габриэль обнаружил «Человека взорванного», сборную композицию из фрагментов тела, монументальную скульптуру более пяти метров в ширину, похожую на стоп-кадр, сделанный в долю секунды, последовавшей за взрывом противопехотной мины. Прямо за ней его потряс вид продольно разрезанного тела лежащей женщины, беременной почти восьмимесячным ребенком. Выставленные рядом в крошечных витринах эмбрионы различного возраста позволяли отследить все этапы дородового развития.

И люди приходили восхищаться этим… Подобный акт трансгрессии выявлял людоедские и некрофильные инстинкты. В это мгновение он спросил себя, кто же в конечном счете является монстрами.

Лес смыкался вокруг него, освежеванные теснились все ближе, угрожающие, с обнаженными челюстями и умоляющими руками. Габриэля мучила жгучая, разрывающая боль, потому что не было никакого способа хотя бы мысленно представить себе человеческий облик этих мерзостей, отличить пластинаты, изготовленные на основе тел, полученных через медицинские университеты, от тех, кто попал в руки Калинина живым. Сколько похищений, сколько убийств? Какие пытки? Мысленно он видел, как этот садист работает с еще живыми жертвами, раздвигает плоть, отделяет сухожилия от костей точными движениями лезвия…

Габриэль миновал «Человека-шкаф», у которого отдельные части тела вынимались, предлагая нечто вроде органического самообслуживания, когда уловил в темноте поскрипывание двери, через которую прошел чуть раньше. На мгновение ему показалось, что во мраке блеснули чьи-то глаза, но когда он посветил в ту сторону, то понял, что это были глаза освежеванного в позе стрелка из лука с направленной на него стрелой. Он устремился туда, оказался в гуще армии трупов, сжал кулаки, готовый нанести удар. В том же порыве, к которому добавился страх, Габриэль пронесся через стеклянный коридор, подобие туннеля в аквариуме, с кусками человеческих тел по обе стороны, которые пытались воссоединиться, прижимаясь внутренностями к стеклу. Эти создания невыносимо угнетали его.

Где он находится? В каком направлении идти? Он двинулся наугад, застыл, когда «Бегунья» с мускулами наружу и широко распахнутой челюстью, напрасно старающейся втянуть в себя кислород, едва не бросилась на него. Махровая повязка на ее правом запястье была помечена черным рисунком: голова лошади.

Матильда.

Он всхлипнул, отступил на шаг, споткнулся о деревянный цоколь. Обернулся. Прямо перед ним был наивысший кошмар, завершение его поисков, материализация годов неизвестности.

Она была тут.

Спустя двенадцать лет он нашел ее.

83

Чудовищное произведение называлось «Играющая в шахматы».

Сидя перед шахматной доской, расположенной в центре стеклянного стола, освежеванная размышляла, положив руки по обе стороны деревянной доски и устремив глазные яблоки на разыгрываемую партию. Ее мозг поблескивал в открытой черепной коробке, лицо напоминало венецианскую маску, изящно отделенную от всего остального, со спины сняли кожу, словно кожуру с апельсина: каждый лоскут кожи и мускул был отделен и отведен в сторону, как крыло. Позвоночник отсвечивал, похожий на большую змею из слоновой кости.

Габриэль рухнул на колени. Его пальцы прикоснулись к холодным фалангам, руслу вен. Он ощутил всю необъятность пустоты, заполнившей отныне каждую клеточку этого отвратительного предмета, который когда-то был его ребенком. Посмотрел на лишенную плоти маску, в которой проступили знакомые черты, на манеру сидеть в раздумье, на складку губ…

Это была она, точно она. И в то же время не она. Всего лишь пластифицированная органическая материя, вид которой был невыносим, модель, из которой извлекли всю воду и накачали силиконом. Искать в ней человеческие следы означало натыкаться на леденящий ужас пугала.

Он встал на ноги, когда испепеляющая волна гнева захлестнула голову, еще раз глянул на это создание, опустил глаза на шахматную доску. «Бессмертная Каспарова»… Все было продумано до мельчайших деталей. Только никто не догадался заменить недостающую белую деревянную ладью, ту самую, которую извлекли из желудка Ванды Гершвиц. Доказательство, что в один прекрасный день русский побывал здесь.

