Младший инспектор Карим Хак не имел привычки громко выражать свои чувства и редко возмущался дольше пары секунд. Наверное, это был самый загадочный из коллег Персис. Он был мусульманином, и поэтому они с Бирлой часто сцеплялись друг с другом, вторя отношениям между двумя самыми многочисленными религиями в стране. И хотя миллионы мусульман покинули Индию – не всегда по собственному желанию – и уехали в Пакистан и его восточную провинцию, неизобретательно названную Восточным Пакистаном, миллионы решили остаться.
— Мы здесь не ради информации о Вере. Нас интересует упомянутая вами другая ученица: Лилия. Лилия Ленская.
Было ли это решение мудрым, покажет время.
Брови учителя музыки поползли вверх.
Несмотря на эдикты Неру и продвигаемые правительством идеи единства, укусы змеи недоверия заживать не спешили. Жители Индии слишком хорошо помнили жестокость Раздела.
Мантру «простить и забыть» готовы были принять очень немногие.
— Но… зачем? Она обычная девочка… — Он чуть коснулся рукой подбородка и добавил: — В последнее время, да, в последнее время она посещает занятия ежедневно. Это странно, потому что раньше она должна была ходить на репетиции. Сказала, мол, взяла перерыв.
Персис взглянула на Хака – грузный, неряшливый, с головой в форме фонаря, сломанными ушами, короткой стрижкой и траурным выражением лица. Ей всегда казалось, что из него бы вышел превосходный палач. Он никогда не называл свой возраст, но Персис предполагала, что он лет на шесть моложе Бирлы, а тому было около сорока пяти. Любая информация о семье Хака хранилась в строгом секрете. Он был женат, но больше никто ничего не знал.
Он посмотрел сначала на Миру, потом на Тараса Адамовича.
Однажды Персис спросила у Бирлы, почему Хак оказался в Малабар-хаусе. Самого Бирлу сослали сюда, когда его дочь отвергла заигрывания какого-то старшего по званию полицейского.
— И она… тоже расспрашивала о Вере. Хотела достичь ее ощущения музыки. Говорила, что это должно помочь ей в танце. Но, — Григорий Львович развел руками, — я не могу научить ее тому, что Вере было дано самой природой.
Бирла не смог ей ответить.
Хак ничего о себе не рассказывал, а Сет отказывался обсуждать эту тему.
— Говорите, она бывает у вас ежедневно? — спросил Тарас Адамович. — Когда должна прийти сегодня?
Персис написала на листке бумаги имя Франко Бельцони и протянула его полицейским:
– Позвоните Нив Форрестер и узнайте, где он остановился.
Хозяин квартиры полез в карман пиджака, достал часы на длинной цепочке.
– А почему конкретно надо за ним следить? – спросил Бирла.
— А вам, кажется, повезло. Хотя везение — слишком непостижимая вещь, — он грустно улыбнулся, — она будет здесь минут через сорок. Лилия пунктуальна. Как учитель музыки должен признать, что, увы, это кажется, ее самый большой талант.
– Есть свидетели его ссоры с Джоном Хили за несколько дней до того, как тот исчез. Они спорили из-за манускрипта. Бельцони – итальянец. Он, как и итальянское правительство, считает, что книга должна вернуться в Италию.
Сорок минут ожидания дались Мирославе нелегко. Тарас Адамович видел ее напряженные пальцы, которыми она держала чашку с темным напитком — хозяин предложил чай. Видел болезненный румянец на лице, чувствовал нервозность, электризовавшую воздух вокруг девушки. Кажется, эту ее нервозность почувствовал и музыкант. Без предупреждения он сел к инструменту, коснулся клавиш. Дивная мелодия напомнила Тарасу Адамовичу рассказы деда.
– В этом весь колониализм, – вставил Бирла. – Себе они позволяют брать что заблагорассудится, но стоит взять у них одну маленькую книжечку, и пиши пропало. – Он вздохнул. – Думаешь, он в этом замешан? В смысле, мы же знаем, что Хили покончил с собой. Бельцони тут ни при чем.
