— В нашем плане нужно пересмотреть очередность событий.

— Это как?

— Яшкин лом, как травинка, против этих ворот. Надобен серьезный инструмент, люди нужны в помощь. Чтобы тут всё вскрыть и перетряхнуть. А потом еще договориться можно будет, чтобы всё забили, закрыли.

— Да, господин Горлиж, ладно говоришь, — похвалил Дрымов и крикнул, останавливая рабочих: — Эй, любезные, постойте-ка!

«Любезные», шедшие в разные стороны, остановились и развернулись. Лица у них теперь были довольно напряженные. Что ни говори, а голос у частного пристава хорошо поставлен. И когда он кого окликает, то люди уже чувствуют себя немного виноватыми.

— Да что встали как вкопанные, подойдите уж, поговорить нужно.

Работные люди подошли, теперь уж проклиная себя за то, что из-за хозяйского приказа вообще заимели дело с полицией.

— Что ж вы ушли? — строго сказал Дрымов, профессионально привыкший, что свидетелей и тех, кого хочешь взять в помощники, перво-наперво нужно виноватить. — Я с вами еще не договорил, а вы ушли. Вы что ж меня не уважаете? А я, между прочим, частный пристав II части города Одессы. Вы что ж, одесск… Вы что ж, российскую полицию не уважаете?

Рабочие, все четверо, стояли насупившись, показывая полное осознание своей извечной провинности перед российской полицией.

— Так, в общем, слушайте внимательно. Сейчас мы с господином Горлижем поговорим с вашими хозяевами или их управляющими. Кто сейчас на месте?

— Хозяин, — сказал работник с того хутора, что ближе к Одессе.

— Управляющий, — сказал тот, что с более дальнего хутора.

— Вот и ладно… Ну, то есть мы так и предполагали. Понятна также очередность, с каковой разговаривать. Сейчас идем к хозяину. А потом и к вашему управляющему нагрянем. Вы его пока предупредите о предстоящем дознании. Скажите также, что на время досмотра сего промежуточного хутора одесская полиция просит предоставить вас двоих в, я бы сказал, помощь. Уразумели?

Работяги согласно кивнули головой. И удалились резвым шагом, радуясь, что легко отделались.

А двое других повели Афанасия и Натана на тот хутор, где они работали. Да не той дорогой, что сами бежали, а аккуратными дорожками, дабы барскую одежду не загрязнить, не попортить. Хутор, куда они шли, был богат на разнообразную, издалека видную растительность. Причем в том, как это высаживалось и росло, чувствовалась глубокая продуманность и умелые руки. Всё стало ясно, когда им представили хозяина дома и участка. Одет он был странно, вроде по-барски, однако с большим кожаным передником, измазанным в земле, и держал в руках виноградные саженцы— по-видимому, Chardonnay. В прошлом году кто-то прослышал, якобы Ланжерон особенно уважает виноград и вино именно этого сорта, и теперь многие возжелали узнать, что это за волшебные плоды и напиток. А хозяин хутора, вероятно, должен был помочь одесситам в распространении сего сорта.

Вскоре выяснилось, что он плохонько говорит по-русски. Дрымов загрустил, поскольку с другими языками у него были сложные отношения. Однако же на этот случай имелся господин Горлиж. Хозяин хутора оказался ученым садоводом французской школы, которого еще Ришелье высмотрел для Одессы в одном из магнатских маетков да переманил оттуда. А уж здесь, в городе, где Дюк делал разведение господских садов, аллей модным и престижным занятием, времени для безделья у именитого садовника не оставалось.

Выяснилось, что он много лет проработал в Версале. Можно представить, как обрадовало его парижское произношение Натана. Пока они говорили о всякой французской чепухе и прежде всего о Париже, Афанасий теребил пальцами по сабле. А потом даже кашлянул, показывая, что пора переходить к делу. Натану же ужасно не хотелось заканчивать разговор. Он давно не общался так легко и весело, да еще на французском. Пожалуй, с тех пор, как уехал из Парижа и перестал видеться с Другом-Бальсса. Однако Дрымов кашлянул повторно. И Горлис произнес, разведя руками: «Le travail ne peut pas attendre, car Le Temps est capital… comme Paris est capitale pour la France»[18]. Садовник коротко хохотнул, и они начали говорить о делах.

Впрочем, этот разговор оказался менее увлекательным и пространным, чем беседа о парижских интересностях. Слава богу, Натан не забыл взять конверт с портретом убитого в Рыбных лавках. Профессор-садовод не сразу и не вполне уверенно, но признал в рисунке своего дачного соседа. А еще рассказал, что сосед появился на хуторе недавно, не более года назад. Приходил представиться. Назвался буковинским дворянином Григорием Гологуром. После того заходил еще несколько раз советоваться по вопросам. Тогда же попросил присмотреть по-соседски за хутором, когда его не будет. Французский у соседа был хороший, грамотный. Однако же с ощутимым акцентом, как показалось — польским.

При сём рассказе уши у Горлиса насторожились. Буковина — так близко к его родным местам. Это ведь как там… Ну, отец еще рассказывал на уроках географических. Вот, вспомнил: Черновицкий округ Королевства Галиции и Лодомерии. Там действительно много всякого намешано — и польского, и молдавского, и разного иного. Но любопытнее всего в рассказе француза было то, что откупщик рыбной лавки на хуторском месте жительства представился соседу уже дворянином. Зачем? Ведь это так нетрудно проверить. А садовник с разными людьми общается, вдруг где-то расскажет, упомянет. Хотя вероятность сего не так уж велика. Более всего это походило на то, что действительно дворянину опостылело притворяться торговцем в рыбных рядах. И он решился засвидетельствовать свое истинное происхождение при первом удобном и всё ж не столь уж рискованном случае…

Но более ничего француз садовник рассказать не мог. Ну и да, отправил двух своих работников на помощь дознавателям, снабдив их инструментом. Эти же работники привели Натана и Дрымова на другой хутор. А там уж управляющий был готов к разговору. Поскольку он был русским, то тут уж Афанасий общался. Здесь информации было немногим больше. Зная, что последний год хозяина на хуторе нет, а имеется лишь управляющий, сосед на особый визит не сподобился. Как-то пересекшись при спуске к морю, представился Григорием. Фамилию, кажется, даже не назвал. Или забылась. «Как-как говорите? Гологур? Нет-нет, не вспоминается, должно быть, и вправду не называл».

Григорий наезжал на хутор раз или несколько раз в неделю. Но это когда морозов не было. В морозы тоже наезжал, но реже. Печь-то в доме была, можно и зимой жить. Жизнь вел спокойную. Иногда к нему приходили то ли гости, то ли работники, потому что очень уж разношерстная публика. Но всё мужчины. Чтобы женщины приезжали, сосед управляющий не видел. Вот и всё. Ах, да — еще на показанный портретный рисунок убитого отреагировал неопределенно. Сказал, что по одной, да еще столь короткой встрече трудно прочно запомнить человек наверняка. Но всё же, по его словам, на рисунке было «нечто похожее» на его соседа Григория… Ну и двух работников с инструментом он в помощь Дрымову тоже выделил.

Теперь-то с четырьмя помощниками, да не безрукими и бестолковыми, как большинство нижних чинов в полиции, вскрывать и обследовать хутор, на котором хозяйствовал Гологур, было проще простого. Вблизи дом выглядел лучше, чем издалека (а может, просто привыкли, пока с разных сторон обхаживали да смотрели). Скульптур под античность по моде богатых хуторов во дворе не стояло. Какая-то растительность вкруг дома подрасти успела, но не так густо, как у соседей. Натан попросил Дрымова и четверых помощником обождать. И пока он всё не осмотрит, внутри двора не ходить, дабы не затаптывать следы. Это тоже была школа Видока: искать отпечатки — ног, обуви, колес, лежавших или перетаскиваемых предметов. Все почтительно застыли, глядя на странные согбенные хождения Натана — буквой «Г». Увы, на сей раз на земле внутри двора ничего этакого высмотреть не удалось. Но окружающим сего показывать нельзя было. Поэтому Горлис произнес вполголоса, как бы размышляя: «Да, многое теперь яснее…»

Осмотрели дачный дом вблизи. На фронтоне были прибиты довольно большие деревянные буквы, складывающиеся в слово Inconstant. Что по-французски, а равно и по-английски, означает «непостоянный». Забавный девиз для дачного дома. При этом женщины сюда почему-то не ездили.

Работники вскрыли жилище. Им велено было ожидать снаружи, пока господа Дрымов и Горлиж осмотрят всё внутри. Обставлена дача была не роскошно, но прилично — вся нужная мебель, другие принадлежности, письменные, кухонные, хозяйственные. Печь, имевшаяся в доме, подходила как для обогрева при похолодании, так и для приготовления пищи.

Обследовали внимательно все три имевшиеся комнаты. Всюду — исключительно мужские личные вещи, одежда. Причем двух типов — на мелкого торговца и на человека более высокого происхождения, сходного размера, что подтверждало многое из увиденного и надуманного ранее. В рабочем бюро оказалась лишь чистая бумага. Чернила и перо — относительно свежие. И ни одной исписанной бумажки! Слазали на чердак, тут уж пуская рабочих впереди. Казалось, что вся встряхнутая пыль на них осядет. На горище вообще было пусто, ничего, кроме пыли.

Вернулись вниз. Афанасий повторно и более придирчиво всё досматривал, уже при помощи четырех подсобных работников. Ничего заметного или странного в доме не нашлось. Разве что — пустая золоченая рамка на стене. Однако и так бывает. Может, оттиск, портрет или рисунок заказал, да не успел вставить — такое случается. Далее Натан заглянул в печь. Увидел, что там ничего, кроме золы, пожалуй, нет. Но всё же посоветовал Дрымову, чтобы работники и ее просеяли.

Из окна большой комнаты открывался прекрасный вид на море. Во многом поэтому, но как бы руководствуясь и делом, Натан решил выйти наружу, пройтись к обрыву над морем. Да-да, шел не только по делам — любовь к водной стихии тоже тянула. Обогнул дом и тут обнаружил прелюбопытную вещь: перед окном с видом на море, тем самым, из которого Горлис любовался пейзажем, раньше росло дерево, судя по кольцам на пне, уже довольно старая робиния, которую в Одессе называют «акацией». И вот она была безжалостно спилена. Это казалось весьма занятным.

Нужно знать, как в сухой и пыльной Одессе ценится каждое дерево, каждый аршин на аршин… да что там — каждый вершок на вершок живительной тени. А тут, похоже, большое дерево спилено только из-за того, что мешало виду на море! Но точно ли так, не скороспел ли вывод? Может, его какая-то болезнь поразила и древо само усохло. Натан оглядел срез оставшегося пенька. Залюбовался просто (вспоминая разные поделки галичанского мастера Лютюка) — ровные круги, от темных в центре до светлых по краям, звездообразные наросты коры. Ну уж нет, дерево было спилено совершенно здоровым. В жаркой, палимой солнцем Одессе — убрано здоровое дерево! И только из-за того, что мешало виду плещущегося моря… Это многое добавляло в душевный портрет обитателя дачи, кем бы он ни был, тираспольским мещанином или буковинским дворянином.

