— И что там было?

Тарас Адамович улыбнулся.

— Не помню точно. Вроде бы какие-то младенцы.— Девушка задумалась, пытаясь что-то вспомнить.— Да! Младенцы, но похожие на лягушек.

— Сделайте глоток. Дальше — решите сами. Вы смущены. Это — французский способ преодолеть беспокойство. Мосье Лефевр не сразу согласился поделиться со мной рецептом. Чертовы нормандцы оберегают его, как святой Грааль.

— Каких лягушек? — мягко спросила Денияра.— На длинных лапах?

— Нет! — Девушка полузакрыла глаза.— Вот, вижу! Вспомнила! Они зеленого цвета, но темнее лягушек, скорее, как жабы — темно-зеленые.

Менчиц осторожно взял бокал за ножку.

— А потом что произошло? — продолжала допытываться хозяйка.— Помнишь еще что-нибудь?

— Нет, потом ничего больше не помню… я падала… и очнулась здесь, на ковре. Это все.

— Да, — подтвердил его догадку хозяин дома, — его действительно не стоит греть, хотя, по сути, у вас в руках — родственник бренди. Французы перегоняют сидр, а потом выдерживают его в дубовых бочках.

— Да, не совсем удачно,— поджала губы Денияра,— я рассчитывала на большее. Но все же можно попытаться… Кстати, Конан,— обернулась она к варвару,— ты не знаешь, где мой братец? Что-то давно я его не видела здесь. Вы когда встречались в последний раз?

— Пару дней назад,— ответил киммериец.

Яков Менчиц отпил глоток. Напиток обжег горло, оставив цветочно-яблочный привкус.

— Надеюсь, Нинус очень даже сможет нам помочь,— сказала Денияра,— Иногда от него можно услышать на редкость дельные вещи.

— Как вам вкус?

В этот момент в саду послышался знакомый голос, и Нинус с полным бурдюком вина вошел в комнату. Обняв сестру, он кивнул варвару.

— Давай по кружечке,— предложил он, наливая вино,— а потом поговорим о твоем деле.

— Неплохой.

— Ты можешь прояснить то, что произошло тогда с нами?

— Лучше, чем вино, для прочистки мозгов еще ничего не придумали,— заметил Нинус.— Ничего точно по вашим рассказам сказать невозможно. Единственно, что книги подтверждают,— это то, что камень действительно у Лиаренуса. Но не здесь, в городе, а в другом месте. Судя по всему, у него есть дом где-то в степи, наверное, к северу от Шадизара, может быть, у Кезанкийских гор. Там места довольно малолюдные, почти нет селений, степь, скалы — словом, нетрудно спрятаться от людей.

— Выдержка всего два года. С течением времени вкус обретет большую насыщенность, но напиток будет питься легко. Яблочное произведение искусства. Мосье Лефевр согласился дать рецепт только после того, как узнал, что я живу среди яблоневого сада. Сказал, что готовить один только сидр — это дикая расточительность.

— Ты не знаешь кого-нибудь, кто бывал в тех краях? — спросил киммериец, задумчиво потягивая вино.

Яков Менчиц сделал еще глоток и повторил вопрос:

— Уж не хочешь ли ты снарядить туда караван? — усмехнулся Нинус.— Впрочем, порасспрашивай своего приятеля Ловкача Шелама, он, кажется, бывал там когда-то. А вообще-то,— добавил Нинус,— я не советовал бы тебе заниматься этим камнем и для этого лезть в пасть к Лиаренусу. Неужели забыл, как мы еле ноги унесли из его дома?

— Как не помнить! — Конан на мгновение задумался.— Но у меня такое чувство после того, как мы побывали у него в гостях, что он сам постарается достать нас. Уж лучше напасть первым! Тут уже не о перстне разговор — дело идет о наших с тобой головах.

— Что это?

— Почему ты так считаешь? — встрепенулся Нинус.— Не хотелось бы тебя пугать, но нам с Дениярой тоже так показалось. Правда, мы решили еще раз это проверить, и только потом поговорить об этом с тобой.

— Великий Кром! — Варвар сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев.— Я не привык бояться чего-либо, и всякой волшбы тоже, хотя и стараюсь держаться от нее подальше. Если ты чувствуешь, как и я, опасность, надо шевелиться побыстрее. Я найду этого колдуна и оторву ему башку раньше, чем он превратит меня в глиняного болванчика. Я вырву ему печень, клянусь бородой Крома!

— Кальвадос, — ответил ему бывший следователь, сверкнув лукавыми искорками в глубине глаз.

Нинус был прав — когда прочистишь мозги, то и дело становится понятнее. Или вино было очень хорошим?

XXIII

Город пропавших балерин

 Глава двенадцатая





С самого утра 28 октября 1916 года в Киеве царила невообразимая суета, вызывавшая чрезмерную нервозность. Та, в свою очередь, проникала даже сквозь дымку спокойствия, окутывавшую дом Тараса Адамовича и крепнувшую вместе с яблонями. Бывший следователь вдохнул воздух и, вспомнив газетные заголовки последних дней, понял причину столь взбудораженного состояния города.

Теперь пора и на Поляну — так Лиаренус называл небольшое поле, находившееся внутри ограды и, в свою очередь, окруженное высоким каменным забором. Закрыв дверь в пещеру, он снова пробормотал себе под нос несколько заклинаний и отправился по извилистой тропинке, обсаженной высоким кустарником.

Тем временем по улицам Киева, принаряженным словно к Рождеству, шагали ученики гимназий, воспитанники приютов, курсисты во главе с наставниками и наставницами. Почтенные дамы в длинных темных платьях не уставали делать замечания своим подопечным. Бибиковский бульвар аккумулировал эти разрозненные группы по обе стороны проезжей части. На Владимирской, где уже было не протолкнуться сквозь восторженную толпу, играла музыка. Но звон колоколов Софии заглушал все прочие звуки.

Проделав такие же манипуляции, как и с дверью пещеры, он миновал ограду Поляны. На поле, разделенном на ровные квадраты, росли странного вида цветы величиной с хорошее блюдо. Они были высокими, примерно в половину человеческого роста, имели толстый и, по-видимому, очень крепкий стебель.

В девять утра Тарас Адамович готовил себе завтрак: жарил омлет со шпинатом и ветчиной по рецепту мосье Лефевра. Наконец и кофе сообщил о своей готовности, вознеся пену под самый верх. Хозяин снял джезву с огня — сегодня решил не нагревать песок.

Для непривычного взора эти растения представляли собой необычное и жуткое зрелище. Окаймленное двумя рядами желтых крупных лепестков, в сердцевине каждого цветка тускло светилось студенистое, влажное, величиной с небольшую дыню, выпуклое полушарие, напоминавшее глаз человека. Когда колдун подходил к какому-нибудь цветку, он поворачивался и «смотрел» прямо на него, помахивая, как ресницами, огромными желтыми лепестками. Но Горбуна это зрелище не пугало.

Осень, будто отвоевывая королевский титул у приближавшейся зимы, окутала Киев теплом и туманами. Кость с охапкой газет забежал на минутку, когда Тарас Адамович уже наполнил розетку айвовым вареньем и уселся в кресло-качалку на веранде. В этот раз он не предлагал кофе юному разносчику газет. Знал — откажется — спешит на вокзал, где в пол-одиннадцатого при многочисленном стечении горожан ожидалось прибытие специального поезда.

— Отлично,— бормотал про себя Лиаренус, обходя квадраты,— уже скоро они подрастут, еще чуть-чуть, и, слава богам, они у меня попляшут: эти мерзостные порождения похотливых самок, все эти короли, стражники, купцы и крестьяне. Придет ваш срок, непременно придет!

Тарас Адамович отставил пустую чашку и отложил газету. Так значит, Вера Томашевич была не единственной балериной, исчезнувшей за последний год в Киеве. Он мысленно перебрал несколько воспоминаний, сравнил показания.

Он еще раз окинул взором свою Поляну. Сколько трудов положено на то, чтобы вырастить эти цветы! И вовсе не для того, чтобы любоваться ими — из них он приготовит эликсир, вкусив который его байраги будут уметь все, что должен храбрый, обученный и ловкий воин,— уж он постарается!