– Может, и нет. Но я уверена, что Хили не справился бы без сообщников. Манускрипт до сих пор не найден. У Бельцони его нет. Может, они вдвоем задумали похищение, а потом Хили его обманул.
Старик Галушко иногда говорил о Турции — Тарас Адамович не знал, видел ли белые купола минаретов дед собственными глазами или только пересказывал чьи-то впечатления. Но от мелодии, которая вырывалась из-под пальцев грустного учителя музыки, веяло таинственностью этих рассказов. Что-то неуловимо восточное, переливаясь, возникало из фортепианного ритма, заставляло забыть о нервном ожидании, успокаивало лучше, чем чай грузинского князя в яблоневом саду.
– Это не объясняет, почему Хили морочит нам голову. – Бирла сжал пальцами переносицу. – Ты продвинулась с последней подсказкой?
— Чье произведение вы только что сыграли? — спросила Мира, когда мелодия закончилась.
Персис покачала головой.
Исполнитель ответил:
Хак демонстративно посмотрел на часы:
– Я на минуту.
— Собственное. Правда, еще незавершенное. Постоянно отвлекаюсь, а в последнее время вообще не было вдохновения.
Он медленно подошел к своему столу, взял фуражку и, тяжело ступая, двинулся вверх по лестнице.
— Очень красиво.
– К счастью, он не тупее, чем кажется, – пробормотал Бирла.
— Правда? — музыкант улыбнулся.
– Вы сможете работать вместе?
Он снова коснулся клавиш, добывая из них другие звуки — на этот раз мажорные, дерзкие. Тарас Адамович не слушал — он был погружен в собственные мысли. Вспоминал людей и их рассказы, показания и выражения лиц. Не сразу заметил, как музыкант остановился, оборвав мелодию.
Бирла шутливо поднял руки, как бы сдаваясь, а потом направился к своему столу – позвонить Нив Форрестер.
Через пять минут у него уже была вся нужная информация.
Сорок минут ожидания пролетели. Ученица Григория Львовича Любомирского пришла на занятие. Хозяин вышел к ней навстречу. Мира встала, положила узкую ладонь на спинку стула и замерла в ожидании. Вспомнилось — темнота в комнате, трепещущий огонек свечи, истории, придуманные сестрой о Зельмане, похитителе девушек. В комнату вернулся учитель музыки в сопровождении невысокой брюнетки.
– Захвачу Хака по дороге.
Маленькие глаза на широком лице, тонкие губы, высокий лоб. Не слишком примечательная внешность. Вера всегда говорила, что балет жесток. Балерина не может позволить себе неидеальность. Сцена не прощает не отточенную сотнями репетиций технику или, как в случае с Лилией, — несимпатичное лицо со странным хищным выражением. Но больше всего Миру поразило то, что это лицо было ей знакомо.
Он помахал Персис рукой и ушел.
Мысли вихрем вернули ее в тот вечер, который запечатлелся в памяти с малейшими подробностями. В вечер выступления Веры на сцене Интимного. Она почти видела, как спешит в гримерную сестры. Даже волнение почувствовала то же, что и тогда. Хотелось поскорее открыть дверь и увидеть ее, спросить, все ли в порядке. Подождать, пока Вера сотрет грим — он и в привычных выступлениях был довольно ярким — освещение сцены поглощает краски с лиц актеров. Но в тот раз… в тот раз он был темным, как самые страшные сказки из Мириного детства, и закрывал лицо полумаской. Она отворила дверь гримерной и увидела балерину, стиравшую последние следы грима. И это была не Вера! Маленькие глаза на широком личике, тонкие губы, высокий лоб. Хищное выражение лица — или Мире так тогда показалось? Она могла бы догадаться раньше. Но в тот вечер балерина из гримерной ее сестры сказала, что Вера вышла минуту назад. А что же теперь? Скажет она, наконец, правду или снова солжет?