Горлис решил, что, пожалуй, и берег моря следует осмотреть получше. Участок выходил к крутому обрыву. Тут, с моря, и ограду не нужно было делать, всё равно снизу никто не взберется. Подумалось, что человек, любивший стоять у того окна, наверняка любил и выходить сюда к обрыву. Натан прошелся над обрывом, высматривая, нет ли тропки вниз. И вот в одном месте, на краю участка, нечто вроде тропинки обнаружилось. Но при попытке встать на нее ощутил всю ее ненадежность — ноги заскользили вместе с окатышами сухой глины и мелкими каменьями. Не стоит, пожалуй, туда лезть. Чего доброго покатишься вместе с осыпью до самого песчаного пляжа. Но камням-то ничего — а что с тобой будет?.. С другой стороны — что-то необоримо влекло туда, вниз. Начал прикидывать, что будет, если всё же попробовать по этой тропке немного спуститься. Так лучше не здесь, где всё сыплется, а вот тут, где колючие кустики с глубокими корнями землю хоть как-то скрепляют. И идти лучше, как говорится, буквой Z. Тут главное добраться до вон того большого выступа ракушняка. Он не даст упасть, за него держаться можно. Обойти этот камень надобно слева, там, видно, выход воды рядом, потому что растет какой-то кустарник покрупнее. Да, вот там можно постоять, полюбоваться открывшимся видом — и назад. В общем-то не так уж рискованно.

Перед спуском Натан снял обувь, потому что босые ноги в таких обстоятельствах надежнее будут. Закатал штаны повыше и, чувствуя себя совершеннейшим мальчишкою, начал спуск. Очень быстро услышал журчание. Значит, не ошибся — где-то в том месте, где разросся густой кустарник, бьет фонтан грунтовой воды. Ну да, точно, вон внизу на берегу видно, как ручеек впадает в море. Дойдя до места, где из глиняного обрыва торчал большой выступ ракушняка, начал обходить его слева. И только здесь увидел то, что сверху не заметно. Между камнем и густым кустарником вилась тропка по карнизу, опоясывающему ракушняковую глыбу. Карниз этот был широк настолько, что его можно было пройти без большого риска сорваться вниз. Когда же Натан обошел ракушняк, его взору открылось зрелище красоты удивительной. Дожди и соленые ветры вымыли, выбили в той части ракушняковой глыбы, что обращена к морю, довольно вместительную нишу. Дополненная морским пейзажем и обрывом горного вида, она выглядела весьма романтично. Натан прошел к нише, стараясь не смотреть вниз. И обмер: ну, здравствуй, спиленная робиния. Гологур (а кто же еще?) сделал из дерева нечто вроде природного кресла. Всё оно было из цельного дерева, центральной части робинии. Между двумя средними ветками повторяющейся «восьмеркой» натянут корабельный канат, превращая сие творение в довольно удобное сиденье. Еще две аккуратно обструганные и подправленные ветви по бокам стали удобными подлокотниками. А три нижние ветки с расчетливо подставленными под них каменьями стали ножками, прочно державшими всю конструкцию. Горлис попробовал кресло на устойчивость — надежно. И уселся в него, протянув босые ноги едва ли не до края карниза, руки же положив на подлокотники. Ощущение было удивительное — будто ты на капитанском мостике корабля. Потом сложил руки на груди. И тогда ассоциация с кораблем прошла, уступив место другому образу. Натан вдруг понял, кем себя сейчас, в такой позе, чувствует (сюда бы еще треуголку!) и кем чувствовал себя тот, кто всё это тут обустроил.

Наполеоном! А если совсем точно — Наполеоном на Эльбе.

И тут же застеснялся сих мыслей, вероятно, тоже полудетских, высокопарных. Ведь подобное тайное убежище, незаметное для других, — мечта каждого мальчишки на этом свете.

Так и сидел, глядя в море. Оно сегодня было голубовато-стального цвета, без барашков на волнах. Над ним плыли пышные, как сдоба, облака. Было спокойно, тихо, счастливо. И ничего иного, кроме как сидеть здесь, не хотелось. Пришлось приложить немало усилий, чтобы возродить в себе чувство долга. Решил, что и сей закуток, как и само кресло, нужно осмотреть… Да, а ведь нишу эту не только дождь да ветер сделали. Они лишь начали, а человек помог — на ракушняке много где оставались следы топора.

Прощупал, а потом осмотрел кресло, извиваясь во все стороны, подобно средиземноморской рыбе мурене. Но была лишь одна находка, причем обнаруженная в самом начале поисков. На левом поручне вырезано всё то же слово — Inconstant. Видимо, оно действительно много значило для обитателя сиих мест. А рядом еще число, загадочно большое: 100 000. Интересно, но пока непонятно…

Оглядел еще раз нишу. Ничего заметного, за исключением того, что в правом углу — неширокая расщелина (в будущем, именно по ней эта ниша расколется и обвалится, покатившись вниз). Причем она оказалась прикопченною. Значит, здесь что-то жгли. Но что? Наверное, то, что не хотели жечь в домовой печи. В нижней части кресла Натан отломил нетолстую ветку, не имеющую конструктивного значения. И ткнул ею в расщелину, в место, которое затруднительно для разглядывания. Это на случай, ежели там притаилась какая-то ядовитая живность. Но нет, было тихо. Тогда запустил в то узкое место руку. И почувствовал мягкое шелковистое прикосновение бумажного пепла. Да, так и есть — Гологур сжег здесь документы, записи. Может, всё же что-то осталось? Измаравши руку, выгреб весь пепел, что там был. Какие-то несгоревшие кусочки бумаги. Но разглядывать их тут, вчитываться было несподручно. Чистой левой рукой достал из кармана конверт (хорошо, хоть его не забыл взять) и сложил туда все несгоревшие кусочки бумаги. Оставшийся пепел развеял над обрывом, чувствуя себя так, будто совершает некий погребальный обряд.

И вновь уселся в кресло поудобнее. Ужасно не хотелось уходить отсюда. Но нечего делать — нужно было возвращаться на хутор, узнавать, как там дела у Афанасия. Хотел сходить к фонтану сполоснуть руки. Но сразу же понял безнадежность такого предприятия. Вода истекала в месте крайне неудобном, обрывистом и труднодоступном. Так что начал подниматься со всей необходимой осторожностью. На самом уж верху утратил на миг бдительность и тут же почувствовал, как начинает скользить вниз с окатышами. Сразу же переступил на соседнее место, где скрепленная глубокими кореньями сухих трав поверхность была более надежной. И выпрыгнул наверх. Обулся и пошел к Дрымову.

Тот как раз заканчивал доскональный досмотр всего помещения и дачного участка. Большая проделанная работа была налицо. И частично также на руках и одежде помогавших работников. Они с головы до ног перепачкались и пеплом, и землей, и чердачной пыльной паутиной.

Афанасий и Натан рассказали друг другу о проведенных обследованиях. Натан показал конверт со своею находкой. Однако предупредил, что отдаст в полицию позже, уже после осмотра с увеличительным стеклом и расшифровки. Дрымов же сообщил о конфискации одежды, которая уже упакована и будет сравнена с найденною ранее в лавке. А сверх того ничего этакого найдено не было, за исключением нескольких железок. Но даже показать их полицейский отказался, говоря, что сперва должен всё «оформить». Горлис так и не понял, сделано это было из чистого вредства, из ревности, что ему не отданы обгоревшие обрывки, или всё-таки и в соответствии с некими инструкциями. Ну да бог с ним, Натан пошел искать воду, дабы умыть руки.

Афанасий же, руководя целой бригадою работников, привел дом, а потом и весь участок с ограждением в прежнее затворное состояние. Уходя, строго сообщил, что далее на хутор приедут оценщики Одесского строительного комитета в присутствии какого-то полицейского чина. Так пущай все знают, что всё тут описано до гвоздика — пристав потряс стопкой чистой бумаги, конфискованной в доме. И не дай боже, хоть одна штакетина пропадет или, упаси бог, что из дома — скажем, золоченая рама для картины…

Пока они ходили, Яшка успел задать хорошего Храповицкого, да, судя по примятому с разных сторон лицу, и не раз. По прибытии в Одессу об оставшихся двух рублях возмещения даже не вспоминал, радуясь и тому, что три, данных ранее, российская полиция по доброте своей не отобрала.

…Вернувшись домой, Натан еще раз помолился на иврите, испрашивая особое прощение за работу в субботу.

Разбирать обрывки пока также не стал — дабы не грешить чрезмерно.

Глава 9,

а в ней Горлис, помолившись да поев борща с таранью, разбирает с другом Кочубеем загадочные обрывки несгоревших бумаг



С утра в воскресенье Натаниэль отправился на службу в католический храм в середине Екатерининской. (Вы только не перепутайте его с православной церковью, заложенной в начале сей улицы да заброшенной во времена императора Павла. Она, увы нам и Одессе, пребывает в состоянии ужасающем, туда местные жители, армейские жены из казарм — окромя, конечно, нашей чистоплотной Марфы — сбрасывают и выливают домашние нечистоты, включая ночные.)

В церковь Натан ходил исправно. Слава атеиста-вольтерьянца Горлису при его работах была ни к чему. К тому же и просто любопытно раз в неделю посмотреть на высшей свет Одессы. Службу вел давно живущий в Одессе священник капуцин, всё в тех же одних туфлях, в том же сером капоте с отложным воротником, опоясанный скромным веревочным поясом. Натан, за время пребывания в Одессе обвыкшийся, уже неплохо помнил всех, обыкновенно присутствующих на службе. И строго останавливал себя, дабы не слишком заглядываться на девушек и женщин. Как из-за греховности возникающих мыслей самих по себе, так и из-за неудобства пред образом Росины. Зато не грехом было смотреть на генерал-губернатора Ланжерона в парадной одежде, на то, как искренно и радушно он приветствует по окончании службы оказавшихся рядом.

После храма поспешил отправиться к Степану, семейство которого тоже вернулось из своей церкви, точней — часовенки на месте большого Архангело-Михайловского храма. Горлису не терпелось поскорей рассказать обо всем новом. Но у Кочубеев так не бывает, чтобы пройти мимо стола, тем более после святой службы. Так что, конечно, пообедали, хоть и постно, но более обильно, чем в будний день. Праздничного настроения в святое воскресенье добавили Осип с Луцею, торжественно объявившие, что заручені. Однако вина выставлять не стали, потому что пост. «Як в тебе, Осипе, все справно виходить, — сказал один из работников. — І весілля до врожаю. І заручини на Великий піст, а не до великого столу». Это была самая острая шутка по поводу нареченого, пообещавшего, что весілля з частуванням будет, но — уж потерпите — після Великодня. Так что все, включая Натана, сердечно его поздравили. И еще более сердечно — милую Луцю.

В честь воскресенья разрешалась рыба. Так что борщ на сей раз был с душистой чумацкой таранью, заправленный, как обычно, буряковым квасом. Впрочем, «как обычно» не подходит для описания борща. Вкус его менялся раз от разу, в зависимости от настроения, крепости кваса и ингредиентов, использованных Ярыной (а их в борще может быть столь много, сколь пожелает куховарка). На сей раз она взяла буряковку средней настоянности и кислоты. А кроме старых чеснока и цыбули добавила их свежие, едва пробившиеся побеги, да и другие травы — кроп, кучерявую петрушку. Юшка получилась такой душистой и по-весеннему радостной, что Натан съел и от добавки отказаться не смог. Также была вкуснейшая куяльницкая рыба, для долгого хранения обпеченная на соломе. Ее Ярына сготовила с вареным просом и цыбулей, отдельно поджаренной темней золота. Ну а запивали всё легким киселем из сушеных диких грушек, растущих в Одессе и безо всякого полива.