Поначалу мелькнувшая где-то в подсознании мысль показалась ему абсурдной. Он отмахнулся от нее и налил себе вторую чашку кофе. Черный напиток бодрил, освежал уставший мозг, помогал расставлять приоритеты. Он был уверен — вторая чашка отгонит прочь неожиданную догадку, как предутренний сон, который стирался из памяти почти сразу, рассыпаясь на части, будто крошился в руках. Третий глоток кофе заставил его замереть — мысль не исчезала, напротив, нахально выглядывала из-под аккуратных наслоений воспоминаний и показаний. Пододвигалась вплотную, чтобы он мог разглядеть ее поближе. Чьи-то отрывки разговоров и неосторожно оброненные фразы теперь обретали смысл. Разрозненные части головоломки складывались в единое целое.

Когда ему удалось вырастить несколько первых существ, с помощью которых он собирался завоевать весь мир, они оказались сильными, бойкими, но абсолютно тупыми — как те быки, чьей кровью они питались каждый день. Сколько ни бился колдун, ему не удавалось научить их хотя бы обычным осмысленным действиям — даже собака лучше поддавалась дрессировке, чем эти монстры.

Он пытался заколдовывать их, но магия не действовала долго, проходил день-два, и эти маленькие чудовища вновь становились глупее новорожденных детей.

Автомобиль с открытым верхом с высокочтимыми гостями мчался по Бибиковскому бульвару. По правую сторону бульвара застыли в строю военные, по левую — ученики из различных учебных заведений Киева, а уже за ними толпились горожане. Восторженные крики «Ура!» взлетали в высь по-летнему голубого неба, смешиваясь с музыкой военного оркестра. Автомобиль ехал дальше, туда, где все звуки утопали в перезвонах Софии. Тарас Адамович принял решение именно тогда, когда автомобиль с открытым верхом заехал в ворота Софийского собора, повернув с Владимирской улицы. Многоголосое «Ура!» утонуло в музыке колоколов. Император Николай II за последние пять лет в третий раз посещал Киев, нынче — в сопровождении цесаревича Алексея Николаевича и великого князя Дмитрия Павловича.

Как сделать из этих демонов умелых и послушных воинов? Лиаренус перепробовал все, что было в его силах,— ничего не получалось. Он даже совершил несколько поездок в Коф, Офир, Хауран и Хорайю: к магам и чародеям, чтобы пополнить свои знания и умения, хотя это и стоило много-много монет — кто же согласится бесплатно раскрывать свои секреты! Лиаренус сотни раз вновь, и вновь перелистывал страницы старинных магических книг, пытаясь найти нужное ему заклинание или какой-нибудь рецепт, но успеха так и не достиг.

Проклиная Нергала, он снова и снова варил различные колдовские зелья — все было тщетно, но, как часто бывает в жизни, ему помог случай — а может быть, Сет сжалился над своим преданнейшим последователем и надоумил его.



Как-то раз, забавы ради, Лиаренус бросил на съедение байрагам одного из своих провинившихся в чем-то рабов. Бывший воин умел только размахивать мечом — неплохо, правда, но больше ни на что не годился.



Байраги вмиг разорвали беднягу на части, под сводом пещеры был слышен только хруст разгрызаемых костей. Видно было, что пища им понравилась: расправившись с бывшим воином, чудовища столпились у подножия возвышения, где наблюдали за происходящим Лиаренус и Колченогий Карбан. Из темно-зеленой шевелящейся массы к ним протягивались короткие мощные руки.

— Вот Нергалово племя! — поежился Карбан. — Хозяин, мне страшно, как бы они нас не сожрали когда-нибудь…

О визите венценосных особ Тарас Адамович вскоре прочтет во всех газетах, которые бережно сложит Кость на столе веранды. Еще несколько дней подряд первые страницы периодических изданий будут сообщать о разнообразных подробностях визита Николая II в древний город крещения Руси. «Кіевлянинъ» обстоятельно будет расписывать, как смолкнут колокола Софии, едва император ступит во двор храма. Там его будут встречать воспитанницы Киево-Фундуклеевской и Киево-Подольской женских гимназий, состоящих под протекторатом императрицы Марии.

— Не бойся,— удовлетворенно хмыкнул Лиаренус,— подожди, я выращу таких бойцов, перед которыми не устоит ни одна армия, а потом научу их отличать нас с тобой от всей остальной сволочи, так что нам ничего не грозит.

Прошло два или три дня, и Лиаренус заметил, что байраги — сами без команды — умеют строиться в ряды, да так споро и умело, как будто всю жизнь обучались военному делу. Теперь к месту кормежки они не подкатывались бесформенной зеленой массой, а подходили стройной колонной. Раньше они подлетали к корыту, где для них была приготовлена обычная смесь из перемолотой травы, бобов и бычьей крови, облепляли как мухи свою кормушку — теперь же колонна останавливалась в двух шагах от пищи, потом, как будто по команде, первый ряд подходил, насыщался и уступал место следующим. Лиаренуса это крайне заинтересовало.

В свою очередь «Кіевская мысль» сообщит, как громко приветствовали императора у Софии, а также поведает, что после принятия окропления святой водой и целования креста император и цесаревич в сопровождении духовенства проследовали под своды собора под пение молитвы: «Спаси, Господи, люди Твоя». «Кіевскія губернскія вѣдомості» во всех подробностях известят, как после полудня Его Величество будет принимать во дворе усадьбы Императорского дворца роту юнкеров Киевской школы прапорщиков. «Кіевскій телеграфъ» будет писать о том, как достопочтенный гость посетит Николаевское военное училище на Шулявке.

— Видишь,— подтолкнул он локтем Карбана, который с отвалившейся от удивления нижней челюстью наблюдал за существами, не в силах даже сделать усилия, чтобы захлопнуть рот,— мои старания не пропали даром, кое-что получается. Старый Лиаренус все-таки умелый маг,— добавил он, потирая руки, весьма довольный собой.

Несколько дней байраги радовали своего повелителя солдатской выучкой, но потом это их умение куда-то испарилось — они снова стали почти неуправляемым стадом монстров. Горбун долго думал над этим и наконец сообразил, что, когда они съели солдата, им передалось кое-что из того, чему тот научился за свою жизнь, но действовало это недолго — то ли из-за того, что солдат был не из самых лучших, то ли потому, что одного человека мало на такое количество байрагов.

Интересно, а в этот раз, как и тогда, в 1911-м, Распутин тоже прибыл вместе с императором? Говорят, у него особое отношение к Киеву: нередко совершал паломничества, прошагал пешком много миль. Именно в Киеве, по местной легенде, одна из фрейлин императрицы встретила Распутина, и впоследствии ввела его в близкий к императорскому семейству круг. Столыпин, который был против вмешательства Распутина в политику, не раз намекал императору, что старца не мешало бы отослать прочь. Однако тот замечал, мол, лучше пусть будет десять Распутиных, чем одна истерика императрицы.

— Где же я возьму целую армию, чтобы скормить вам? — сокрушался Лиаренус, наблюдая за тем, как его монстры, измазанные варевом из бобов и крови, словно стадо свиней толпились у корыта.

После убийства Столыпина ни одно торжественное действо, к удивлению киевлян, не было отменено. Однако император не отменял торжеств и по поводу своей коронации после трагедии на Ходынке. А ведь тогда погибли почти полторы тысячи человек и около тысячи были искалечены, что уж говорить о всего-навсего одном министре.

Ему было не жалко людей, чтобы отдать их на прокорм байрагам, но откуда взять столько народу? В его поместье всего около сотни работников, их сожрут за несколько дней… Да и работать кто будет? А если перенести способности людей в растения… Их же можно вырастить целое поле… Тут Горбун вспомнил, что юношей он служил у одного знаменитого колдуна в Стигии и слышал, что тот превратил одного из своих врагов в растение. Сам маг не рассказывал об этом, но Лиаренус не сомневался в достоверности слухов.

Тарас Адамович качнул головой, отгоняя мысли. Один министр, который был способен воспрепятствовать тому, что империю втянули в новую войну. Слишком дорогую цену платил Киев за два выстрела выпускника Первой гимназии — рушились судьбы сотен тысяч людей, город захлебывался от потока раненых, не успевал оплакивать павших.