Габриэль, еле сдерживая рвущиеся из горла рыдания, добежал до коридора. Нет, нет, нет. Все эти долгие, нескончаемые годы ее щупали, разглядывали, фотографировали, возили от выставки к выставке, никогда не оставляя в покое. Он оказался перед турникетом внизу, перешагнул через него, попал в пустой коридор при входе, освещенный рассеянным светом дежурных лампочек, бросающих на пол синеватые конусы. В таком здании наверняка где-то установлена сигнализация, но, судя по всему, ее пока не включили. Значит, Дмитрий Калинин был еще здесь. За одной из этих дверей.

Габриэль начал бесшумно открывать их одну за другой. Конференц-зал, кинозал… Из полутьмы проступили пять ступеней. Он спустился, пробрался по более узкому коридору, тоже еле освещенному. Затаил дыхание, когда услышал отдаленную мелодию. Звуки классической музыки. Рояль…

Он пошел на звуки, остановился перед тяжелыми металлическими створками. На уровне человеческого роста висела коробочка, наверняка система безопасности. Похоже, не активированная, раз сигнальная лампочка горела зеленым. Толкнув дверь, Габриэль увидел, что она ведет на улицу, а точнее, на забетонированную площадку за зданием. Очевидно, служебный выход, позволявший не проходить каждый раз через центральный холл…

Он тщательно закрыл дверь и продолжил свой путь. Легкие музыкальные ноты нанизывались одна на другую. Габриэль скользнул в зал, где нетронутое мужское тело лежало в прозрачном гробу, заполненном вязкой жидкостью смородинового цвета. С тихим гулом насос гнал струи в трубы, с одной стороны подавая в них раствор и опорожняя содержимое ванны с другой, сливая его в чан, откуда исходил сильный запах ацетона; все было автоматизировано и контролировалось компьютером. Справа от чана стоял металлический стол под операционным светильником с двумя лампами, лежали хирургические материалы. Габриэль узнал ткань и синие простыни, сложенные в углу, – точное подобие тех, что на фотографиях Абержеля. Без сомнений, тот запечатлевал трупы здесь, прежде чем Калинин брал на себя дальнейшее.

Прожженные убийцы.

Ноктюрн Шопена. Чарующе грустная мелодия доносилась из соседнего помещения. Полоска света пробивалась из приоткрытой двери, растекаясь по линолеуму прямо у ног Габриэля. Монстр должен был трудиться за стеной.

Габриэль тихо подошел к приотворенной двери и застыл. Посередине помещения высилось жуткое видение: два женских тела, обнаженные, обритые, совершенно симметрично сидели спиной друг к другу на металлическом кубе. Лет двадцати, одинакового роста и сложения. Если первая еще оставалась нетронутой, то вторую уже начали разделывать: кожа с ее живота была расстелена перед ней. Сотни ниток, иголок, гвоздей и винтов поддерживали их в позиции марионеток – поднятые руки, наклоненные головы, разведенные челюсти… Габриэль был уверен, что ими подменили трупы со склада… Несчастные жертвы, без сомнения похищенные русским.

Ноты, слетающие с бороздок пластинки на тридцать три оборота, вращающейся на проигрывателе, производили шокирующее впечатление. Габриэль затылком почувствовал движение воздуха, легкий рык, предупредивший его за мгновение до того, как опустился скальпель, целящийся ему в область спинного мозга. Он едва успел развернуться, лезвие прочертило длинную черту по левой щеке. Дмитрий Калинин воспользовался мгновением его боли, чтобы вонзить свой инструмент в новенькую парку в двух сантиметрах от горла, и попал в итоге в правое плечо. Габриэль закричал и изо всех сил отбросил противника в сторону. Профессор наткнулся на куб, его шляпа-борсалино взлетела в воздух. Освежеванная, потеряв равновесие, опрокинулась в пустоту. Удерживающие ее нити заставили тело завертеться, и показалось, что к ней внезапно вернулась жизнь.

Габриэль бросился на Калинина, тот выпрямился и начал изо всех сил наносить удары. Два трупа вытанцовывали вокруг них, как обезумевшие акробаты. Мужчины катались по полу. Габриэль быстро оказался над противником и ударил того обоими кулаками по лицу, как рассвирепевшая горилла. Он даже не чувствовал боли в плече.

– Скольких? Скольких ты убил? Сколько трупов сожрало твое гребаное безумие?