Только тут Горлис вспомнил, что следовало бы перед тем, как на хутор ехать, на базар сходить, какого-нибудь гостинца к столу купить, а то ж неловко. Ведь знал, что тут обкормят… Да у него вчерашние события все другие мысли отбили.

После празднично воскресного обеда еще долго ничего не хотелось, кроме чистой воды, по-одесски чуть солоноватой (какою она становится в земле, откуда ее извлекают). За ней, холодною, ходили в очередь в погреб из своего обычного «штаба», любимого Степанова шалаша-беседки.

Что и говорить, сегодня «рада куреня», или же «сходка паланки», как любил называть сие действие Кочубей, ожидалась знатная. Поскольку информации было уже много больше. Да еще имелись и некоторые вещественные предметы, записи, кои нужно было рассмотреть и расшифровать. Не говоря уж о том, что по хитро блестящим глазам Степка можно было понять, что и у него есть некие новости важные по работе. Хотя стережемся называть всё это «работою». Нет-нет, что вы, господь с вами, святое ж воскресенье. Просто сошлись товарищи после праздничного обеда поговорить по-дружески.

Натан увлеченно рассказывал о богатых и разнообразных событиях вчерашнего дня. Степан остановил его при упоминании двойной — на доме и на кресле — надписи Inconstant.

— Та ну, Танелю, стой. Я за надпись ту думаю. Inconstant, непостоянный, говоришь? Так?

— Так.

— Серцем чую ляха!

— Отчего же?.. Нет, ну понятно. Француз садовник тоже говорил о вероятном польском акценте. Но всё же Гологур — больше похоже на молдавскую фамилию. Это действительно мог быть и какой-то молдавский дворянин из Буковины, для хорошего образования отданный в польскую иезуитскую коллегию.

— Да, всё может быть. Но сердце так чует — панские цацки. То в них такая польская гордость, гонор. Высокие шляхетские мысли.

— Степко, постой-постой… Забыл молвить. Там рядом с Inconstant на поручне еще было число вырезано: 100 000. А что если это сумма, в некоем банке хранимая, и кодовое слово, нужное для ее получения?

— Саме те. Те саме. Ото ты хорошо придумал. По-перше, имея такую сумму, дворянин идет мучительно работать рыбным торговцем. Так, что ли? По-друге, какой же дурень будет писать банковское кодовое слово для всеобщего обозрения? Га?

— Да-да, прав ты. Это я сгоряча глупость сморозил.

— Ага! То всё не так. И надписи, что Inconstant, что 100 000 другой смысл имеют. Возвышенный! Я ж говорю — шляхтича чую. Ему ж для какой-то высокой цели пришлось преобразиться в рыбного торговца. А он же шляхтич, мабуть, воин. И скрываться в таком обличье трудно. Возмещать чем-то нужно. Оттого — такое высокое именование дома и то же слово, на кресле процарапанное. Душу ему чем-то успокоить следовало, иначе трудно жить было. Тут смысл какой-то такой. «Да, я — Непостоянный, но возношу Матке Боске 100 тысяч благодарностей за исполнение той постоянной мечты, что есть во мне».

— А насчет фамилии, прозвища — что ты скажешь?

— Гологур… Прізвище вообще какое-то непонятное, хитро думанное. А если и настоящее — так вовсе не поймешь, какого народа…

— Это да. Такая фамилия может быть едва ли не у любого из европейских народов. А может, и не только европейских. А теперь ты рассказывай, что ты дознался и где?

— Та-а.

— Ну-ну, рассказывай. Ты ж не будешь, как Дрымов, секретничать.

— Не, не буду. Я пошел на кладбище, посмотреть, как захоронили этого Гологура.

— Хм-м, молодец. А я как-то в делах забегался и не подумал об этом.

— И я не подумал. Но у меня тут до цвынтаря близко. Чего, думаю, не сходить. И сходил.

— Что ж там?

— Как и положено, в православной части его упокоили. Ну на дошках для креста полиция, конечно, сильно сэкономила. На поперечной доске хоронившие кое-как нашкрябали «Гр. Голагуръ». И наслюненной землей выцарапанное место слегка прокрасили, чтобы виднее было. А вот далее — самое интересное…

— Ну же, Степко! Не томи.

— А на столбовой доске кто-то сделал еще одну надпись. Та не такую небрежную, а тщательную. На дереве глубоко вырезанную, да еще прокрашенную — притом золотой краскою!

— Однако…

— Еге. І ось що там написано. — Степан взял прут и написал на земле: J.H.

— Чтобы это могло означать?

— Что завгодно. Но главных вариантов два — либо эпитафия, либо первые буквы другого имени Гологура, настоящего.

— Да ты прав, — Натан вглядывался в две буквы с точками. — И непонятно же, на каком языке. Первая J — может быть Jesus…

— А второе слово вдогонку, памятное какое-то. Ну вроде как «Иисус, спаси». Ха! Или, может, H — Hristos.

— Jesus Hristos. Красивая мысль. А на каком же это языке?

— Та кто ж за то знает! У нас тут столько их. Да и в каждом пишут все по-разному. И не все сильно письменные… Но, может, это совсем другой вариант, без Иисуса, прости господи, без Христа. И это инициалы другого имени.

— Почему другого! — воскликнул Натан. — Может, имя тоже, только другими литерами. H — Hologur.

— Да, справно выходит. Но с первой буквой не бьется. Если «Григорий», то было бы G. А в нас J. Какие имена есть на такую литеру?

— Ох, Степко, много. Гадать не перегадать.

— Добре. На потом оставим. А пока надо запомнить, что кто-то в этом городе чтит память убитого. Не сильно открываясь — цветков, венков с лентами нет. Но и не совсем прячась. Золотая краска — не дешевая. Это тоже показатель панского гонору…

Так, размявшись на двух только буквах, они перешли к рассмотрению недосгоревших обрывков бумаги, найденных Натаном в ракушняковой нише с видом на море. Первым привлек внимание несгоревший кусок гравюры, а на нем, кажется, морской горизонт и небо. Горлис сразу же предположил, что это обрывок от картинки, ранее бывшей в опустевшей золоченой рамке. Но почему ее нужно было доставать оттуда, рвать и сжигать? Просто по злости? Или она что-то подсказывала, чего нельзя было знать другим?..

Потом перешли к текстовым кусочкам. Обрывки фраз и слов были как на русском, так и латинскими буквами — на европейских языках. По большей части ничего невозможно было прочесть. Или огонь попортил, или сырость. Сохранившая от полного сожжения, она, однако, разъела чернила. То, что хоть как-то можно было разобрать, Натан записывал на лист. По отдельным сохранившимся завитушкам похоже было, что писано одной рукой (впрочем, наверняка сказать сложно).

И вот каковы эти слова и обрывки, которые были разбираемыми и казались осмысленными.

1. «ство Из»

Что значит? Может быть, «Общество Израильских Христиан», недавно, в 1817 году, созданное императором? Или же, скажем, библейское «Государство Израилево»?

2. ice-Roi.

Почти наверняка французское Vice Roi, то бишь «вице-король».

3. atalas.

Совсем непонятно.

4. «ятинскі».

Может быть разное, но более всего похоже на польскую фамилию, каковых с таким сочетанием много.

И вот, наконец, самый большой и ясный кусок. Но при том и самый загадочный:

5. per spiro ad.

Слова вроде как понятные, латинские. Однако вместе складывающиеся в совершенную абракадабру: «через дышу к» или «от я дышу в». Тут долго мучились, прикидывая и так и этак, всматриваясь при помощи Loupe, то бишь увеличительного стекла. Получалось, что слова разобраны правильно, но что они могут означать вместе — непонятно. Была также возможность, что…per и ad… не целые слова, а окончание одного слова и начало другого. Имелось, однако же, и совершенно иное толкование: это вообще не латынь; тогда поди разбери, что за язык; при таком предположении, с одной стороны, толкований вообще не было, с другой — их количество возрастало до неимоверности.

Чтобы разгрузить голову, отвлеклись, поговорили о том о сём, о видах на урожай и ценах на хлеб в Европе, кажется, уже отошедшей от необычно холодного и неурожайного 1816 года. Решили также, что уже достаточно отдохнули, чтобы взять из погреба не только воды, но и остывшего киселя, который слегка разбавили водою. Степан набил да прикурил третью свою трубку. И начали наново разбирать горелые обрывки, надеясь на озарение. И вдруг Кочубей громко крякнул (звук сей, такое восклицание не очень подходило для молодого человека немного за двадцать, казалось, что хлопец позаимствовал его у кого из старших членов своего семейства).

— Кхя! Славная думка!

Степан, показывая неплохое знание латыни, предположил, что per spiro ad — это каламбур, довольно хитрый и необычный, в котором смешаны латинские Per aspera ad astra (через тернии к звездам) и Dum spiro spero (пока дышу, надеюсь). Горлису такой каламбур показался бессмысленным. Но лишь до тех пор пока Степан не объяснил, что в Одессе среди лихих людей греческого и арнаутского происхождения большим авторитетом пользуется некий Спиро. А учитывая силу греческо-арнаутской колонии в Одессе, можно сказать, он среди персон такого сорта в городе вообще главный.

— То есть ты хочешь сказать, что тут было написано Per Spiro ad astra. То есть каламбуривший имел в виду: «Через Спиро к звездам».

— Как раз так и хочу сказать!

— А чего ж spiro написано с маленькой буквы?

— А ты, Танелю, на atalas поглянь. У сего Гологура буква s и тут пишется так, что не разберешь, великая литера или малая. Что-то среднее получается — полуторное. Но в atalas она в конце слова, и мы сразу понимаем, что малая буквица. А в Spiro, где в начале слова, вполне может быть и великою.

Натан взял протянутую бумажку и долго смотрел в увеличительное стекло. И вправду «полуторная буква», и так и этак можно ее толковать. Горлис отложил бумагу и Loupe и с приятным удивлением уставился на товарища. Как того осенило такой идеей, вроде и напрашивающейся, но заковыристой? Да вот еще и в таких неожиданных парадоксальных мыслях Кочубей бывал неповторим и бесценен.

Степан тем временем довольно попыхивал наследной трубкой:

— И глянь, как интересно тут вимальовується. Снова высокий строй мысли. Однако как ловко всунуто имя разбойного человека в середку латыни. Чесно кажучи, сей Гологур начинает мне нравиться.

— А не связан ли Спиро со Ставраки, который как раз за обустройство линии порто-франко с Абросимовым спорит?

— Да как же то может быть не связан, ежели оба греки и оба пребывают в Одессе. Точно связан!..

— Можешь ли ты через своих хлопцев разузнать, как оно — пообщаться со Спиро, возможно ли?

— Тяжко, що й казать. Но я попытаю, — сказал Степан и тихонько замугыкал давешнюю песню.

— Добро! А я завтра постараюсь узнать у Дрымова, что нового… — Чувствуя, что большой разговор закончен, Натан спросил напоследок: — Слушай, так а что это у тебя за песня такая — поешь, когда трубку набиваешь или куришь?

— Та ну, Танелю. То долгий рассказ. Езжай, до театру еще опоздаешь.

— И то правда.

За сим Горлис начал собираться в оперу, отчего у него сладко потеплело в сердце (очень уж за Росиной соскучился — столько ж не виделись).