Горбун собрался в далекое путешествие. Через степи, пустыни и горы он добрался до Птейона, где был давным-давно в молодости. Ехать пришлось долго, пересекать разные страны, пограничные посты — везде приходилось платить и платить, а для Лиаренуса это было как нож в печень. Конечно, иногда он колдовал, но это отнимало силы, так что проще было развязать кошелек и нехотя отсчитать золото очередным стражникам или сборщикам податей.

Еще в течение нескольких дней «Кіевлянинъ» неизменно будет отводить колонки первых страниц для описания визита императора, пока, наконец, снова вернется к обзору местных скучных новостей, иногда пописывая что-то об арестах сахарных магнатов. Но это будет завтра. А сегодня Тарасу Адамовичу нужно было действовать, времени на чтение газет не осталось.

В Птейоне по прошествии многих лет уже почти не оставалось людей, которые могли вспомнить молодого горбуна, прислуживавшего знаменитому чародею, да и самого мага след простыл, но кое-кого из знакомых прошлых лет Лиаренус встретил. Сидя под раскидистыми пальмами, он вел беседы с местными магами и предсказателями, стараясь — впрочем, так же, как и они,— выведать интересное и ничего не выболтать лишнего про свои дела. Прикидываясь просто путешественником, колдун посещал купцов, расспрашивал о новостях, о приключениях в пути, о том, что интересного они встречали в других странах и городах.

Проходили дни, но Лиаренус так и не услышал ничего об интересовавшем его предмете. Однажды, зайдя на один из постоялых дворов — утолить жажду и отдохнуть от палящей полуденной жары, Горбун обратил внимание на средних лет человека, который лихо обыгрывал в кости доверчивых посетителей. Присмотревшись внимательнее, Лиаренус понял, что мужчина, по всей видимости, маг; конечно, не такой силы, как он сам, так — средней руки, но и его способностей, безусловно, на пропитание хватало.

О том, что в городе исчезают балерины, не сообщала ни одна газета. Внутренний голос с интонациями мосье Лефевра нашептывал ему: «В случае исчезновения Матильды Кшесинской репортеры непременно бы что-то написали — новости о фаворитках императора не менее интересны для киевских сплетниц, чем описания визита его величества в Софийский собор».

Хитрец действовал по обычной для всех жуликов схеме — сначала он позволял выиграть у него несколько раз, и люди входили в азарт. Ставки все увеличивались. Наконец, когда кучка монет, по мнению пройдохи, была достаточно большой, его противник, бросая в очередной раз кости, получал одиннадцать очков и был вне себя от восторга. Маг тоже бросал кости, зеваки, окружавшие игроков, замирали в нетерпении, и что же?… Тоже одиннадцать! Следовало перебросить, маг бросал, и у него получалось обычно мало: четыре, иногда пять. Его противник, предвкушая выигрыш, долго тряс костями, бросал их… кубики останавливали свое движение, и — о боги! — всего четыре или три!

Чтобы подтвердить свою внезапную догадку, Тарас Адамович избрал, кажется, не самый подходящий день. Везде толпы, на площадях и улицах стоят ровными шеренгами военные, полицейские — на каждом перекрестке, разодетые киевские денди в сопровождении розовощеких барышень в бархате и кружевах разгуливают по паркам и скверам.

— Есть возможность набить свой кошелек,— пробормотал про себя Горбун, а такую возможность он не позволял себе упускать никогда. Сосредоточившись, он пробормотал несколько заклинаний, чтобы опустить на себя завесу и не дать магу почувствовать, кто играет против него; потом не спеша направился к столику, за которым кипела игра.

— Позволь, любезный, сыграть против тебя, в молодости мне везло,— опускаясь на мягкие подушки, предложил Лиаренус.

Тарас Адамович не любил толпу. Когда Репойто-Дубяго говорил, что у Киевской городской полиции слишком много хлопот из-за визита императора, чтобы добавлять к ним еще и поиски исчезнувших балерин, он вовсе не преувеличивал. Меры безопасности вводились драконовские — город еще помнил убийство первого министра во время прошлого приезда Его Величества.

— Сыграй с ним, Бубьяр,— смотри, у него целый горб денег! — засмеялся один из зрителей, подбадривая не чувствовавшего подвоха мошенника.

— Я превращу тебя в прах,— прошипел Горбун, скрипнув зубами, и так посмотрел на говорившего, что у того от непонятного страха язык прилип к гортани. Больше весельчак в продолжение всей игры не произнес ни слова.

Интересно, где сейчас Мира? Курсисток тоже привлекли к торжествам где-то вблизи Софийского собора? Однако искать сейчас ему нужно было не девушку. Тарас Адамович направлялся в сторону Владимирской улицы с единственной целью — найти Якова Менчица.

— Издалека приехал? — Бубьяр оценивающе смотрел на Лиаренуса.

— Издалека,— подтвердил колдун, не распространяясь далее.— Бросай.

Тот бросил, выпало восемь очков, две четверки. Горбун взял кости в руки и сразу почувствовал, что они заколдованы, но так, что ему никакого труда не стоило снять это заклятие. Он бросил, выпало девять очков.

Он не представлял, сколько хлопот сейчас свалилось на молодого следователя. Вероятно, всех работников сыскной части разбросали по городу, чтобы хоть как-то сдержать неустойчивый баланс между порядком и хаосом, упредить наиболее кричащие вспышки преступности. Пытаться найти Менчица сейчас все равно что разгребать стог сена в поисках иголки. Однако только Яков Менчиц мог помочь ему подтвердить либо опровергнуть догадку, которая сверлила мозг, отгоняла все другие мысли, понуждая к действию.

При желании Лиаренус мог сделать и двенадцать, и два, но решил пока посмотреть, что произойдет.

— Тебе везет, горбун,— зашумели зрители,— твоя взяла!

Время работало против него. Так всегда бывает, когда начинает вырисовываться четкая картина. Чем четче ее очертания — тем быстрее летит время, помогая преступнику. Теперь он знал — преступник действительно был, Вера Томашевич не исчезла сама, не уехала по собственной воле. Ее поглотил город, в котором исчезали балерины.

Лиаренус пододвинул к себе кучку монет и предложил:

— Может быть, удвоим?

Репойто-Дубяго несколько недель назад рассказал ему об одном легендарном деле, касающемся исчезновения балерины в Петербурге. Говорил, что прочел в журнале «Наша старина», даже принес ему два номера журнала, дабы Тарас Адамович убедился, что это не сплетни. Хотя эта история успела обрасти самыми нелепыми выдумками — ее пересказывали газеты и базарные сплетницы, даже поэт Михаил Лермонтов, который был еще и неплохим художником, создал акварель «Бивуак лейб-гвардии Гусарского полка под Красным Селом». К названию добавил объяснение: «Корнет князь Александр Егорович Вяземский, рассказывающий полковнику князю Дмитрию Алексеевичу Щербатову о похищении из императорского Театрального училища воспитанницы, танцовщицы, девицы Кох». Девица Кох была петербуржской похищенной балериной.

Сыграли еще раз, Горбун выиграл опять. Потом разок проиграл. Колдун по-прежнему ничего не замечал. Количество золота все росло и росло. Наконец, по мнению Бубьяра, наступил решительный момент. Лиаренус бросил. Выпало, как он и видел раньше, одиннадцать очков. Кости противника тоже легли как надо — пять и шесть. Бросил Бубьяр, зрители зашумели: всего три очка! Лиаренус, как будто ничего не подозревая, долго тряс костями в горсти, наконец, закатив глаза к небу, бросил. Все напряженно смотрели, что выпадет. Одна кость показала единицу, вторая тоже ложилась на это число, но, поплясав на ребре стола, упала на пол.

София, балерина императорского театра, как говаривали, была поразительно красивой. Когда она впервые вышла на сцену в незначительной партии балета «Сильфида», ее заметили не только зрители-аристократы, среди которых было заведено крутить романы с балеринами, но даже император Николай І. Однако у балерины Кох уже был избранник — князь Александр Егорович Вяземский, поэтому она не хотела соглашаться на роль любовницы императора. Юный корнет Вяземский на свою же беду решил, что похищение девушки из театрального училища — неплохое развлечение. Помочь другу вызвался офицер Преображенского полка Васильев, из-за чего потом больше всех среди участников авантюры сожалел о содеянном.

— Двойка! — закричали зрители.

— Что ж, перебросим еще разок,— предложил ничего не подозревающий Бубьяр.