Собственная кровь капала у него со щеки, смешиваясь с кровью Калинина, чье сопротивление уже слабело. Носовая кость старика была свернута на сторону, он шумно втягивал в себя воздух открытым ртом, в котором блестели покрытые кровью зубы. Он бормотал русские слова, которых Габриэль не понимал; несмотря на боль, на губах старика расплывалась улыбка садиста. В его глазах сверкало нечто непонятное противнику – это не был взгляд человека, ужаснувшегося перед лицом смерти.

Габриэль вцепился руками в перчатках в горло этого психопата и сжал. Он приблизил свое лицо почти вплотную к лицу пресловутого «ДК», когда черные зрачки последнего члена тайного сообщества затуманились, а вокруг радужек лопнули мелкие кровеносные сосуды.

– За мою дочь. И за всех остальных.

Тело изогнулось в сильнейших судорогах – и обмякло. Габриэль рванул труп с такой силой, что голова образовала с шеей невероятный угол. Потом распластался на Калинине, плача у того на плече. Сколько прошло времени, Габриэль не знал, но, когда он выпрямился, у него закружилась голова. Он снял куртку и свитер, направился к раковине в соседней комнате и промыл сантиметровую рану на ключице. Из нее снова потекла кровь, но не так, как если бы была задета вена или артерия. Порылся в медицинских материалах, нашел кровоостанавливающие пластыри, бинты и сумел соорудить себе повязку. Разрез на щеке был поверхностным. Он выживет.

Габриэль сполз по стене, свесив руки и глядя в пустоту. Все было кончено. Гидра побеждена, она никого больше не похитит, не убьет, не расчленит. Она никого больше не погубит. Ее место теперь в преисподней, в адском пламени.

Он поднялся, взял канистры с ацетоном и обильно полил тело профессора, а потом и пол. Посмотрел на ванну, наполненную до краев тысячами литров огнеопасной жидкости. Это станет настоящей бомбой, когда огонь сюда доберется.

Снова прошел через коридор и холл, поднялся по лестнице и оказался лицом к лицу с «Играющей в шахматы». Какой бы нечеловеческой она ни была, Габриэль видел ее в последний раз. Волнение душило его. Он коснулся ее ледяной руки:

– Я люблю тебя, Жюли. Я так люблю тебя.

Со слезами на глазах он вылил канистру в открытую черепную коробку пластината. Достал зажигалку из кармана джинсов. Большим пальцем откинул крышку, щелкнул, высек пламя и поднес его к луже на полу. Синеватый шар пламени быстро стал ярко-алым и скользнул по бесплотным ногам. Когда жар охватил торс, раздалось шипение – отвратительный звук плавящейся материи, похожий на едва слышный крик.

– Прости меня…

Пламя уже накинулось на пол.

Габриэль вернулся в лабораторию и между двумя трупами, танцующими на нитках, поджег пропитанное горючей жидкостью тело Калинина. Потом вышел через металлическую дверь, обогнул здание справа, пробежал по улице, лицом к парковке. В тот момент, когда он садился в машину, взрыв и последовавший грохот разлетевшихся стекол заставили задрожать почву. Оранжевые дьяволы вырвались из проемов пластинариума.

Габриэль выехал на дорогу, смешавшись с потоком машин и не выбирая направления. Главное – подальше отсюда. Залечить раны где-нибудь в гостиничном номере, прежде чем снова сесть в самолет не позднее завтрашнего дня. Покинуть эту чертову страну. А дальше как получится, там будет видно.

Он не знал, сумеет ли выпутаться, да это было и не важно. В черной дыре его памяти всплыли, как будто это было вчера, те слова, которые он произнес двенадцать лет назад, в вечер, когда выписывал имена клиентов гостиницы «У скалы» из регистрационной книги. Я найду тебя, Жюли. Клянусь, я найду тебя.

Отныне это было исполнено. Он отыскал своего ребенка. Он освободил их, ее и других мучеников.

Навечно.

Эпилог

Снова они. Скворцы. Они прилетели с востока, появившись над вершинами, а потом стекая вдоль склонов, как черная разрушительная лавина. Гигантская тень новой колонии обрушилась на колокольню церкви Сагаса, на бригаду жандармерии, на школы, затмила небо над тюрьмой, так что заключенные на прогулке решили, будто грядет конец света. Густая перьевая туча словно испарилась, чтобы собраться вновь еще плотнее за пределами города, прежде чем распалась на множество волокон, облепив деревья по берегам Арва сразу за виадуком.