Степану тоже хотелось представление посмотреть, но он говорил, что пока не может столько денег тратить. Вот когда на ноги встанет, вот когда семью заведет, одежу барскую купит и вообще будет «сам себе паном», вот тогда…

Глава 10,

в каковой наш герой после театра ужинает с любимой танцовщицей, ея сестрой меццо-сопрано да узнаёт кое-что важное



Едучи в театр, Горлис задумался о странностях загадочного племени украинских казаков. После года знакомства со Степаном и, чуть менее, с другими усатовскими Кочубеями ему трудно было вполне понять статус этих Cosaque. Землю пашут, как servus’ы[19]; оружием владеют, как воины; притом многие (а Степан — сын усатовского сотенного) грамотны, почти как nobilis’ы[20]. Ну, откуда младший Кочубей знает латынь, может, не всю, но по крайне мере зачатки, знаменитые латинские изречения? Он же, кажется, в коллежи не ходил. Значит, в усатовской хате, в сундуках ее не только белье да одежа, но и книги хранятся. А отец и дед Кочубей учили его с малолетства, причем неплохо и разному.

К примеру, что касается истории сего края, Горлис слышал от товарища такие рассказы, да не выглядевшие пустой фантазией, а подробные — с именами, датами и топонимами, что ни в каких «Энциклопедиях» не читывал. При сём Кочубей называл родные места Ханской Украиной, а еще — Мукатаа Томбасар, Дубоссарский гетманат, а также «Землей черноморцев». Когда ж любознательный Горлис изумлялся одним сим названиям, приятель отвечал ему: «А ты, Танелю, слухай, слухай. Тебе ж на Дерибасовской-Ришельевской такого не расскажут». Называя сей перекресток ввиду прелестного Театра, возвыщающегося над ним да и над всем городом, подобно Парфенону в Афинах, Степан имел в виду обильные на разговоры места: ресторацию Отона да клубную залу. Но что интересно — Кочубей предпочитал рассказывать о временах более-менее давних, подходя же к событиям последних десятилетий, от объяснений увиливал. Точно так, как это было на исходе их последнего разговора…

* * *

Когда дорога перешла в центральную, более нарядную часть города, мысли Натана переключились на Театр, предстоящее представление и его отношения с прекрасной демихарактерной актёркой Росиной. Тут ведь тоже всё оказывалось не так просто и понятно…

В чужой стране, в чужом городе большинство молодых актрис, дабы не растерять себя, имели жизнь строгую, практически семейную. Но своеобразно семейную. Был у них постоянный «благодетель», человек из высших слоев. Иногда сии романы заканчивались постоянным семейным проживанием и даже венчанием. Но чаще — нет. Если «благодетель» был женат или же холост, но не ревнив, или в частых разъездах, или сам не очень постоянен в чувствах, то девушка не так чтобы явно, но и не совсем тайно имела еще и «воздыхателя» (победней, помоложе и ближе к сердцу). Позволять себе нечто большее и одновременно серьезным девушкам считалось зазорным. Причем важной здесь была и общая система отношений. Галантных ухаживаний, совместных прогулок, обедов или даже ужинов с иными могло быть и больше. Но «воздыхатель» бывал один. И на взгляд со стороны не всегда можно было распознать, кто «благодетель», а кто «воздыхатель». Тем более что актёрки, подобно эллинским гетерам, были абсолютно свободны в своей воле и своем выборе. Они могли в любой момент рассориться с имеющимся «воздыхателем» и приблизить к себе кого-то другого из тех, кто мягко ухаживает.

Расстаться с «благодетелем» было намного сложнее, поскольку те бывали влиятельны, богаты и могли каким-либо способом сильно навредить антрепризе, вплоть до разрыва общего контракта и досрочного прекращения отношений города с антрепренером (так, например, случилось недавно с договором, подписанным Монтовани). Потому выбор «благодетеля» был намного более серьезным, строгим шагом, чем избрание «воздыхателя», и требовал тщательного рассмотрения. Впрочем, от ошибок и здесь никто не бывал застрахован. Тут, однако, разрыв отношений, инициируемый артисткой, требовал всё же некоей серьезной причины, как, например, совсем уж дурное, грубое или даже жестокое обхождение; забвение или близкое к нему невнимание; скупость, но самое частое и естественное — разорение «благодетеля».

Со знанием всего этого лучше и легче будет понять отношение Натана к dolce Росине. С одной стороны, его сердце со всем молодым пылом ежечасно стремилось к ней, к ее обществу. Но, с другой — он понимал, что есть времена — дни, вечера и ночи, — когда она не с ним. И поскольку он в сём ничего изменить не мог, то сердцу приходилось смиряться, принимая имеющиеся обстоятельства.

Между прочим, «благодетеля» Росины Горлис не знал. Да, в общем-то, и не хотел знать. Но не из ревности… Хотя нет, зачем лукавить, толика постоянной ревности всё же имелась. В свою очередь, и Росина слегка ревновала. Смешно сказать к кому — к Марфе, ведшей хозяйство! К этой солдатке, ходившей вечно в суровом ортодоксальном платке и мешковатом платье. К немолодой, насколько он мог заметить, женщине, относившейся к Натану с тетушкиными, почти что, строгостью и вниманием. Признаться, Натан чаще всего не верил в полную искренность такой ревности, почитая ее, скорее, зеркальным ответом на его ревность, основания имеющую. И ведь что любопытно, из-за такого же встречного чувства ему и вправду становилось легче смириться с существующим положением дел…

Но вот приехали к театру, с «часовой» его стороны, то есть в том месте, где недавно установили гордость Одессы — большие, глядящие на Ришельевскую улицу часы. Новый Театр, сработанный в античном духе, был любимейшим украшением города. Как сказал о нем кто-то на балу: «Это серебряная шкатулка, брошенная на карту Одессы, каковая будет не только украшать, но очищать и облагораживать всё пространство вокруг». (В виду, как вы понимаете, имелось пространство на Одесском плато меж городом и портом, действительно всеми забытое: захламленная Екатерининская площадь; столь же загаженные остатки турецкого замка; соседние пустыри над склонами, превращенные в свалки.)

Сегодня давали какую-то комическую оперу с либретто по французской пьесе Коллена д’Арлевилля. Автор музыки указан не был, отчего Горлис сообразил, что, скорее всего, ее написал сам Замброни. И не сказать, чтобы музыка была плоха. Отнюдь нет, просто она казалась собранной частями из множества других комических опер.

Когда в массовых сценах вышел балет, сердце забилось чаще, потому что Натан сразу же узнал свою Росину, хоть она, как и все, по задумке постановщика была в маске. Но тут трудно не узнать, поскольку она была лучшей танцовщицей в труппе. (Это, как вы понимаете, мнение Горлиса, а он в сём не мог быть объективным.) Арии исполнялись на обоих языках — и на итальянском, и на французском. Натан подумал, что в этом есть некоторая фронда в связи со сложными политическими событиями в Италии. Да и выбор Коллена в этом смысле показателен. В нынешних обстоятельствах он был автором с сомнительной репутацией, поскольку скончался до поражения Наполеона, а значит, не успел сказать о нем ничего плохого. Равно как и ничего хорошего о вернувшихся Бурбонах…

И тут Горлис потряс головой, как бы вытряхивая из себя музыку и прочие художественные впечатления. Постойте-постойте, а как же называется опера — L’Inconstant? Ну да, это одна из известнейших пьес Коллена — «Непостоянный». Может быть, это как-то соотносится с надписями Гологура на хуторе, может быть, в сюжете сего произведения скрывается нечто, что может помочь раскрыть тайну торговца-дворянина Гологура? Но нет-нет, вспоминать там нечего — влюбленности, ссоры, измены. Хороши в L’Inconstant только характеры, а сюжет безнадежно банален (не зря Дидро остроумно сказал об этой пьесе: «Луковая шелуха, расшитая золотыми и серебряными блестками»). Значит, следовало искать некие другие закономерности. А они есть, несомненно есть, нужно только уловить их… Важным также было общее ощущение, что уже и из имеющегося знания, понимания начинают сгущаться, связываться, сплетаться друг с другом факты и догадки, образуя нечто нерасторжимо цельное…

* * *

Из театра домой Фина, Росина и Натан возвращались в одной карете, сугубо по-соседски (ну кто и что может сказать дурного — сестры-артистки едут вместе с галантным соседом-театралом). По дороге заехали в трактир, заказали ужин (уже не постный) в квартиру Фины и Росины. Правду сказать, такой разворот событий стал для Горлиса несколько неожиданным. Ранее у него практически не было возможности пообщаться с Финою. А так, чтобы совместный ужин, или обед, или завтрак, так нечего и думать. Натан не вполне понимал, почему так происходило. Как ему казалось, кузины были вполне дружны, однако дружить предпочитали в его отсутствие. И он не спорил с этим, не считая возможным лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Но в этот вечер, повторюсь, всё было иначе… Когда приехали домой, то началась веселая суета, какая бывает в подготовке и ожидании хорошего ужина с хорошим вином в прекрасной компании. Обсуждали сегодняшний спектакль, повторяя па и напевая мелодии. Особенно — арию, которую исполняла Фина. Она и вправду была самой запоминающейся. Как сказала Фальяцци, не без кокетства, ей ее «подарили». Так Горлис понял, что спектакль и вправду собирался из кусочков.

В ожидании ужина Росина нашла мгновение шепнуть Натану, чтобы он по возможности развеселил Фину, поскольку та в последние дни совсем грустна стала. «Видно, “благодетель” обижает», — подумал Натан. И он сегодня расстарался. За столом говорили, разумеется, по-французски — и это были водопады парижских острот и тонких двусмысленностей. Сестры смеялись до изнеможения. В какой-то момент tesoro Росина даже по-балетному мягко и точно нажала ножкой на туфлю Натана: мол, достаточно, хватит, он уже вполне развеселил Фину — более не надобно. Так стало ясно, что совместный ужин закончен. Фальяцци напоследок еще высказала возмущение, что в Одесском театре не ставят чего-нибудь нового и смелого, как, например, «Золушка, или Торжество добродетели»[21]. И, получив горячее согласие собеседников, ушла к себе, напевая полюбившуюся всем арию и позволяя при этом смелые вариации, недопустимые на спектакле.

Натан заслушался, не умея скрыть восхищения ее голосом (но и только, видит бог). Росина же проследила, чтобы сестра совсем ушла к себе, и лишь после этого пошла умыться перед сном. Горлису такая строгость показалась чрезмерной. Ну, право же, смешная ревность от той, кто полтора часа назад сама просила развеселить сестру. В то же время понятней становилась прежняя система взаимоотношений кузин, когда они не знакомились с воздыхателями друг друга. И сегодняшний опыт в итоге, видимо, получился неудачным.

Впрочем, никакой вины за собой не ощущавший, Натан был совершенно спокоен. Умывшийся первым, он лежал в приподнятом настроении и радостном ожидании любимой. Представляя ее облик, рассматривал уютную девичью комнату. В ней был особый актерский и особенный итальянский шарм. Мебель, пусть и не в абсолютно одном стиле, была расставлена так, что, казалось, иначе переставить невозможно. А разница стилей скрашивалась повторяемой общностью украшений, безделушек, цветовыми рифмами штор, скатерок. Вспомнился танец Росины из ключевой хореографической сцены в L’Inconstant. Отчего мысли вернулись к делам. Внизу этажерки лежала стопка бумаг, должно быть, либретто спектаклей, в которых занята Росина. Верно, полезно было бы полистать сюжетную роспись сегодняшней постановки. Вдруг из этого всплывет что-то важное для дела? Но лезть в бумаги Росины самому, без спросу, было совершенно неприлично. Нужно дождаться, поговорить.