К похищению, которое на самом деле являлось побегом, была привлечена и мать балерины. Матери — и это больше всего удивило Тараса Адамовича — заплатили за помощь. Она пришла навестить дочь в училище, София осталась в дортуаре одна, сославшись на дурное самочувствие. Мать пришла в двух платьях, одно сняла и отдала дочери, София набросила на голову принесенную ей вуаль. Никто не обратил внимания на то, что женщина заходила в училище одна, а вышла вдвоем с незнакомкой под вуалью. София Кох сбежала из училища в один из теплых и тягучих, как кисель, июньских вечеров 1835 года. На следующий день разразился скандал — император узнал об исчезновении балерины.

— Да что просто так бросать,— напустив на себя смиренный вид, простодушно заметил Горбун,— у меня вот перстенек еще есть, положу его на кон.

Он снял с руки дорогой перстень с гранатом, цена которому была раз в пять больше тех монет, что были в игре.

— Идет,— кивнул Бубьяр, развязывая свой кошелек, и на столе засияло такое количество золота, какое в этом заведении раньше и не видели.

Тарас Адамович и сам не заметил, как ускорил поступь. Ловить извозчика в такой толпе — пустая трата времени. Людей было много, толпа волновалась как море, однако в волнении чувствовалась радость — киевляне любили зрелища. Дорогая одежда, яркие платья и зонтики, флаги и гирлянды. Казалось, сама война отступила на несколько шагов, не напоминая о себе тревожными строчками в газетах, стоном раненых в госпиталях. Жители города умели погружаться в развлечения целиком. Официальная власть объявила этот день днем радости, вот город и праздновал.

Бросили опять по разу. Снова вторая кость Лиаренуса упала за стол, но очки опять получились одинаковые — пять у мошенника и пять у Горбуна. Его противник, все еще пребывая в блаженном неведении, недовольно поморщился:

— Ты что, старик, не можешь попасть на стол?

Ему повезло — Яков Менчиц все еще оставался в помещении сыскной части Киевской городской полиции. Или же это просто слепая удача? Неизвестно. Молодой следователь приветливо улыбнулся ему уставшей улыбкой, выслушал.

— Извини, почтенный,— сокрушенно вздохнул Лиаренус— Руки трясутся от старости. Давай еще удвоим.

Он снял с другой руки перстень с изумрудом, еще лучше прежнего, по толпе зрителей прошел восхищенный гул. Бубьяру монет не хватило, и он тоже снял со своей руки старинное кольцо офирской работы, с выгравированными на нем магическими знаками.

— Нужно рассказать об этом Мире! — почти сразу воскликнул он.

— Отличная работа.— Лиаренус взял кольцо в руки и сразу почувствовал, что оно не простое, а таит в себе какую-то силу.

— Ну что, старик,— распалившись от предвкушения выигрыша, самодовольно произнес Бубьяр,— не жалко столько проиграть?

— Нет, пока не подтвердим эту версию, — спокойно возразил Тарас Адамович.

— Все в руках богов,— усмехнулся Лиаренус. «Мальчишка, с кем связался, ублюдок! Сейчас я тебя накажу!» — подумал он, сосредоточившись на костях.

— Но ведь…

Бубьяр бросил. Лиаренусу было все равно, что тот сделает. Он и бровью не повел, когда выпало двенадцать очков. Видимо, забыв свои обычные приемы, Бубьяр хотел обеспечить себе выигрыш наверняка. Горбун тоже бросил, он чувствовал, как напрягся его противник, пытаясь управлять вращением костяных кубиков. Ничего не вышло — у Лиаренуса тоже выпала дюжина. Зрители возбужденно загалдели:

— Смотри, смотри, вот это игра!

— Мира до сих пор уверена, что в исчезновении ее сестры виновны «собиратели гиацинтов» и Барбара Злотик непосредственно. Мы сможем убедить ее в другом, только когда будем оперировать аргументами, а не предположениями.

Теперь первым выпало бросать Горбуну. Он позволил себе поиздеваться над противником и выбросил три очка — столько, сколько тот и хотел.

— Ваше предположение все объясняет.

— Готов Горбун,— услышал он за спиной шепоток зрителей, но тут же дружный вопль потряс своды постоялого двора: жулик выбросил две единицы. Лиаренус, усмехаясь, поднял на него взгляд. На того было жалко смотреть: рот открылся, челюсть дрожала, глаза вылезли из орбит. Лиаренус не стал дожидаться, когда игрока хватит удар, собрал выигрыш в мешочек, надел перстни и покинул заведение, радуясь, что выиграл такую сумму.

— Именно поэтому я и поделился с вами. Мне нужна ваша помощь.

Однако главный выигрыш ждал его, когда он вернулся в дом, который снял себе для ночлега. Удалив слуг, он запер дверь, плотно задернул все занавеси на окнах и принялся рассматривать кольцо, которое досталось ему от незадачливого чародея.

Яков Менчиц грустно посмотрел на бывшего следователя. Всегда аккуратный воротник его рубашки сейчас криво торчал. Следователь ночевал здесь, в сыскной части? Неряшливость каким-то удивительным образом делала его похожим на Олега Щербака, хотя тот мог довести неряшливость до абсолюта, почти превратив ее в утонченность стиля.

Сначала он разобрал слова, которые старинной кофийской вязью змеились по внутренней поверхности перстня. «Из праха в прах»,— гласила надпись. Сердце Лиаренуса забилось сильнее: неужели это кольцо способно превращать живые существа одно в другое? Ему не терпелось испробовать его на чем-нибудь. Он оглянулся вокруг, увидал бегущего по каменной стене таракана и, указав на насекомое пальцем с перстнем, нараспев прочитал заклинание, которому был обучен еще давным-давно:

— Их шаалут бхагва баарет…

— Мы не сможем найти его сегодня…

Таракан исчез, а на месте, где он был, виднелся только кусочек мха, прилепившийся к камню. Колдун был вне себя от восторга.

Тарас Адамович знал, что расположенные в городе военные части приветствовали императора. Вряд ли им разрешат ворваться в казарму первой запасной роты резерва первого стрелкового полка. Однако они должны были хотя бы попытаться. За те несколько дней, что император пробудет в Киеве, время на поиски Веры Томашевич будет упущено. Киевскую балерину, в отличие от петербуржской, не собирался искать ни один из императоров.

— Благодарю тебя, Сет,— воздевая руки, пропел он молитву своему божеству, слезы струились по его иссохшим щекам,— ты лишил ума этого болвана, игрока в кости, иначе он не поставил бы кольцо на кон. Может быть, этот сын шакала и не подозревал, каким сокровищем обладает…— Колдун не мог налюбоваться на свое приобретение, он все поглаживал и поглаживал перстень, шепча благодарность богам.

На следующее утро он, не мешкая ни минуты, приказал своим спутникам приниматься за сборы и покинул Птейон, когда Солнечный Глаз Митры еще только золотил купола городских храмов.

По прибытии в поместье Лиаренус закрылся в своих покоях и три дня изучал перстень, пробовал разные заклинания, читал старинные книги и в конце концов научился по-настоящему пользоваться этим магическим кольцом. Он даже сумел заколдовать свой дом в Шадизаре таким образом, что всякий, кто открывал одну из его книг в келье, превращался в глиняных болванчиков. Лиаренус специально оставил ее на видном месте, зная, что человек любопытен и обязательно заинтересуется ею.

Итак, Его Величество Николай Павлович был взбешен, когда ему доложили об исчезновении Софии Кох. Вся полиция была брошена на поиски балерины. На площадях народ распевал частушки, повторяя: «Ох, убежала Кох!» Князь Вяземский не ожидал такой огласки, испугался и уже хотел было вернуть балерину, об исчезновении которой трубили во все трубы. Более опытный Васильев приблизительно представлял, что они встряли в нечто такое, из чего им вряд ли удастся выбраться целыми и невредимыми. Он убедил юного князя попытаться скрыть их участие в побеге Софии, отправив ее за границу. Князь, который менее всего в ту минуту был готов думать о влюбленной в него девушке, посадил ее на корабль и отправил в Копенгаген. Покинутая на произвол судьбы София устроилась в Датский королевский балет. В Петербурге о ней вскоре забыли, хотя за содеянное похитители поплатились. Васильева отправили на Кавказ, где он впоследствии погиб. Вяземского — на гауптвахту, а потом — в армию без права на повышение. В чине корнета на Кавказе он и познакомился с Лермонтовым. Печальная история, но как же быстро были найдены ее виновники! Сама балерина вернулась в Россию спустя несколько лет, но, вероятно, не прижилась в императорском театре, и в 1843 году написала прошение об увольнении.