Оставшись одна, она закрыла глаза. Тишину нарушало только жужжание вентилятора. Шум машин на улице Джона Адамса в подвал Малабар-хауса не проникал. Из-под нагромождения шкафов и стальных картотек запищала мышь. Персис уже несколько раз ее видела – обычно она появлялась поздно вечером, маленькая, угольно-черная, с обрубленным хвостом.
Персис называла ее Кочерыжкой.
Вокруг самой Персис, словно удав, обвивалось кольцами дело Хили. Чем больше она узнавала, тем больше у пазла оказывалось частей.
Лилия Ленская смотрела на Миру, и испуг застыл в глубине ее маленьких глаз.
Какую цель преследовал Хили на самом деле?
— Это та самая девушка, — сказала Мира Тарасу Адамовичу. — Балерина, которую я застала в гримерной Веры. Она последней видела мою сестру.
Персис открыла записную книжку и снова всмотрелась в загадочные строки, оставленные им перед смертью.
Тарас Адамович внимательно посмотрел на Лилию. Григорий Львович отошел в сторону, приглашая ученицу пройти в комнату. Лилия медленно подплыла к фортепиано, почти упала на стоявший рядом стул.
ЛЮБЯЩИЙ
БОГОБОЯЗНЕННЫЙ
ДРУГ
ОБНИМАЮЩИЙ
ВОСХВАЛЯЮЩИЙ
ГОНИМЫЙ
СЛУГА
— Интересно, — произнес Тарас Адамович и задал неожиданный для Миры вопрос: — Так почему же вы пропускаете репетиции, а, Лилия? Бронислава Нижинская сказала нам, что вас не видели в театре уже около двух недель.
Завтра придется попросить Сета помочь ей найти профессионального дешифровщика. Что-то внутри нее не готово было смириться с тем, что придется отойти в сторону, пока загадку распутывает кто-то другой. Но она знала, что это всего лишь самолюбие – грех, в котором ее часто обвинял отец.
Это не самолюбие, отвечала она ему, это амбиции.
Лилия беспомощно поднесла руку к лицу, будто хотела поправить прическу. И внезапно резко опустила ее.
Понемногу, словно наползающий на берег туман, ее охватила усталость. Веки отяжелели, слова Хили на бумаге начали расплываться. Глаза закрылись сами собой. Надо немного отдохнуть. Всего пять минут, а потом…
Она резко распахнула глаза. Фернандес за своим столом перебирал бумаги. Персис взглянула на часы на стене.
— Я… какие-то военные искали меня… в театре. Девушки сказали. Я испугалась. Даже в квартиру не вернулась — жила у тети. Вы из полиции? — спросила балерина с надеждой.
Четверти часа как не бывало.
Тарас Адамович едва заметно качнул головой, девушка вздохнула. Бывший следователь достал записную книжку, открыл ее на нужной странице.
Она покраснела. Мысль о том, что Фернандес видел, как она спит на рабочем месте…
— Лилия, вы знаете Веру Томашевич? — задал традиционный вопрос бывший следователь.
– Что ты узнал?
Голос прозвучал даже резче, чем она ожидала, будто свист первого ядра, дающего сигнал к началу военных действий.
— Да.
Фернандес напрягся.
Он медленно и грузно повернулся на стуле, а потом впился глазами в Персис. Усы его дрогнули. Персис приготовилась к взрыву, но Фернандес вдруг будто сделал глубокий вдох.
— Вы видели Веру Томашевич в Интимном театре 30 августа?
– Я был в УРИ. Регистрации на имя Франсин Крамер там нет. Значит, одно из двух: либо, приехав в страну, она зарегистрировалась под другим именем, либо не регистрировалась совсем, и в таком случае у нее были на это причины.
— Да.
Персис вспомнила слова подруги Крамер, Арабеллы, и ее соседки – обе говорили, что у Франсин было непростое прошлое. Возможно, она приехала в Индию, чтобы его забыть. Возможно, как раз поэтому она решила не заявлять о себе в Управление регистрации иностранцев. Может быть, даже придумала фальшивое имя, чтобы в УРИ точно не смогли ее отследить.
— В котором часу это было?
Тогда она далеко не первая – немало людей бесследно пропало в многонациональном котле Бомбея.