Однако когда зашла Росина, когда она его обняла, поцеловала, то обо всем остальном Натан забыл… Потом, когда прошло первое насыщение, они принялись играть, сплетаясь и расплетаясь, подныривая друг под друга и выныривая в неожиданный моменты, целуя и небольно, бесследно покусывая друг друга. В эти мгновения они были божественно легки и радостны, чему, видимо, способствовало новолуние, погрузившее Одессу во тьму. В сии миги сложилось чувство совершенного единства — телесного, душевного, духовного. Вдруг оба замерли, будто боясь расплескать обретенную на какое-то время гармонию, и просто прижались друг к другу.

— Знаешь, Натаниэль, — сказала зачем-то Росина, как будто неповторимость сего момента непременно нужно было скрепить какой-то тайною. — А ведь я готова умереть за тебя… И даже не спрашиваю — готов ли ты ради меня на то же. Просто хочу, чтобы ты знал: я готова умереть за тебя.

Наш Натан-Натаниэль напрягся и замер от неожиданности. Нельзя сказать, чтобы он относился к Росине потребительски, — нет, его чувство к ней было глубоким и искренним. Но всё же при этом никогда не получалось рассуждать в категориях «жизни», «смерти» и готовности отдать сию жизнь за нее. Горлис чувствовал, что сейчас нужно что-то ответить, однако же мысли путались, сбиваемые сомненьями и боязнью соврать в момент такой искренности. Поэтому он сделал единственное, что мог сотворить в сей момент, — обнял ее и нежно, и крепко, стараясь как бы со всех сторон окружить собою. При этом он впервые ощутил, что Росина всё же старше его и в чем-то опытнее, мудрее.

Она ж продолжила, будто ей было мало выдачи одной тайны, такой глубокой и личностной. Преступая границы, любимая готова была раскрывать и чужие секреты:

— Знаешь, кто «благодетель» Фины?

— Нет, — ответил Натан, чувствуя себя еще более неловко.

Первым стремлением было — попросить ее не говорить о сестре. Право же, зачем ему груз чужих тайн? Но с другой стороны — актрисы многое знали в городе, и вдруг то, что сейчас скажет любимая, окажется полезным знанием в его делах. Однако от такого предположения становилось еще более совестно. Ему и перед самим собой было бы стыдно толковать происходившее так, будто он использует ложе, чтоб узнать — для работы — чужие тайны. Однако, пока он размышлял и колебался, Росина успела молвить:

— Се — Абросимов. Вот все думают, что он купец, а он — дворянин, между прочим. И мало кто знает, но жена одного высокого одесского чиновника — его сестра. Сводная, правда, однако же сестра.

Надо ж, и вновь Абросимов! А его сестра — жена «высокого одесского чиновника», так это же… это… наверное, Анастасия Вязьмитенова! Видимо, так. И тогда сразу становится понятным, отчего это «особый чиновник» так за «русское дворянское купечество» волнуется. Наверняка от сделок по-родственному внакладе не останется.

Росина же продолжала:

— …Но то, что Абросимов и дворянин, и купец одновременно, означает, что он порой ни дворянин, ни купец. Сам не знает, кто и что он. Потому с ним сложно бывает, хотя не сказать, чтобы груб или скуп. Но сложно…

В завершение сей фразы Росина поцеловала его. И именно этот поцелуй, в отличие от многих предшествующих, произвел чудодейственное действие, начав вторую волну нежных игр, вновь не столь невинных. Лаская, любимая приговоривала, какой он у нее — нежный и мужественный, сильный и красивый, словно некий древний бог ее земли. Она говорила сие на итальянском, но он прекрасно понимал всё сказанное. И вдруг не к месту подумал: не забыть бы завтра, с утра понедельника, сделать физические упражнения, по обыкновению оставленные без внимания после двух дней отдохновения в субботу-воскресенье. Но тут же, устыдившись несвоевременных сих мыслей, набросился на Росину со страстью, извиняющей всё.

II. Натан Горлис. Судьба

Броды. Продолжение

Да, кстати, а о Дитрихе мы уже говорили? Нет? Только имя упомянули? Ну, так слушайте!.. Наум Горлис не был столь наивен, чтобы ждать, что дела можно вести, имея в виду лишь ум, расчет и деловую хватку. Нужна и сила, просто сила; ловкость не только умственная, но и телесная. В Европе, от войн уставшей, но к ним привыкшей, надо уметь защищать себя и своих близких — в том числе и с оружием (в том числе на дуэлях), а может быть, и голыми руками, сжатыми в кулаки. К тому же… Ну, если уж начистоту, как между своими, то Наполеон, при всех своих недостатках — славолюбии и своеволии, — всё же много сделал для того, дабы подравнять всех в правах. Эмансипировать всех, в том числе и евреев. То есть можно сказать, что французский император, подобно Науму Горлису, был тоже сторонником гаскалы, но только с противоположной, встречной, так сказать, стороны.

Итак, в фольварк Горлисов был принят гой, старый солдат Дитрих. Он стал тут и охранником, и мастером по хозяйству, поскольку руки росли из правильного места и в нужном направлении. Любые текущие недостатки Дитрих устранял легко, быстро — с показным изяществом человека, знающего о своем сильном качестве и не стесняющегося его показать. Но это всё так, фурнитура, главной же задачей старого солдата в доме Горлисов было физическое воспитание Натана и обучение правильному обращению с оружием.

Дитрих не был австрийцем — напротив, он был пруссаком. Крестьянином по происхождению, почти всю жизнь прослужившим в прусской армии. По его уверениям, она была лучшей в мире, и если терпела поражения, то лишь по причине значительно превосходящих сил противника. Но армия армией, а вот родную Пруссию Дитрих не склонен был приукрашивать, поскольку и сам оттуда бежал, как понял Натан, из-за строгостей в прусской паспортной системе. У старика имелся какой-то застарелый непорядок в документах, что грозило ему неприятностями. А вот в не столь педантичной Галиции и Лодомерии он сумел каким-то образом устроиться (и даже Натан догадывался — каким).

К спартанскому воспитанию Натана приступили, когда ему исполнилось семь. Оно включало в себя многое, начиная с фундамента — ежедневных физических упражнений, кроме святых Шаббата и воскресенья. Ну то есть как: Дитрих не делал упражнений по воскресеньям, а Натан — по субботам. В таком распорядке, еженедельно соблюдаемом, тоже была какая-то своя прелесть, элемент ритуала ученика и учителя. Следом, по мере взросления мальчика, усложнялись и виды занятий: по нескольку часов в день уделялось изучению приемов фехтования, боя на ножах, рукопашного боя (включая селянское «на кулачках», что по-немецки звучало весьма романтично — Faustkampf).

Врать не будем, поначалу Натану всё это очень не нравилось и казалось пустой тратой бесценных минут жизни. Но — удивительное дело — через какое-то время он не просто привык, но и находил в сих занятиях немалое удовольствие. По утрам его тело само требовало нагрузки, упражнений. Да и, правду сказать, приятно было видеть свое отражение на водной глади или в зеркале (только нужно было таиться, чтоб родители и сестры, подглядев сие, не засмеяли). Радостно было созерцать, как его тело, еще недавно нескладное и худосочное, понемногу становится похожим на изображения из книг по истории античного времени, коими отец иллюстрировал свои уроки.

К тому же с Дитрихом всегда было интересно. Подобно Карине, он оказался прекрасным педагогом: точно знал, когда и насколько отругать, а когда и как похвалить, чтоб достичь наилучшего результата. Старик умел увлекать, превращая всякое дело в занимательное. Например, он показывал мальчику, как лучше драться той самой ослиной челюстью, ежели нет в руках никакого иного оружия. Сначала целой, а потом — ее частями. Распиленная по оси симметрии, да с ручками-мотанками, да с остро заточенными концами, эта раздвоенная челюсть превращалась в еще более грозное оружие, которым можно обороняться да разить с двух рук. Что само по себе очень важно, ибо левая рука для правши и правая для левши во время боя должны быть не менее опасными.

Показывая разные приемы, подмечая и подчеркивая ту или иную неточность, старик часто приводил примеры из жизни, раскрывая, чем это в конце концов заканчивалось. Поражал тон, с которым Дитрих говорил о войне как о работе, только очень тяжелой, опасной и крайне неприятной; и о смерти, всякой войне сопутствующей. Смерть же от старости для него была как бы ненастоящей, а потому, как будто, отсутствующей.

Интересно, что Натан просто и естественно называл Дитриха «стариком» (да тот и сам себя звал так же). Во внешности солдата такому определению ничто не противоречило. Седые волосы, вытянутое лошадиное лицо с дубленой кожей и глубокими морщинами, большие крестьянские руки… При этом, однако, назвать «старухой» Карину, которая была немногим моложе, оказывалось решительно невозможно. Румяное лицо, бойкие глаза, сдобная фигура. Там, где у Дитриха был старческий надлом, в Карине жил неистраченный задор и интерес к жизни.

И вот однажды настал день, когда горничная из Трансильвании и солдат из Пруссии сказали хозяевам, что хотят обвенчаться. Это было так трогательно, так неожиданно и… так неизбежно (по крайней мере, для постоянных читателей французских романов гименейской направленности). К тому же, не имея собственных детей, молодые были объединены любовью к маленьким Горлисам, в особенности к Натану, с которым возились более всего.

Дитрих галантно оставил даме право выбирать место венчания. К тому же, как объяснял он, лютеранская церковь терпима к другим верам. Карина, конечно же, выбрала свою церковь — греко-католическую. Но поскольку до румынского храма ехать было далеко, то пошли в ближайшую церковь рутенских греко-католиков. Это было село, где жили Лютюки. И отмечали свадьбу у них же во дворе. Было очень славно, весело. И наверное, вкусно! Если бы не кашрут[22].

Натан подсмотрел, как после венчания, когда супруги выходили из церкви, у Дитриха выкатилась слеза и, спрятавшись в одну из ближайших морщин, покатилась по ней. И тут все обрывки фраз, оброненных стариком, вдруг собрались вместе. И вот какая картина складывалась. Дитрих очень-очень не хотел быть солдатом. Он любил крестьянский труд и как раз влюбился в девушку с соседней улицы, когда его призвали. Призвали не потому, что на страну напал враг, а просто пришел срок их кантону пополнить приписанную к нему роту. И согласно действующему прусскому «Кантон-регламенту», у парня не было ни единой причины, чтобы избежать призыва или хотя бы отсрочить его для свадьбы.

Натан также вспомнил, что спокойным и счастливым лицо старика становилось, только когда он косил траву (во время этого занятия мальчик никогда его не тревожил). Еще маленький Горлис понял, что Дитрих давно уж не смел надеяться на какое-то подобие семейного счастья для себя. На венчание — тем более с такой замечательной женщиной, как фройляйн… то есть, извините, уже нет — уже фрау Карина. И теперь у Дитриха было всё, что в юности казалось потерянным навсегда. Жена, своя, венчанная. Дом, не свой, но почти, как свой. Дети — не свои, но почти, как свои (а что касается Натана, так и почти без «почти»). И даже милая лужайка над речкой, где так сладко косить траву…

После поражения Наполеона от Зимы случилось еще одно событие, казалось бы, мелкое и в момент свершения совершенно незначительное, однако же для нашей истории чрезвычайно важное. В начале 1813 года с российской стороны, на Радзивилловской таможне, Наум Горлис увидел стопку книг, изданных в Санкт-Петербурге годом ранее, причем на французском языке. Тогда, в первой половине 1812-го, это было нормально. Но всё изменило нашествие «двунадесяти языков» (позже Натан всегда удивлялся, слыша такое определение: похоже было на то, что обитателей Русланда пришествие других наречий, массовое, а не только для избранных, пугает не менее чужой армии). Теперь всё французское на какое-то время стало неприличным. Увидев стопку, Наум вспомнил, как Натан насмехается над амурными романами. И как в сотый раз перечитывает «Простодушного». А тут — книжка совершенно невинная (уж всяко не опасней Вольтера, тем более зачитанного и банализированного), причем за смешную, поистине копеечную цену. К тому же — про город, для Бродов совсем не чужой, поскольку лежал он на весьма оживленном во времена «континентальной блокады» торговом пути: Лейпциг — Броды — Одесса — Стамбул.