Итак, теперь он мог превратить нужных ему людей в растения и потом выращивать их для своих байрагов и тем самым привить им необходимые для бойца качества. Работа закипела. Двадцать рабов под наблюдением трех надсмотрщиков несколько дней возводили ограду из огромных камней, перекапывали поле, поливали его бычьей кровью и колдовскими отварами.

Когда все было закончено, Лиаренус, чтобы тайну его Поляны не удалось никому раскрыть, просто-напросто отправил и рабов и надсмотрщиков в пещеру к байрагам. Наблюдая со своего возвышения за тем, как его чудовища расправлялись со своими жертвами, колдун представлял себе будущие походы своего войска на города и села. Как будут корчиться людишки, в тщетной надежде спастись, но ничто им не поможет.

— Говорят, после возвращения она ни разу не вышла на сцену императорского театра, даже в самой маленькой партии, — заметил Репойто-Дубяго.

Правда, для двоих, как ему казалось, наиболее смышленых рабов Лиаренус сделал исключение. Он превратил их в растения, которые и высадил на своем поле, за каменной оградой. Через две луны появились жутковатые на вид цветы, которые Лиаренус срезал, высушил и истолок в порошок.– Из этого порошка было сварено зелье, которое понемногу стали добавлять в пищу байрагам.

— Теперь посмотри,— гордо заявил Лиаренус Колченогому, когда они спустя некоторое время наблюдали за поведением монстров,— они уже кое-что понимают и могут выполнять команды!

— Думаешь, не по собственной воле?

— Я не мог сомневаться в твоих способностях и умении, хозяин,— почтительно отвечал Карбан, с видимой опаской наблюдая за темно-зелеными чудовищами. Похожие на уменьшенные копии раскормленных силачей, повинуясь свисткам колдуна, они выстраивались ровными рядами, вновь расходились по сторонам, застывали в неподвижности…

— Не знаю, Тарас Адамович. Кроме того, что остаюсь сторонником версии об интрижке с военным, если ты спросишь меня о деле Веры Томашевич.

Лиаренус был вне себя от радости и вновь и вновь заставлял своих монстров выполнять команды — и так без конца. Он нуждался в зрителях и свидетелях его могущества, но в то же время тайна не могла быть раскрыта, и поэтому Колченогий Карбан был обречен каждый день наблюдать за этим представлением.

Окрыленный успехом, Лиаренус продолжал свои дела. Заманив к себе в поместье нескольких воинов и бродячих циркачей, он напоил их сонным зельем, а затем обратил в растения, которые высадил на своей Поляне. Горбун считал, что его чудовища должны обладать ловкостью акробатов и приемами, которыми пользовались борцы и силачи,— его воинам не должно быть равных. Прошло некоторое время, растения дали семена, он посеял их, и теперь у него было целое поле цветов.

В кофейне «Семадени» — ни одного свободного столика. В панорамной «Праге» поют «Боже, Царя храни!». В Шато де Флер — народные гулянья, в цирке — представление, повсюду снуют фотографы. Каким на их снимках будет выглядеть Киев? Веселым и вдохновенным, пусть и черно-белым. Краски, которым отдают предпочтение отважные киевские модницы, наверное, могут передать только картины Александры Экстер. Бывший следователь должен поговорить с художницей. А еще им придется снова вернуться в театр, к Брониславе Нижинской. Но это потом.

Покинув Поляну, Лиаренус поспешил дальше. Хозяйство было большое и требовало неустанной заботы. У колдуна был управляющий, но ему можно было доверить далеко не все, слава богам, что он командовал пастухами, поварами и слугами, которые делали всю работу в этом огромном поместье, привозил провиант из ближайших селений; в общем, обязанностей у него хватало…

Прежде чем заглянуть в глубину Мириных глаз, объяснить ей, что происходит сейчас и что случилось с ее сестрой. Прежде чем самим осознать, как исчезла балерина, придется поговорить с тем, кто в тот вечер ожидал Веру Томашевич в «Семадени».

 Глава тринадцатая



— Офицер, который не на фронте, — с сарказмом говорил о нем Олег Щербак.

— Ну, хорошо, я подумаю.— Лиаренус, пощипывая бороду, возлежал на мягком ложе, под сенью огромной чинары. Двое мальчишек усердно махали опахалами, отгоняя мух, дабы ни одна из них не осмелилась потревожить хозяина. Перед колдуном почтительно склонился толстяк в цветастом шелковом халате. На его квадратном лице с тремя подбородками, нависавшими над пухлой грудью, застыло подобострастное выражение — он ожидал повелений своего господина. Звали его Эугеш, по прозвищу Чернявый — за венчик крашенных басмой волос вокруг обширной лысины.

— Он не прощает измены, — щебетала Барбара Злотик в коридорах Оперного театра, еще тогда, когда им не было известно о ее связях с «собирателями гиацинтов».

— Говоришь, вина осталось два бурдюка? — переспросил Лиаренус еще раз и сморщился, словно ему положили на язык стручок перца.— Вы что, купаетесь в нем? — вдруг заорал он на толстяка, который отпрянул в испуге.— Пьете, как буйволы, чтоб у вас кишки распухли, а тем временем работники пропадают,— вспомнив про убежавшего пастуха, еще громче раскричался Лиаренус.

— Я не виноват, хозяин…— плаксиво заныл Эугеш, бухнувшись на колени и пытаясь дотянуться губами до руки Горбуна.— Ты же знаешь, как я верно служу тебе!

— Один из поклонников Веры. Радовался, когда она угадывала клавиши фортепиано, — говорила Мира Томашевич.

— Знаю,— буркнул Лиаренус, слегка успокоившись и милостиво протягивая толстяку руку для поцелуя.— Ладно, завтра пошлешь кого-нибудь за вином. Да смотри у меня, сам посчитаю, когда привезете. Иди!

«Нергал бы их побрал, работнички…» — тоскливо подумал про себя Лиаренус. Вся его челядь, начиная с управляющего, вороватого пьяницы Эугеша, и кончая последним мальчишкой, чесавшим ему пятки на ночь,— были для него постоянной головной болью. Он не мог, как другие богатые купцы или землевладельцы, нанять к себе на работу толковых и расторопных людей — кто согласится жить в глуши полупустынной степи, вдалеке от дома и семьи, тем более что больших денег, по своей жадности, Лиаренус никому и не предлагал? Может быть, высокая плата и соблазнила бы кого-нибудь, но колдун при мысли о лишних, как ему казалось, тратах начинал чувствовать что-то вроде головокружения. Была еще одна причина, по которой Горбун не хотел иметь в своем поместье лишних людей. Вдруг что увидят или учуят! Станет известно в городе, его враги зашевелятся; кто знает, может быть, и воинов пришлют сюда, чтобы разгромить то, что он создавал в течение стольких лет!

Яков Менчиц молчал. Глубокая морщинка залегла у него между бровями, когда он слушал Тараса Адамовича. Объяснить Репойто-Дубяго, что им необходимо увидеться с офицером, наверное, будет несложно. Вот только, где сейчас найти самого Репойто-Дубяго? Высшие чины полиции вместе с городскими чиновниками отбыли на молебен под своды Святой Софии. Потом они наверняка отправятся сопровождать императора, поэтому с начальником сыскной части вряд ли удастся увидеться сегодня.

— Нет! Пусть лучше так,— вздыхал Лиаренус, в очередной раз предаваясь размышлениям по этому поводу.

— Пойдем, — уверенно сказал Тарас Адамович.

Вот и приходилось ему обходиться всякой швалью: беглыми рабами, разбойниками да бродягами. Он находил их на базарах либо в нищенских кварталах, таких как мол в Аренджуне или Пустынька в Шадизаре. Соблазнив бродяг высокой, по их понятиям, платой, Лиаренус привозил их в свое поместье, где они работали у него за кров, пищу и женщину, не помышляя об изменении своей судьбы, не желая даже уйти от него, потому что колдун неустанно потчевал их своим заколдованным напитком. Если же они, по его мнению, работали плохо, то плети всегда были наготове, а если не помогало и это, бедолага заканчивал свой земной путь в пещере. Очень удобно — ни следов, ни лишних забот, да и байрагам какая-никакая радость.