Именно при таких обстоятельствах Габриэль вернулся в Сагас, получив неделей раньше эсэмэску от Поля.

У меня отпуск на пятнадцать дней. Если хочешь получить обратно подвеску Жюли, приезжай… Я каждый день рыбачу пополудни, ты знаешь, где меня найти…

Прежде чем встретиться с коллегой, Габриэль заехал в гостиницу «У скалы», где его приняла жена Ромуальда Таншона. Больше девяноста процентов номеров были заняты, но ключ от номера 7 висел на стене. Он снял его на ночь и бросил там свою дорожную сумку – спортивную сумку Уолтера Гаффина, от которой так и не избавился.

Было так странно снова оказаться здесь. Ничего не изменилось, ни обстановка, ни содержимое мини-бара. Все те же запахи старого дерева и сырости. Габриэль открыл дверь, ведущую на паркинг. Известковая скала возвышалась монолитом, столь же внушительная, как и по его воспоминаниям. Сагас был неизменен – точно почтовая открытка, засунутая в альбом, который раскрывали только в самых редких случаях.

Он вышел на площадку перед входом и простоял там долгие минуты. Птицы снова начали кружиться, выписывая символ бесконечности: два идеальных сближенных эллипса. На несколько секунд Габриэля охватила тревога. У него возникло ощущение, что он уже переживал эту сцену. Тогда он спросил себя, какой сегодня день. Посмотрел на экран телефона: шестое ноября.

Ровно год после его пробуждения в номере семь.



В другой стороне от Сагаса, в десяти километрах к северу, синие воды Арва расслабленно текли под серой пеленой осеннего неба. Время от времени Поль угадывал под бликами волн серебристую спинку форели, спокойно шныряющей между камнями. Стоя посередине потока, он рассек воздух карбоновым удилищем, забросив мушку на конце лески, и умелым движением запястья заставил ее заплясать на поверхности воды там, где заметил рыб. Сумка-холодильник, полная прохладных напитков и сэндвичей, ждала его под темными лапами елей.

– Руку ты не потерял.

Поль повернул голову, когда у него за спиной раздался голос. Он поднял удочку, подтянул к себе мушку и выбрался на берег, осторожно ступая по скользким камням и стараясь больше опираться на левую ногу. Отложил свои снасти и тепло обнял Габриэля. Потом отстранился и осмотрел его лицо. Глаза на мгновение задержались на небольшом шраме над правой бровью.

– У тебя усталый вид.

– Плохо сплю.

Поль наклонился к сумке и открыл им два пива. В последний раз они виделись, когда Габриэль вернулся из Польши. Затем несколько раз созванивались и обменивались СМС. Потом на несколько месяцев замолчали. Они уселись на большой круглый камень.

– Как твоя память?

– Полная пустота. Дыра в двенадцать лет, которая, возможно, никогда не заполнится. К несчастью, иногда так бывает.

– Паршиво.

– Приспосабливаюсь.

Поль отпил глоток пива.

– Ты остановился в гостинице «У скалы»?

– Только что оттуда. Завтра с утра пораньше уеду обратно.

– Я видел, что она забита под завязку, тюрьмы не пустеют, и посетителей не становится меньше. Номер семь был свободен?

– Был. Его я и взял.

Казалось, жандарм на мгновение помрачнел, словно черное облако прошло по лицу.

– Почему? Почему именно его? И почему ты здесь именно сегодня, ровно через год после приезда в ту же гостиницу, хотя уже неделя, как я послал тебе смс?

– Я не заморачиваюсь с датами. И только около часа назад понял, что прошел ровно год, это правда. А что до номера, я даже не задавался вопросами. Может, просто хотел вспомнить.

Поль поставил свою банку на камень и застыл неподвижно, глядя куда-то вдаль.

– Всю последнюю неделю небо было безоблачным. И знаешь что? Черная смерть охватила город наутро после того, как я послал тебе сообщение, точно как в том году, я проверял. Небо разом затянуло, и птицы вернулись в то же место с точностью до дня, ровно через год: третьего ноября. Я послушал радио: по мнению специалистов, это невероятное совпадение, чтобы птичья колония разместилась в том же месте – не просто в том же городе, а даже на тех же деревьях – и в те же даты… Тебе это не кажется странным? Ты возвращаешься, и птицы возвращаются.