Так Наум Горлис купил книгу, для его сына не менее, а может, и более важную, чем творение Вольтера, поскольку через несколько лет именно она изменит судьбу Натана. Звалась она… Ну что, любезные, заждались? Всё ждете оглашения названия? Ладно, ладно, не стану более тянуть. Вот сия книга — Sicard Ch. Lettres sur Odessa, par Sicard, aine, Négociant établi dans cette ville. St. Pétersbourg, 1812.

«Что ж такого?» — изумитесь вы в разочаровании. Письма из Одессы некоего французского негоцианта Шарля Сикара. Что может быть в них такого важного или бризантного, способного перенаправить течение чьей-то судьбы, словно русло реки после взрыва в узком месте? А всё дело в том, что книга эта шла в пандан к Вольтеру. У того говорилось о двоедушии и подлости, о невозможности свободы. А в одесских письмах Сикара, — напротив, о свободе, справедливости, будто бы царящих в Одессе. При этом сикаровским «Простодушным» оказывался вроде как не кто иной, как одесский градоначальник дюк де Ришелье, созидающий ту Одессу. Для мальчика, готовящегося стать юношей, письма Сикара стали воистину анти-Вольтером — но не как поругание великого мыслителя и насмешника, а в смысле выхода из тупика, в который вводила младой ум, жаждущий добра, названная повесть. И выход сей благодаря новой книге нежданно обрел зримые очертания и даже имя — Одесса.

…Несчастье случилось в конце зимы 1814 года.

Сам Натан не помнил страшнейшего пожара 1801 года, унесшего много жизней и уничтожившего более 600 домов. Даже одна из синагог тогда сгорела. Родители и старшие сестры (вот же задаваки — будто они в свои три и пять лет так уж всё видели, да еще и запомнили) говорили об этом с превеликой грустью, ощутимым страхом.

Карина потом в слезах вспоминала, как Дитрих встал ночью попить воды и увидел в окно занявшийся хозяйский дом. Разбив глиняную кружку (такой звук будил фрау Карину лучше любого иного), он намочил полотенце, повязал его на лицо, вылил на себя ведро воды и побежал на выручку. Карина, схватив ведро, выскочила следом и бросилась поливать огонь водой из кадки для полива цветника. Первой ходкой, самой быстрой и легкой, старик вынес младших дочек. Малышку Сесилию держал левой рукой. А в правой соединил две ладони рук Сарры и волоком тащил ее по полу, через пороги, набивая синяки, садня кожу и тем не менее спасая.

Вторую ходку пришлось ждать дольше. И дети потяжелей, и — трое! А дом горел всё сильней. Поди там, на месте решай, всех троих как-то упаковывать или выбрать двоих, оставляя кого-то на третью ходку. Каковой уже может и не статься… И вот наконец Дитрих появился — со всеми тремя! Бесчувственных старших сестер он с трудом волок по полу — тем же способом, что и Сарру. А вот Натана старик каким-то образом сумел привести в чувство. Истошно кашляя и спотыкаясь, юноша всё же шел сам, держась за ночную рубаху спасителя.

Едва они показались на пороге, Карина облила их водой. Дитрих благодарственно кивнул головой, приспустив полотенце, трижды глубоко вдохнул свежего воздуха и тут же отправился в третью ходку — последнюю, за Наумом и Лией. Но нет — дом рухнул, и ходка оказалась просто последней…

Как уже говорилось, такое печальное событие, как пожар, да еще и с жертвами, не было для Бродов явлением совсем уж невероятным или даже просто необычным. Ну, зима, ну, подморозило, похолодало. А там, глядишь, уголек где-то выпал или свечу кто-то забыл потушить. Но у Натана навсегда осталось ощущение необычности, неправильности, неслучайности произошедшего той ночью. Однако, когда он пытался это объяснить кому-то, все лишь отмахивались. Ну, знамо дело, неправильно — терять от пожара любимых родителей и наставника. А ничего более, сверх своего смутного ощущения, Натан высказать и не мог. Он совершенно не помнил той ночи. Ни как поднял его Дитрих, ни как он, кашляя, тащился за ним следом и упал оземь, едва переступив порог (далее уж Карина всех от огня оттаскивала). Было только непроясненное чуянье, что пожар — следствие не трагической случайности, а чьего-то злого умысла…

Теперь нужно было понять, как жить дальше детям Горлисов, лишенным родителей и жилья. С одной стороны, у них осталось наследство (правда, меньше, чем ждали; как оказалось, незадолго до пожара Натан взял из банка крупную сумму; для чего — непонятно, куда она делась — неизвестно). С другой — тревожно за детей, столь неопытных особ, оставшихся без родителей. Бродская община приверженцев гаскалы, потерявшая своего несомненного лидера, решила написать письма ближайшим родственникам из Горлисов и Абрамовицей: не хотят ли они взять на воспитание кого-то из младших дочек, осуществляя одновременно присмотр за их собственностью — до взросления и замужества.

Со старшими сестрами было проще: их еще при жизни родителей сосватали. 19-летнюю Ривку (вообще-то, между нами говоря, переростка), серьезную, строгую, переборчивую — к ученому молодому мужчине в Ерушалаим де-Лита, то бишь Литовский Иерусалим, город Вильно (там переговоры вели местные Горлисы). Быструю глазами (самую быструю), искрящуюся Ирэн ждал жених в самой Вене (она с ним еще в детстве была знакома, его семья раньше жила в Бродах).

Натан, которому вот-вот должно было исполниться 15, уже сам мог приступать к работе в одной из лавок, доставшихся по наследству. Оставались две младших, у которых еще и бат-мицвы[23] не было. В ожидании ответов на письма все вшестером ютились в домике для прислуги. Натан, Ривка и Ирэн учились вести дела сами, без родителей, вспоминая, что и как делали те. Карина приглядывал за младшими и продолжала учить их.

И вот начали приходить ответы. Абрамовицы из совсем близких Олелек сказали, что возьмут на воспитание маленькую Сесилию («где двое, там и третья»). И присмотрят за лавкой Горлисов в тех же Олельках, чтобы у девочки, когда подрастет, было хорошее приданое. Потом пришло сообщение от Абрамовицей из Лемберга, готовых взять на воспитание Сарру, которой до бат-мицвы оставалось всего-ничего — полтора года. А что делать с ее лавкой (или деньгами от ее продажи) — будут решать вместе с ней, уже взрослой.

Когда прошло тридцать дней траура, Натан как мужчина, как главный в семье отвез сестер в приемные семьи в Олельки и Лемберг. А когда вернулся, они остались жить в домике для прислуги вчетвером. Работали вместе. Старшие сестры ждали, когда пройдет двенадцать месяцев траура, чтобы можно было ехать на договоренные замужества. Натан же ничего не ждал, он просто работал, понимая так, что детство прошло, а юность кончилась, не начавшись. И конечно, читал кадиш[24] за родителей, по многу раз в день, с особым смыслом — в Шаббат.

И вот подошла годовщина смерти. Сын молился, сын читал кадиш. Потом — зажигал свечи и молился на могиле отца и матери. Траур закончился. Нужно было жить дальше, примерно так же, как жилось до того и за год стало уж привычным.

Часть III

Кое-что об этических сложностях приглашений в гости в Одессе

Глава 11,

в каковой Натан да Степан разгадывают загадки, а потом Горлис еще и за жизнь бьется



Понедельник со вторником, равно как и суббота, согласно расписанию работ, считались у Горлиса «клубными днями». Предполагалось, что он в «Клубном дворе» на Екатерининской улице читает имеющиеся там газеты, укрепляя свои событийно-политические знания. Иногда Натан так и делал, но не сегодня (да, правду сказать, и не столь часто).

Утренних упражнений ему показалось мало. И он решил сходить на прогулку и на бодрящее купание к морю, этак по Гаваньской улице вниз, да по Военной балке до прибоя и немного налево. Там прекрасное место для наблюдения за портом с пришедшими на разгрузку и погрузку кораблями. Купание, разумеется, было недолгим, поскольку еще холодно. Выскочив из живящей воды, наскоро вытерся полотенцем, оделся и пошел домой. А уж дома протер тело тряпкой, смоченной в пресной воде (всё ж дорога она тут, чтобы лишний раз полностью мыться). И лишь после этого поспешил в Одесское полицмейстерство к Дрымову за новостями по делу убийства в Рыбных лавках.

В кабинете Афанасия можно было обратить внимание, что в окладе иконы апостолов Иасона и Сосипатра серебра стало поболее. Ежели раньше оно имелось только по окантовке, то теперь появилось и во внутренней части иконы, сделав простые тоги просветителей Корфу уже не столь простыми. Любопытно всё же откуда, с чьих пожертвований? Но спрашивать об этом не вполне прилично (даже в шутливой форме), да и вполне бессмысленно — Афанасий ничего объяснять не станет.

Как читатель уже успел убедиться, Дрымов — человек, скажем так, не самого нравственного и безупречного поведения. Грубоватый, порой не только жесткий, но и жестокий, был он всё же не таким уж плохим (насколько вообще может быть неплох российский полицейский). Чтобы судить его и о нем, нужно понимать обстоятельства, в каких работал Афанасий Сосипатрович. Подчиненных мало, а дел много. Следить же нужно за порядком не только среди людей, но и среди строений, да и всего городского хозяйства. При этом под началом у него находились люди совсем сложные, чтобы ими управлять и понуждать к работе. На полицейскую службу шли не очень охотно. Ни денег больших, ни почета, ни карьеры, а при утихомиривании кого-то по пьяной лавочке еще и ущерб для здоровья получить можно. Поэтому иногда в нижние полицейские чины переводили худших из солдатских рот. То есть получалось — там не справились, а ты тут работай с ними.

Из симпатичного в приставе — и близкого Натану — было еще то, с какой с искренней любовию Дрымов вспоминал почивших родителей. И апостола Сосипатра почитал столь сильно, поскольку тот был покровителем его отца — Сосипатра Мокиевича. Вообще Афанасий Сосипатрович видел в сих совпадениях Божий Промысел. Вот есть на свете он, великоросс из Дрымовых, мещанин города Данкова, что в Рязанской губернии, в семействе которого верили в покровительство апостола Сосипатра, просветителя Корфу. Ну, так же было? Так, сие очевидно, никто отрицать не станет. А судьба р-р-раз — и забросила его в Хаджибей-Одессу, где выходцев из ионического острова Корфу — едва ли не каждый третий (ну ладно-ладно, преувеличил — каждый пятый). Поэтому Афанасий давно уже воспринимал Одессу своей родиной наравне с благословенными детскими местами, куда после ухода родителей приезжать было нерадостно. (Разве что на могилы сходить.) Да, всё так, почему же нет? Одесса — тот же Данков, только большой, более богатый, разнообразный, жаркий и у моря.

Дрымов рассказал, что прибыла полицейская почта из канцелярии в Тирасполе.

— И что ж, Афанасий, какие оттуда новости?