Закончив свои утренние дела, Лиаренус собрался пообедать: несмотря на свой достаточно преклонный возраст и худобу, он любил поесть — и отнюдь не простую пищу, годную лишь простолюдинам. Колдун предпочитал изысканные яства и для этого держал много поваров, выписанных из разных мест, и прочей кухонной челяди.

— Куда? — сверкнул глазами Менчиц.

— Давай,— кивнул он ожидавшему его распоряжений мальчишке, и тот стремглав бросился на кухню выполнять указание хозяина.

Через несколько мгновений двое слуг, одетых в белые одежды и такие же тюрбаны, поставили перед ним чашу для омовений. Колдун смочил кончики пальцев в душистой воде, настоянной на лепестках роз, и протянул руки слугам, которые бережно высушили ладони своего господина мягкими полотенцами из кхитайской ткани.

— В «Прагу».

Слуги убрали чашу; ее сменил изящный деревянный столик на красиво изогнутых резных ножках. Лиаренус любил в летнюю пору трапезничать на воздухе, когда ничто, кроме дуновения легкого ветерка, приносящего прохладу от брызг фонтана, да щебета птиц, не нарушало его спокойствия. Иногда ему было скучно принимать пищу в одиночестве, и он приказывал позвать Колченогого Карбана, а совсем уж редко удостаивался такой чести Чернявый Эугеш.

— В «Прагу»? Зачем?

Несколько подпорченное утренним происшествием с пастухом настроение стало улучшаться при виде процессии слуг с подносами, выходивших из дверей кухни. Лиаренус вновь представил стройные ряды своих зеленых монстров, и этого впечатления было достаточно, чтобы сделать мальчишке знак левой рукой. Тот уже знал, что это значит, и помчался за Эугешем и Карбаном — видно, сегодня хозяин в хорошем расположении духа.

Старший подавальщик тем временем почтительно склонился перед господином, держа на подносе два серебряных кубка.

— В отеле проживают чешские офицеры. Помните хмурого военного, что-то постоянно писавшего за столиком? Назимов назвал его неизменным атрибутом «Праги». Говорил, что чешский репортер, постоянно в работе и алкоголе. Рядом с «Прагой» — редакция «Чехослована». Пан Ярослав, кажется. Назимов говорил о нем, как о единственном собеседнике, помогавшем ему понять, оставаться в Киеве или отправляться на фронт. Они много общались…

— Белого,— выбрал Лиаренус.

Потягивая нежное душистое вино, привезенное специально для него из далекой Мессантии, Горбун с удовольствием наблюдал, как в пяти шагах от него на специальном блюде повар отделял ножом плавники огромного осетра, отваренного в кхитайском бамбуковом соусе.

— То есть пьянствовали, — заметил Менчиц.

— Садитесь,— разрешил он Колченогому Карбану и этому ублюдку Эугешу, которые, запыхавшись, прибыли по зову господина и теперь смиренно ожидали приглашения.

Когда его ближайшие помощники разместились на подушках возле столика, хозяин знаком повелел слугам отойти подальше. Приказ был мгновенно исполнен, и Лиаренус, понизив голос, обратился к Эугешу.

— Когда я катался на лифтах в «Праге», тоже видел его там. Есть надежда, что визит императора не сдвинул завсегдатая с места, и мы так же сможем найти его за столиком на панорамной террасе или хотя бы в кофейне «У чешской короны». Он может знать, где искать Назимова сейчас. Следовательно, это шанс отыскать штабс-капитана сегодня.

— Вот что я скажу тебе,— начал он.— Я недоволен твоим приятелем из Гиркании, которого ты поставил разносить напиток. Ты его сам нашел или кто-то посоветовал?

— Он был слугой у твоего брата, почтеннейший,— ответил Эугеш,— и я думал…

— Думаю здесь только я,— перебил его колдун.

— Отыскать сегодня… — эхом повторил Яков Менчиц и резко посмотрел на Тараса Адамовича, затем подхватил шляпу со стола. Немного нерешительно подошел к шкафу, достал кобуру с револьвером. Тарас Адамович чуть заметно кивнул. Вдвоем они спустились с третьего этажа, вынырнули из толпы на Владимирской и, стараясь не потерять друг друга из поля зрения, двинулись дальше.

Он сделал знак, и в кружки подданных было налито вино.

— Пейте,— махнул он рукой,— успеем поговорить.

Город, в котором исчезали балерины, поглотил их. С площади вспорхнула стая голубей, шум толпы вновь рассекли колокола Софии. Девушка, искавшая свою сестру, в это же время пробиралась сквозь толпу на другом конце города. Но следователи, молодой и старый, об этом не знали.

Довольный, что пока все закончилось благополучно, Чернявый одним глотком осушил кружку и потянулся за рыбой. Лиаренус испытывал немалое удовольствие, глядя на Эугеша. Он ненавидел род человеческий, особенно людей здоровых, вид которых напоминал ему о том, что он калека. Но случай с Эугешем был особым: беспробудное пьянство и обжорство наложили такой отпечаток на то, что ранее было человеческим лицом, что Лиаренус испытывал мстительный восторг, наблюдая за тем, как этот блудливый подонок чавкает, словно свинья, пожирая пищу.

— Так, говоришь, этот недоносок служил у моего брата,— продолжил Лиаренус, подождав, пока его управляющий насытится.

— Клянусь тебе, господин, и я подумал…

— Опять,— поморщился Горбун,— у тебя что, памяти на пять мгновений не хватает? Я не о том, что ты думал. Где он служил?

XXIV

— В страже,— ответил Эугеш, знаком подзывая слугу с кувшином.

— Говорят, что брата убил какой-то парень огромного роста, не так ли?

Федра

— Говорили, но я точно не знаю,— Чернявый поспешно запихивал себе в рот очередной кусок,— можно спросить у гирканца.

— Клянусь Сетом, он вряд ли что может сказать в ближайшие дни,— усмехнулся Лиаренус.— Так? — обратился он к Карбану.



— Пожалуй,— хихикнул Колченогий.

Яков Менчиц спросил ее тогда о балете. О том, в котором хотела танцевать сестра. Давняя история, полузабытая сказка. Жестокие истории не рассказывают маленьким девочкам, как бы они об этом ни просили. Однако Вера любила именно такие рассказы, в которых принцесс не спасали, а рыцари не были добрыми и храбрыми. Или вовсе — не были рыцарями.

— Ладно, потом я с ним поговорю,— решил Лиаренус,— а пока напиток для всех будешь разносить ты,— добавил он, поднеся свой сухой кулачок к огромной, величиной с тыкву, потной харе управляющего.— И смотри у меня, чтобы никого не пропустил! Шкуру сдеру и натяну на барабан.

— Будет сделано, хозяин,— пробормотал Эугеш и потянулся за следующим куском.

Сестра перебирала пальцами клавиши инструмента, улыбалась. Они одновременно были и похожи и непохожи друг на дружку. У Миры волосы светлее, Вера — хрупкая, с правильными, более округлыми чертами лица.

А тянуться было за чем. На столе появилось блюдо с фазанами, фаршированными гусиной печенью и яблоками. Лиаренус, медленно обгладывая ножку дичи, пустился в размышления:

«Все складывается один к одному — у меня в доме был какой-то парень огромного роста и такой же силы… брата, говорят, задушил тоже гигант. Не один ли это человек? Теперь дальше,— продолжал размышлять колдун,— кому мешал мой распутный братец? Пожалуй, многим,— усмешка скривила губы мага,— но больше всего, несомненно, первому советнику, начальнику стражи и Кривому Хиджу. Но последний вряд ли пошел бы на это, скорее, они договорились бы…»

— Мира, мир не черно-белый, — сказала однажды Вера и, нажав пальчиком клавишу фортепиано, рассекла тишину глубоким звуком. — Он не такой, как клавиши. В сказках добро может побеждать, но история интересна только тогда, когда в ней стерты грани между добром и злом. Когда открываешь для себя всю палитру, огромное количество оттенков. Настоящие истории — многоцветны, как картины Экстер.