— Перед началом выступления. Вера должна была переодеться, просила помочь с гримом — объяснила, каким он должен быть. Потом… В гримерную постучали. Вера крикнула: «Входите».
– А что насчет врача Франсин?
Если Барбара Злотик предоставила свои показания на четырех листах, то рассказ Лилии Ленской поместился бы на салфетке из «Праги». Сведения были скудными. В гримерную заглянул бородатый брюнет в солидном костюме и попросил Веру выйти к нему на пару минут. Вера не вернулась.
– Я поговорил с консультирующим психиатром в Медицинском колледже Гранта, доктором Варуном Наиром. Крамер никогда не была его пациенткой, но он дал мне имена еще семи мозгоправов в городе, к которым, скорее всего, обратилась бы иностранка.
– Покажи мне список.
— Кто же тогда танцевал на сцене? — задал Тарас Адамович вопрос, на который они уже знали ответ.
Фернандес уставился на нее, потом поднялся и подошел к столу. Он склонился над Персис, и она вдруг осознала, какой он большой. Фернандес молча раздувал ноздри и смотрел на нее сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Потом достал из кармана брюк небольшую записную книжку, пролистал ее до страницы примерно посередине и сунул Персис под нос.
Танцевала Лиля. Она всегда хотела танцевать, как Вера. Чтобы ей аплодировали, как Вере. Когда любимица Брониславы Нижинской не вернулась в гримерную, Лилия подошла к ее туалетному столику и коснулась руками костюма, висевшего тут же. Какая-то магия или затмение сознания. Возможно, сама судьба давала ей шанс. Через две минуты она уже была в Верином костюме и наносила грим. Если бы Вера вернулась и увидела ее, вряд ли Лиля смогла бы объяснить, что происходит. Но Вера не вернулась.
Там неровным почерком Фернандеса были выведены семь имен с адресами.
Персис смотрела на список и не понимала, зачем она попросила его показать.
— Почему вы не сказали мне тогда, я ведь спрашивала? — заглядывала ей в глаза Мира.
Фернандес опустил руку:
— Я не знала… и боялась. Я думала, что смогу объяснить Вере, почему вышла на сцену вместо нее, возможно, она даже… даже поблагодарила бы меня. Я не знала, что она… не вернется, — она смотрела на Миру своими маленькими влажными глазами, теребя в руках носовой платочек. Смотрела, прожигая взглядом. Но Мира не отворачивалась.
– Тебе их переписать?
Лиля выскользнула из комнаты со словами, что сегодня заниматься не сможет. Обещала прийти в следующий раз. Тарас Адамович не задерживал ее, хотя Мира бросила на него вопросительный взгляд. Он тихо объяснил:
– Нет, – ответила Персис, глядя в сторону. – Со сколькими ты уже говорил?
— Я знаю ее адрес. Если нам нужны будут ее показания, мы легко найдем эту девушку.
– С четырьмя. С остальными связаться не получилось, но завтра я их найду.
— Почему же сейчас… — начала Мира.
Фернандес не двигался с места. Его грузная фигура будто вросла в пол, как дерево. Он не сводил с Персис взгляда, и она слышала, как он дышит. Момент затянулся, молчание стало невыносимым.
— Мы здесь? Ради приятного общения. Да и слежка за квартирой — дело нудное, Ленская не появлялась там несколько дней. Думаю, теперь она вернется домой, ведь ее самая большая тайна уже известна.
Вдруг взгляд Фернандеса упал на записную книжку самой Персис. Он наморщил лоб.
– Святые, – пробормотал он.
Григорий Львович Любомирский предложил им остаться на чай с маковым рулетом. Тарас Адамович вопросительно посмотрел на Миру, та согласно кивнула. Хозяин поставил на стол поднос с настоящим произведением искусства из фарфора. Сервиз всем своим видом демонстрировал, что доставали его только в исключительных случаях, для особенных гостей. Мира аккуратно, почти нежно взяла за ручку маленькую чашечку с тончайшими стенками, казавшимися бумажными.