— Такие, господин Горлиж, что никакого Григория Гологура в том городе нет. И вообще никаких Гологуров мещанского, а равно и иного сословия, в Тирасполе отроду не водилось.

— А что с хутором на Среднем Фонтане под буквами Inconstant?

— Да тоже не густо. Земля и дом там были оформлены на служилого человека, одного майора в отставке, который третий год как уехал в центральные губернии да так пока и не возвращался.

— То есть получается, что целый год Гологур жил на чужом совершенно хуторе, говоря, что это его собственность. Так, что ли?

— Получается, что так, — ответил Афанасий как-то неохотно.

— Однако… Но хоть как фамилия сего отставного майора, узнать можно? Это ж важно.

— А-а-а… Э-э-э… — Обычно отвечающий просто и четко Дрымов выглядел сейчас крайне неловко. — Не могу сказать.

— Почему?

— Потому как засекречено по установлению военного ведомства. — Лицо Афанасия застыло с глазами навыкате: вот, дескать, такие дела, ничего сделать не могу.

— Хорошо, Афанасий, а что за железки ты нашел на хуторе?

— Мы тут рассмотрели их и пришли к выводу, что они не имеют отношения к рассматриваемому делу.

— Это как?

— Да так. Обычные фурнитурные, я бы сказал, фурнитурно-скобяные товары.

— Пусть так. Но посмотреть их мне можно?

— Ну-у-у… Незадача какая… Мы их уже списали. Да и выкинули.

— Ладно…

Странная история, крайне странная. Преступление, как говорят, важнейшее, власти требуют скорейшего расследования. При этом, однако, с теперешнего времени нет настоящей помощи с информацией. Кому это может быть нужно?

Горлис не знал, что думать. Взгляд вновь упал на икону в прирастающем окладе. Уж не от этой ли таинственности появились деньги на серебряные украшения? Может, это самодеятельность дорогого Афанасия Сосипатровича? Раньше он по мелочам промышлял. Яшке вон два рубля не отдал. Степан за обедом помянул, что после похорон селедки ему рубль не досчитал. Ежели можно так по мелочи (хотя рубль, тем более два — это в Одессе тоже не мелочь!), то почему же не взяться за более крупные манипуляции?

Ну да делать нечего. Менять нужно только, что можешь изменить, тут же — просто следует принять к сведению. Натан без прежнего хорошего настроения рассказал Дрымову о совместной со Степаном работе. Пять идентифицированных полуслов и полуфраз, а также предполагаемые варианты их расшифровки были Горлисом расписаны на одном листе.

Лист, поданный Дрымову, выглядел таким образом:

«Изыскания по поводу несгоревших обрывков бумаг, найденных на Хуторе, где проживал Григорий Гологур, убитый в Рыбных лавках.

Прежде всего нужно сообщить, что среди обрывков был фрагмент гравюры, полдюйма на полдюйма, где, похоже, был изображен морской пейзаж: море, горизонт, небо. Зачем нужно было уничтожать сие, предположить трудно.

Что до буквенных знаков, то разобрать удалось следующее:

1. “ство Из”

“Общество Израильских Христиан”?

“Государство Израилево”?

2. ce-Roi.

Vice Ro (то бишь “вице-король”).

3. atalas.

Совсем непонятно.

4. “ятинскі”.

Может быть разное, но более всего похоже на польскую фамилию, каковых с таким сочетанием много.

5…per spiro ad…

Совсем непонятно».

Более всего Горлис размышлял над последним случаем — рассказывать ли о блистательной догадке? Помня о соперничестве Абросимова со Ставраки, решил этого не делать. Риск большой — стать совсем уж игрушкой в руках Вязьмитенова и рассориться с влиятельной в Одессе греческой общиной. Коллежский-то советник из всех ссор невредим выйдет. А Горлису — того гляди, несдобровать. Поэтому и spiro в расшифровке написал с маленькой буковки. Да еще к двум другим словам отточия добавил, намекая, что это могут быть окончание и начало неких совершенно других слов.

Вопрос также был с обрывком записи, похожим на польскую фамилию. Помня антипольские настроения Вязьмитенова, это тоже было несколько неаккуратно и давало ему в руки козырь, может, и не самый крупный в его игре, но и немалый, этак девятку или десятку. Однако Натан не решился совсем выбросить этот обрывок. Сие казалось неправильным: всё же они вместе работают, пусть Натан со Степаном и не имеют для этого чина с официальными полномочиями. Выбросив листик с «ятинскі», Горлис, как ему казалось, сам становился участником неких политических спектаклей, только с другой стороны. Ведь обрывочек мог вывести на какой-нибудь след. При этом Натан надеялся, что, основываясь лишь на нем, чиновник по особым поручениям не сможет завести незаслуженно серьезные обвинения против какого-то поляка или каких-то поляков.

Отдав большой конверт, в каковом были обрывки бумаг и лист с вариантами их расшифровки, Натан сухо попрощался с Афанасием. Как показалось Горлису, тот и во время прощания вел себя не вполне естественно: был каким-то суетливым, дерганым. Тут ведь какое дело. Дрымов — человек служебного рвения и полной веры в порядок, инструкцию, предписание. Сталкиваясь же с ситуациями несколько неоднозначными, он ощутимо терялся. Видимо, нечто подобное происходило с ним и сейчас.

Горлис зашел к Росине, но не застал ее. Обидно, но что ж… Отправился домой, чтобы взять трость. Сейчас он хотел надолго, до позднего вечера, уйти на море. Разумеется, уже без купаний, просто послушать прибой, подышать морем, полюбоваться парусниками. Зачем? Наверно, потому, что почувствовал накопившуюся усталость от расследования преступного дела, которым занимался. Кроме того, он много перенервничал от сегодняшнего разговора в съезжем доме. За время, что он знал Дрымова и работал с ним, такое случилось впервые: чтобы сокрытие информации в ходе работы было таким странным и непроясненным. Ведь знания о хозяине хутора давали чрезвычайно много, да они просто напрямую выводили на того, кто мог быть виноват в смерти Гологура. Не говоря уж о том, что история со «списанными железками» выглядела крайне сомнительно.

Оказавшись у воды, Натан присел на камень, выбрав такой, чтобы был потверже и не марал одежду, крася ее желтым. Прибой принес успокоение и сменил строй мыслей на менее обидчивый и более благодушный. Ну что он, право же, во всем винит Афанасия. А что если поверить в его слова?.. В Одессе, в ее ближних и дальних предместьях, хватает прямой неразберихи с домами и участками. Личность сего загадочного майора, может быть, действительно не так важна. А может, он уехал в свое поместье в центральные губернии, да там по каким-то причинам застрял. А на свой хутор на Средних Фонтанах оставил доверенность кому-то… Стоп! То есть при таких рассуждениях всё равно остается край веревки, след, по которому на кого-нибудь можно выйти. Однако же власти его прячут…

Хорошо, попробуем с другого конца зайти. Владелец хутора, наш загадочный майор, по какой-то причине давно не бывал в Одессе. При том некие авантюрные личности, каким-то образом осведомленные о его образе жизни и передвижениях, выдают себя перед окружающими за арендаторов или даже хозяев хутора. При этом они ведут себя аккуратно, не буянят, с соседями не ссорятся. Не сказать, чтобы дружат, однако и не ссорятся, лишь наметив свое присутствие на хуторе. И вот такие люди могли на какое-то время переуступить хутор Гологуру. Другой вариант — он (Гологур) сам один из этих людей, просто по каким-то причинам хозяйствовавший на хуторе более других. Если допустить возможность чего-то подобного, то ведь и вправду получается, что личность гипотетического майора не так важна, поскольку он в стороне и ни в чем виноват. Поднимать же его имя — значит компрометировать.

При таких рассуждениях Дрымова и тех, кто за ним стоит, ни в чем обвинять нельзя. Нужно просто сменить взгляд на картину и очередность дознания. Раньше казалось: нужно знать хозяина хутора, что поможет прояснить тайные дела Гологура и найти его убийцу. По второй же логике нужно, идя другим путем, понять историю то ли торговца, то ли дворянина Гологура, найти его убийцу, а уж эти знания позволят узнать, кто распоряжался хутором, не имея на это ни малейших прав. Натан еще раз мысленно прошелся по всей цепочке рассуждений в поисках неточности. Что сказать — слишком много разных допущений, но прямой ошибки вроде бы нет.

Потом стал думать над пятью расшифрованными обрывками. Здесь, однако, трудно делать умозаключения. Слишком уж отрывочны и разнообразны слова. Тут нужна еще некая дополнительная информация.

Время под шум прибоя течет незаметно. Начало темнеть. Пора было уходить, но снова — очень не хотелось. Всё же два морских перехода, Мемель — Гавр и Марсель — Одесса, навсегда влюбили Натана в эту стихию. И так опустилась ночь, когда он все же собрался идти домой.

Да, к Военной балке Натан подошел, когда совсем уж стемнело. Послышалось нестройное пьяное пение, оскорбляющее слух. Что не было чем-то таким уж непривычным. Если наверху, над Военной балкой, располагались офицерские флигеля да солдатские казармы в тылу их, то внизу — картина другая. Слева у подножия балки и на ее склонах имелись питейные заведения, причем не лучшего качества. Горлис не часто встречался с их завсегдатаями, но иногда всё же приходилось. При этом общение происходило по-разному, иногда мирно, иногда — не очень.

Вот и сейчас он увидел впереди два силуэта. Похоже, опять предстоит неприятная встреча, как уже бывало несколько раз. Месяц спрятался за тучами. Даже и не поймешь, кому на пользу такая темень, ему или его противникам. А может, их не двое, а больше, и кто-то еще в стороне притаился. Нужно быть готовым и к этому. К тому же, в темноте не видно — они как, с голыми руками или вооружены? С другой стороны, и противники не зрят, что он вооружен, — и это ему на пользу. Странным было то, что приближающиеся к нему противники, переставшие к этому времени петь, молчали. Ни денег не требовали, ни прибауток каких-нибудь, ничего. Зачем тогда идут на него? В пьяном кураже дела иначе делаются. Похоже, просто хотят ограбить, чтобы продолжить гулянку. И ведь видят же, стервецы, цилиндр. Должны ж понимать риск, что, ежели барина прибьют, дело закончится серьезным разбирательством. Но, верно, надеются — может, и не такой великий барин, раз тут один и без кареты, просто мещанин какой-нибудь залетный, безвестный. Никто и не хватится, коли что.

Натан достал нож Дици, взял его в левую руку; трость по имени Жако — в правую. Так он расторопнее всего будет, что сейчас самое важное. Противники слегка присели, согнув ноги в коленях, как на домашнюю птицу ходят. Кажется, оба — с ножами, и это уже хуже. Ветер донес запах свежего перегара. А вот сие непонятно — хорошо для него или плохо. Если не слишком много выпили, то плохо. Вино, особенно крепкое, хлебное, куражу добавляет, а боль при этом меньше чувствутся. Но и реакция замедленная, особенно если выпили побольше. Разбойная парочка меж тем произвела тактически правильную передислокацию. Один остался на месте, а другой постарался зайти Натану за спину.

И ночь уже. Никакой телеги или коляски на дороге, на какую вскочить можно было б.

Горлис, до того двигавшийся медленно, взял да перебежал на другую сторону дороги и успел подняться немного вверх по балке, пока грабители опять его окружили. А он опять перебежал и опять чуток поднялся. Разбойники опять окружили и начали сходиться ближе, рассчитывая больше уже не выпускать его из окружения. Тогда Натан отступил к подошве балки, чтобы нельзя было зайти ему за спину. Вот теперь нужно было готовиться к схватке. А перед этим рассчитать действия, противников и свои.