Его размышления прервал голос Эугеша. Он уже был достаточно навеселе, его глаза походили на щелочки, рот и щеки до ушей был вымазаны в сале, остатках печени и каплях вина.

— Может быть, музыку, хозяин? — предложил он.

Такой многоцветной ее сестра считала историю о Минотавре.

«Превратить бы тебя в барабан,— подумал Лиаренус, глядя на него и пощипывая свою бородку,— и бить, бить колотушкой, пока не лопнешь…»

— Разве это не сказка? — спросил Миру Яков Менчиц. — Есть зло — Минотавр, есть добро — герой, убивающий чудовище. Есть прекрасная принцесса, помогающая герою, — дает ему нить, и он выходит из лабиринта.

Но настроение у него было хорошее; кроме того, Эугеш был нужен ему: этот пьяный ублюдок забавлял его и поддерживал мысль о никчемности человечества.

— Можно,— кивнул он.

— О, так вы не знаете, что принцесс было две? — улыбнулась Мира.

По его команде на лужайку вынесли невысокий, покрытый дорогим туранским ковром помост. Эугеш оживился и ненадолго даже перестал жевать. Его терпение было вознаграждено: три стройные девушки легкой, как будто невесомой походкой подошли к помосту и грациозно вспорхнули на него. Одна из девушек — хрупкая, черноглазая заморийка — несла цитру, две другие, по виду стигийки, флейты. Как и было положено, их наряд составляли только ожерелья из разноцветных стеклянных бус и узкие кожаные пояски на бедрах, вышитые шелковыми нитями. Музыкантши сели, скрестив ноги, и звонкие аккорды, сопровождаемые протяжными звуками флейт, полились над лужайкой.

Новая колонна слуг с блюдами появилась из дверей кухни: баранья лопатка с чесночной подливкой, голова молодого поросенка в соусе из апельсинов с орехами и курагой.

Он растерянно заглянул ей в глаза. Мирослава, не дожидаясь его ответа, продолжила:

— Красного,— поднял палец хозяин, и старший подавальщик мгновенно наполнил его кубок рубинового цвета жидкостью — аргосским нектаром, вином, которое славилось во всех известных Лиаренусу странах, оно далеко не всем было по карману.

«Что же дальше? — вернулся он к своим размышлениям.— Я не мог разглядеть их лиц, но что один из них был гигантского роста, с черными густыми волосами — в этом нет сомнений, как и в том, что мечом он владеет мастерски».

— У Ариадны была сестра — Федра. Когда Тесей отправлялся в лабиринт, Ариадна дала ему нить, чтобы он мог вернуться, а Федра — меч, чтобы он мог убить Минотавра. Когда герой вернулся с победой, обе сестры покинули Крит вместе с ним. Они плыли по морю и остановились отдохнуть на острове Наксос.

Лиаренус пригубил вино, ощутил его терпкий бодрящий аромат и продолжил свои думы, иногда бросая недовольный взгляд на совсем распоясавшегося Эугеша.

Она умолкла, поэтому ее собеседник спросил:

«Нет сомнений, что магия помогла этому черноволосому унести ноги из моего дома, клянусь Сетом. Но значит ли тогда, что кто-то пронюхал про мои дела? Может быть, это случайность. А если нет?..»

Благодушное настроение улетучилось, как дымок от кальяна. Горбун сжал ладони так, что суставы хрустнули. Эугеш и Карбан, прекратив жевать, уставились на хозяина, но Лиаренус махнул им рукой: продолжайте — не до вас.

— Что было дальше?

Четыре танцовщицы вскочили на помост и легко, как бабочки, закружились в танце. Их наряд был еще более скудным, чем у музыкантш: только браслеты с колокольчиками на запястьях рук и щиколотках босых ног. Ударяя в бубны, они пошли по кругу, все ускоряя и ускоряя свои движения. То разъединяясь, то стремительно бросаясь навстречу друг другу, они словно бы неслись по степному простору, как табун диких необъезженных лошадей,— казалось, сейчас они взлетят. Но вот музыка замедлила темп, и они, повинуясь ритму, остановили кружение и теперь плавно покачивали узкими бедрами. Чернявый уставился на них, открыв рот от удовольствия. Лиаренус усмехнулся.

— Послушай ты, похотливый козел,— колдун вспомнил, что Эугеш был в дружбе с городским глашатаем Шадизара,— завтра же поедешь в город.

— Ариадна уснула. В это время Федра, также влюбившаяся в Тесея, уговорила его покинуть сестру на острове и отправиться дальше с ней.

— Ты хочешь прогнать меня? — заскулил было тот, но хозяин перебил его:

— Заткнись, отродье свиньи, и слушай внимательно. Поедешь в Шадизар, чтобы встретиться там с твоим приятелем, как его там?

— И он согласился?

— У меня много приятелей,— хвастливо заметил Эугеш.

— Конечно,— усмехнулся колдун,— но нужен один. Поговоришь с глашатаем, если ему еще не свернул кто-нибудь шею. Узнаешь городские новости, мало ли что там произошло за последние седмицы. Не появлялся ли в городе высокий, очень высокий черноволосый мужчина? Мне нужно знать про него все: у кого живет, как зовут, чем занимается. Узнай все, что возможно, но так, чтобы твой интерес не был слишком заметен. Понял? И еще: пей и жри в меру, да смотри не проболтайся, откуда ты и кто тебя послал. Если не выполнишь мое задание — достану из-под земли и превращу в прах, но не сразу, а по кусочкам. Даю тебе на все пять дней. Возьмешь лучших лошадей и пару стражников для охраны. А теперь отнесите меня в опочивальню,— велел хозяин,— что-то я устал сегодня. А вы можете жрать дальше,— милостиво разрешил он своим подручным.

Мира внимательно посмотрела на Менчица, после паузы молвила:

Немедленно расторопные слуги подхватили ложе, на котором восседал Лиаренус, и бегом понеслись к господским покоям под звон колокольчиков и заунывные звуки флейты: для Карбана и Эугеша обед продолжался.

— Да. Ариадна проснулась, но сестры и любимого рядом не оказалось. Горе ее было велико. Она хотела прыгнуть со скалы в море. Ее спас Вакх — бог вина. Они поженились. Балет завершается вакханалией.

 Глава четырнадцатая

— И ваша сестра хотела танцевать в таком балете?



— Так, говоришь, караван прошел два селения от Аренджуна и потом исчез без следа? — уточнил советник. — Да, истинно так, почтеннейший,— подтвердил Калой, низко поклонившись.

— Да. Она говорила об этом с Брониславой Нижинской. Бронислава любит вакханок. Кстати, Экстер рисует костюмы для вакханок Нижинской для другого балета.

Большой зал во дворце советника блистал красотой и роскошью. Два ряда шестигранных колонн, облицованных полированным карпашским мрамором, поддерживали изящно декорированные арки, на которые опирался свод потолка. Голубой цвет поверхности соперничал с самим небом, а затейливые узоры карниза были столь тонко исполнены, что всякий, попавший в это помещение, не мог оторвать глаз от совершенной работы туранских мастеров. Узкие окна, своими очертаниями повторявшие форму арок, были забраны коваными решетками с изображениями заморских зверей и птиц — предметом особой гордости хозяина. Он заказал их у знаменитых зингарских кузнецов и заплатил немалую цену — двадцать лучших туранских верблюдов, а это мало кто мог себе позволить. Пол зала был вымощен крепким камнем серого, черного и белого цвета из пуантенских каменоломен, и лучшие заморийские мастера на славу потрудились, выкладывая мозаику из треугольных, восьмигранных и овальных шлифованных плит. Среди такого великолепия советник обычно принимал просителей. Люди робели от невиданной красоты, язык прилипал к гортани, и не сразу посетители могли внятно изложить свою просьбу.

— Я думал, балерины хотят танцевать лебедей.

Калой мог. Ему уже приходилось бывать здесь, а присутствие товарищей по ремеслу придавало ему дополнительную храбрость. Советник развалился на мягких подушках на небольшом возвышении в конце зала, а посетители — Калой и еще несколько богатых купцов — сидели на невысоких мраморных скамьях вдоль колонн. Им была оказана большая честь — сидеть в присутствии такого важного вельможи.

— Времена меняются. Балет изменился.

Конечно, в Шадизаре торговцы не считались персонами, равными богатым землевладельцам или, того больше, знатным вельможам, но чиновники поумнее прочих, к которым относился и советник, считали, что с ними надо ладить и прислушиваться к их просьбам — денег у них много, здесь, слава богам, можно подкормиться. Поэтому, когда группа купцов обратилась к нему за помощью, он не только согласился сам выслушать их, а не гонять с прошениями по более мелким чиновникам, но даже принял в своем роскошном зале.

— А что вез ваш караван? — поинтересовался советник, оглаживая густую черную бороду.

— А образ какой из сестер мечтала воплотить на сцене Вера?

— Немного хлопка, сушеные фрукты, но самая главная наша потеря — сорок молоденьких невольниц,— со слезой в голосе ответил Калой.

— Хм, неплохая добыча,— согласился хозяин.— И что же вы думаете об этом? Кстати, сколько охранников было?

— Ариадны.

— Двадцать всадников! Из Турана! И еще десяток погонщиков верблюдов! Они тоже были вооружены! — наперебой загалдели торговцы.

— Ну, этих погонщиков мы знаем — вояки как мои наложницы,— усмехнулся советник,— но вот двадцать всадников — это серьезно. Целый отряд, и пропал без всякого следа?

Так случилось, что в реальной жизни вышло иначе. По-видимому, Мира уснула тогда, на выступлении в Интимном театре. Иначе, как она могла не заметить, что танцует не Вера? А, проснувшись, поняла — сестра исчезла. Вера оказалась Федрой.

— Да, почтеннейший, мы наняли людей, они осмотрели все вокруг — ничего, как будто на небеса улетели. Второй раз уже за последнюю луну.

Подперев ладонью щеку, советник погрузился в раздумья. Купцы разом прекратили разговоры и в мертвой тишине только озирались по сторонам, причмокивая губами от восхищения и зависти к столь богатому убранству.

Неужели она так долго спала? Все это время, пока они вели расследование? Барбара Злотик танцевала с Верой в одной труппе, однако никто не подозревал, что она работает на похитителей людей. Почему же тогда Тарас Адамович отбросил версию причастности Барбары к исчезновению Веры? Неужто и он также спит? И все они погрязли в липком тумане сна, утреннего полубреда, когда мозг одолевают ужасы и зловещие предчувствия?

«Как с ними поступить? — размышлял тем временем советник.— Надо как-то поспособствовать розыскам, тем более что деньжата у них водятся, а мне они лишними не будут никогда. Кто же это ограбил караван, да так ловко? Синие Тюрбаны? Вряд ли, они так чисто работать не умеют. Кто-нибудь из Аренджуна? Тоже маловероятно, ведь все произошло в дне пути от Шадизара, они сюда не стали бы соваться. Вот и ломай голову, вечно этот лысый ублюдок подсунет мне задачку! Наверное, неплохую мзду взял с этих торговцев».

Мира пробиралась сквозь толпу, не обращая внимания на улыбки и громкие возгласы. Интересно, а у Баси есть балет, о котором она мечтала? До Лукьяновского тюремного замка — несколько кварталов. Вот только разрешат ли ей повидаться с Барбарой Злотик? Если бы она пришла сюда с Тарасом Адамовичем или хотя бы с Менчицом — можно было бы на это надеяться. Однако поговорить с Басей Мира хотела с глазу на глаз. А главное — она не желала слышать снисходительных слов, вроде: «Мира, Барбара Злотик не имеет отношения к делу вашей сестры, вы только зря потратите время».

Он обратил свой взгляд на торговцев, те встрепенулись, но, видя, что советник смотрит сквозь них, как через стекло, вновь принялись разглядывать зал.

«Нет ли в этом деле магии? — продолжал размышлять советник.— Может быть, все это устроил горбатый ублюдок? Тогда, клянусь богами, дело дохлое.— Мысль о Лиаренусе вызвала легкий озноб.— Не добрался бы он до меня… А если киммериец? — вдруг подумал он.— Этот сорвиголова за хорошие деньги всю степь перероет, да и справится, если надо, с двумя дюжинами солдат. Семя Нергала,— он с удовольствием вспомнил о переполохе, который, как ему донесли, устроил этот варвар во дворце лекаришки,— хорошо он там поработал!»

Пусть. Разве она не потеряла кучу времени, слушая россказни Менчица об отпечатках пальцев или печатая протоколы с показаниями разных художников и балерин? Разве они хоть чуть-чуть приблизились к ответу на вопрос, куда исчезла ее сестра? Мирослава отгоняла отчаяние воспоминаниями. Пыталась не думать о том, что со времени исчезновения Веры прошло уже два месяца. Когда именно Ариадна поняла, что Федра покинула ее? Почти сразу. Едва проснувшись. В городе сегодня император — Тарас Адамович читал вслух газетные заголовки, а она слушала, и будто не слышала. Возможно, император посетит Оперный театр. Кто будет танцевать для него, если Вера исчезла, а Барбара Злотик в тюрьме?

Под его пристальным взглядом торговцы затихли, ожидая слов хозяина дворца.

— Вот что я скажу,— важно начал советник. Есть у меня на примете один человек, если надо, то он горы свернет. Но, разумеется,— он развел руками,— плату потребует тоже величиной с гору,— добавил вельможа, явно довольный своим остроумием.

Бронислава Нижинская говорила, что в Киеве не так много хороших балерин. Барбара при первой встрече с бывшим следователем саркастически заметила, что Вера, мол, — вторая Кшесинская. Однако Вера никогда не мечтала о балетах, в которых танцевала фаворитка императора. Для Матильды Кшесинской когда-то был создан балет «Пробуждение Флоры», в котором у нее была ведущая партия, по случаю бракосочетания великого князя Александра Михайловича и великой княжны Ксении Александровны. В этом балете партию Гебы танцевала Бронислава Нижинская. Вера не хотела танцевать ни Флору, ни Гебу, однако в шестой сцене на свадьбу Флоры, богини цветов, и Зефира, бога легкого ветра, врывается колесница Вакха с Ариадной в сопровождении менад и сильван. Вера мечтала о колесницах на сцене Оперного.

— Спасибо тебе, господин,— торговцы дружно вскочили со скамей и принялись отбивать поклоны,— ты уж помоги нам, а мы в долгу не останемся! Без твоего покровительства мы и торговать не сможем!

Яков Менчиц, отвечая на вопрос Мирославы, поведал все, что знал о Лукьяновском тюремном замке. Мира и сама не понимала, зачем расспрашивает его об этом. Неужели потому, что он сказал, что Басю Злотик перевели на Лукьяновку? Следователь также признался, что тюрьма обычно перегружена еще и потому, что многих в ее стенах удерживают как заключенных на время следствия.

— Ладно, ладно, ступайте,— махнул рукой советник,— завтра утром, Калой, пришлю к тебе своего человека, там все и обговорите.

Купцы, пятясь к выходу и на каждом шагу кланяясь, очистили зал, а советник, мгновение подумав, позвонил в колокольчик. Тотчас явился Гисан, первый подручный по всяческого рода деликатным делам, его глаза и уши в этом городе. Старикашка склонился в поклоне, ожидая повелений своего хозяина.

— А на сколько человек рассчитан замок? — спросила Мира.

— Узнай, где этот киммериец и что он делает. Договорись с ним о встрече со мной, но так, чтобы, кроме вас, никто об этом не знал. Лучше сделай все сам, а не через своих шпионов. Ступай. Чтобы к вечеру все было сделано.

— Господин, а если он не захочет?

— На полтысячи приблизительно. Но сейчас там чуть ли не две тысячи узников.

— Посули побольше, тогда захочет. Эти варвары любят звон монет,— усмехнулся чернобородый.

— И женщины?

— Есть женский корпус.

«Да и кому этот звон не нравится? — подумал он, отпустив своего соглядатая.— Клянусь Белом, все его любят! А этого варвара я напущу на Лиаренуса. Посмотрим, что получится,— или киммерийский медведь свернет шею этой горбатой крысе, или сам отправится на Серые Равнины. Кому бы из них конец ни пришел — я все равно не в проигрыше. Хвала богам, удачная мысль пришла мне в голову!»

Лукьяновскую тюрьму она видела на одной из открыток Тараса Адамовича. С надписью «Привѣтъ изъ Кіева», сделанной от руки.