Так, оба с ножами, оба правши, стойка у обоих правильная, видно, что опыт имеют. Что не странно: балка-то Военная, тут наверху тоже казармы рядом. У противников четыре руки и два ножа против одного его Дици. А вот трость они, скорее всего, всерьез не воспринимают, думают — модная, легкая, гибкая тросточка, боль от удара которой легко перетерпеть. Они же не знают, что Жако у него — литой, тяжелый. И это сейчас главное преимущество — они не будут сильно защищаться от трости, надеясь в ответ поразить ножом. Бить будут одновременно, надеясь, что чей-то удар да пройдет.

Натан тем временем делал резкие ложные выпады ножом в левой руке, отвлекая внимание. При этом отвел правую руку с тростью назад, за голову. Теперь в нужный момент надо первым ударить того, что справа (он в нынешней диспозиции опасней) — тростью по его правой руке, в любое место от запястья до предплечья. Тот, что слева, попытается в этот момент сделать свой выпад. Тогда нужно и самому уходить вправо, обойти уже ударенного и зайти к «левому» со спины. А там уж бей, куда и чем захочешь.

Всё случилось так, как Горлис рассчитал. Почти — за одним исключением. «Левый» оказался достаточно проворным, чтобы, когда Натан зашел к нему сзади, успеть развернуться лицом. Тогда Горлис, не мешкая, и тут ударил тростью по правой руке, попав по запястью. Но на этом история не кончилось. Оба противника, получив травму правой руки, быстро перехватили нож в левую. Правда, теперь они уже стояли в оборонительной позе, ожидая и опасаясь дальнейших атак тяжелой тростью. Ощутившие на себе ее мощный удар, раненые, они вынуждены были стать аккуратнее. Натан же сам атаковать не собирался. Он поднимался по балке, идя спиной вперед. И думал только о том, как бы не споткнуться. Особенно пока бандиты недалеко…

Но вот наконец Горлис выбрался наверх. И разбойники уже его не преследовали. Но он немного успокоился, лишь когда вышел на угол Гаваньской и Казарменного переулка.

Перед тем как идти домой, Натан посмотрел в окна Росины. Темно — печально. Что ж, тогда нужно идти к себе…

Уже ложась спать, решил, что, пожалуй, впредь не нужно задерживаться на море дотемна. В этой схватке он победил. Но всё могло бы закончиться иначе, если бы у одного из противников была дубинка. Или если бы разбойных людей оказалось трое… Это только в авантюрных романах врагов можно побеждать без счета. Если же противников больше да они потрезвее… С этой недодуманной мыслью он и заснул.

Глава 12,

в коей наш герой выслушивает указания чиновника Вязьмитенова да вдруг внезапно похищаем неизвестными



Натан проснулся попозже. Но и Марфа по какой-то причине пришла не так рано, как обычно. Увидев одежду да обувь, начала ворчать, как всегда бывало после Натановых походов на море. Или даже больше обычного. Это понятно почему — видимо, прислонясь к склону балки, чтобы к нему не зашли за спину, он той самой спиною обтерся об сии склоны, загрязнив одежу более, чем всегда.

Натан знал, что в таких случаях нужно быть с солдаткою приветливым и улыбчивым. Она, кажется, и ворчала, поварчивала для того, чтобы подчеркнуть повседневную важность своей работы. Что ж, цель достигнута, он отметил ее заслуги, чего ж дальше дуться. Проходя мимо солдатки, отметил какой-то новый странный запах, необычный, поскольку, как уже говорилось, Марфа был чистоплотною до чрезвычайности (насколько это возможно в условиях маловодного города). Но, видимо, она тут некое чистящее средство для обуви применила. В его доме у нее был свой шкапчик с разными хозяйскими приспособлениями, коробками, горшочками, в каковой Горлис даже и не заглядывал.

Марфа ушла, а Натан, позавтракав, взялся за бумаги. Рисовал схемы, выстраивал картины происходящего в деле убитого Гологура. За сим занятием его и застал стук в дверь. Это вновь был посланник от Вязьмитенова, но уже не лакей, а чиновник. Звал он не в гости домой к Евгению Аристарховичу, а на собеседование в канцелярию. И прислана была не карета, а казенная коляска.

Общение с Вязьмитеновым вновь проходило преимущественно в форме монолога высшего по положению. На сей раз он прежде всего поблагодарил за УЖЕ проделанную работу и признал ее изрядной. Чиновник по особым поручениям также заявил, что дело признано им даже более важным, нежели казалось ранее. И тому есть много причин. Тут Евгений Аристархович сделал паузу, отчасти театральную. Так что Горлис, имеющий некоторые познания в этом деле, поспешил подать реплику:

— Каких же, Евгений Аристархович?

И тот начал перечислять сии причины. Прежде всего, это слово из преступных записей, похожее на Vice Roi, то бишь, «вице-король». Как известно во внутренней и международной дипломатической и чиновничьей переписке на французском языке таким же образом обозначается наместник, к примеру в Царстве Польском. А наш возлюбленный Император Александр I буквально на днях произнес в польском Сейме впечатляющую речь, в которой был к польским магнатам добр, «слишком добр». (Вязьмитинов произнес это так, чтобы, упаси бог, нельзя было услышать упрека возлюбленному Императору, и лишь осуждение неразумным польским магнатам, неспособным оценить сию доброту разумным способом, но склонным злоупотреблять ею.)

Обычное стремление Вязьмитенова придать всякому злоумышлению польский оттенок было понятно и уже привычно. Но на сей раз в его речах Горлису показалось ценным и точным столь однозначное соотнесение понятия Vice Roi именно с текущей реальностью Российской империи, институтом «наместничества». Ранее это выражение «вице-король» ему казалось скорее метафорой, употребленной в чей-то адрес с понятным смыслом: человек важный, возможно, заносчивый, однако не король, причем настолько, что и сам это понимает. Но, скорее всего, вот именно такая чиновная трактовка, сделанная «особым чиновником» может оказаться верною.

Вязьмитенов же продолжал, особо отметив, что Государь Император назначил наместником, то бишь Vice Roi’ем Царства Польского, генерала Зайончека, к тому же пообещав ему княжеский титул. На что именитые представители Чарторыжских и Понятинских, имевшие виды на вице-королевскую должность, не могут не обидеться. В спасенных же от огня обрывках записей имеется намек на «польский след». Это, конечно же, обрывок «ятинскі», почти наверняка означающий русское написание одной из двух названных фамилий.

И снова важное рассуждение. Горлис стремясь к осторожности, долженствующей обезопасить от скорых выводов, могущих нанести кому-либо вред, не хотел пока делать четких предположений о том, что может скрываться за записью «ятинскі». К тому же никто не сказал наверняка, что это именно обрывок фамилии, а не какого-либо другого слова. Но по трезвому размышлению после версии с «вице-королем» как наместником подразделения Российской империи (Царства Польского) всё же следует принять, что и тут Вязьмитенов имеет ratio[25]. Влияние, богатство и численность рода Понятинских столь велика, что, конечно же, просится именно такая расшифровка сего «ятинскі».

— Евгений Аристархович, позволите ли воспользоваться бумагой и пером с вашего стола? Для пометок.

Вязьмитенов благосклонно кивнул. Натан же, сложив вдвое лист именной рабочей бумаги «чиновника по особым», сделал на нем несколько пометок. Хозяин кабинета даже установил некоторую паузу, чтобы не мешать важному процессу. После чего продолжил.

Следующий акцент его речи состоял в том, что абракадабра с латинскими изречениями per spiro ad показывает, что злоумышленник или же злоумышленники, человек или же люди, имеющий или же имеющие отношение к сей криминальной истории, не вполне психически здоровый или же — не вполне здоровые.

Этот тезис показался Горлису менее ценным, но, чтобы не обижать хозяина, он также сделал пометку, представляющую собой набор кругов, овалов, дуг, при быстром взгляде напоминающих буквы. И про себя подумал: «Ежели кто попробует сие разгадать, то в жизни не догадается, что ж оно означает».

Далее Вязьмитенов перешел к «греческому следу», о каковом также забывать не следует.

— Почему же, Евгений Аристархович? — спросил Натан, партнерски уже чувствуя ритм и не дожидаясь особой паузы.

Да потому, как в скором времени вместе с Его Величеством в Одессу прибудут генерал Аракчеев, а также министр иностранных дел России граф Каподистрия, бывший правитель Ионических островов. («Не правитель, а глава местной милиции», — отметил про себя Натан, точно помнивший это по газетным материалам, но исправлять собеседника, разумеется, не стал.) Не исключено, что некоторые недостаточно благоразумные представители многоуважаемой греческой общины Одессы пойдут на некие ухищрения, чтобы в присутствии Каподистрии получить некие льготы (понятно — намек на Ставраки и обустройство черты порто-франко). При том эти же неблагоразумные деятели могли (и могут!) совершать неблагоразумные действия в иных историях, как, например, в деле Гологура.

На этом Вязьмитенов закруглил аудиенцию, по-свойски сказав, что у него срочные дела, требующие немедленного и довольно дальнего выезда…

Натан поспешил домой, но — экая досада — Росины, как и прошлым вечером, не застал. Странно, вроде бы должна быть свободна. Но, видать, на репетицию нежданно вызвали. Так что обедать пришлось в одиночестве и у себя. Ну, то есть не совсем в одиночестве. Пришла похозяйствовать Марфа, благо, работала она не шумно.

После ухода солдатки решил сходить в книжную лавку в Красных рядах. Горлис старался ограничивать себя в приобретении книг. Во-первых, дорого, во-вторых, дом его не так велик для изрядной библиотеки, в-третьих, чтения по работе ему и так хватает с избытком. Но тут представился хороший повод. Натана давно удивляли периодически задаваемые ему вопросы об Испании вообще и Бискайе в отдельности, но более всего вопрошание «Как дела в Бильбао?». Горлис, привыкший к тому, что к нему стали относиться как к человеку, знающему новости со всего света, поначалу кратко, но честно рассказывал о сих сущностях. О войнах в колониях, о важности отмены работорговли Фердинандом VII, но и о его намерении далее править в абсолютистском духе (в сих вопросах говорить приходилось аккуратно, дабы собеседники не увидели скрытой критики российских порядков). Более свободно — о начинавшемся в Мадриде строительстве королевского музея Prado. Но по поводу Бискайи, и в особенности Бильбао, извиняясь, отговаривался, мол, время мирное и особых новостей оттуда нет. Однако со временем Натан стал замечать, что его ответы выслушиваются со скучающим лицом, будто от него ждали чего-то другого, некоего откровения. При этом на его уточняющие вопросы никто никаких пояснений не давал.

Вот Горлис и решил поискать да внимательно просмотреть книги и атласы об Испании, земле бискайцев и Бильбао. Пока таковых, достаточно подробных, не нашел, но должно же когда-то и где-то повезти. Предчувствие не обмануло: сегодня купил «Атлас Испании с описаниями» и книгу о Бильбао. Провалялся с этими изданиями до вечера, вооружившись увеличительным стеклом для разглядывания мелких карт и подробностей рисунков. Занятие сие было особенно спокойным и сладостным, поскольку погода испортилась. Налетела гроза. Пошел большой шумный дождь, мигом превративший одесские улицы в непроходимое болото. А в такую непогоду особенно приятно проваляться дома за книгами.