– Что?
— Фарфор — моя слабость, — улыбнулся ей хозяин, заметив осторожные движения девушки. — Думаю, его создали, чтобы услаждать измученные сердца старых музыкантов.
– У тебя тут написаны имена святых. Зачем это?
Персис посмотрела на него снизу вверх:
– О чем ты?
Обойдя с заварником стол, он из-за плеча своей ученицы налил в белоснежный сосуд темно-малиновую жидкость.
Фернандес нагнулся и ткнул толстым указательным пальцем в загадку Хили:
— Ягодный чай, — объяснил он, хотя Мира не спрашивала.
– Это буквальные переводы имен библейских святых. Или, по крайней мере, персонажей из Библии. Мы их в детстве учили.
— Аромат невероятный, — кивнул Тарас Адамович. — Малина?
Персис знала, что Фернандес католик, и, судя по всему, достаточно ревностный. Считалось, что бомбейские католики – наследие насильственных обращений и трудов португальских миссионеров – были не менее набожны, чем обитатели Ватикана.
Персис ощутила прилив возбуждения. Она снова посмотрела на надпись:
— А еще шиповник и немного разнотравья. А что касается фарфора, — Любомирский подошел к гостю, налил ароматную смесь в его чашку, вернулся на свое место. — Вы же, наверное, знаете, что фарфор всегда пытаются подделать. Если вам кто-то попробует продать дешевый фаянс под видом фарфора, вы легко сможете вывести мошенника на чистую воду.
– Ты знаешь, что это значит?
– Не все. Но некоторые я помню. Например, «восхваляющий» – это Иуда, один из «братьев» Иисуса. Он написал Послание Иуды. «Гонимый» – это Иов, праведник, которого испытывал Бог. Его история рассказана в Книге Иова. «Друг»… Возможно, здесь имеется в виду Руфь, «подруга», хотя я не уверен. Она вышла замуж за еврея и славилась своей добротой или что-то вроде того. «Любящий» – точно Филимон, это из Нового Завета. Филимон упоминается в Послании к Филимону, которое ему написал апостол Павел, пока сидел в тюрьме. Филимона обычно считают святым. Остальных я не знаю, хотя смутно припоминаю кого-то, чье имя переводится как «слуга».
— Как именно? — спросила девушка, заметив лукавые искорки в глазах Тараса Адамовича.
– А числа тебе о чем-нибудь говорят?
— Во-первых, цвет, — объяснил хозяин, углубляясь, вероятно, в любимую тему, — фарфор, как правило, белоснежный.
Фернандес всмотрелся в числовые последовательности и помотал головой.
Мира опустила глаза на чашку.
Персис понимала, что должна его поблагодарить, но язык будто присох к небу.
— Во-вторых, — продолжал учитель музыки, — проще всего проверить качество материала можно вот так, — он взял в руки маленькую ложечку и дважды стукнул по своей чашке. Комнату наполнил мелодичный звон.
Фернандес немного подождал, потом развернулся, подошел к своему столу, взял фуражку и сумку и вышел.
Мозг Персис бешено работал.
— Слышите? — спросил хозяин квартиры. — Он не сразу обрывается, пение фарфора ни с чем не спутать, звук будет долгим и звонким.
Неужели Фернандес прав? Если да, то что значат оставшиеся три слова? Персис читала Библию подростком – в церковной школе для девочек это было обязательно. Но она не была ни христианкой, ни ученой.
Вдруг какая-то шестеренка у нее в голове встала на место – так резко, что Персис практически различила щелчок.
А потом они пили ягодный чай, ели маковый рулет, слушали истории хозяина о Вере и фарфоре, посетителях спиритического салона, располагавшегося этажом ниже, музыке и театре. В эти истории хотелось окунуться, слушать их, как в детстве сказки на ночь, погружаться в уютный мир фарфоровых сервизов и фортепиано, созданный этим чудаковатым немолодым мужчиной с теплой улыбкой. И отгонять тревожные мысли о расследовании, которые пытались ворваться в квартиру учителя музыки.
Библия.
Возможно, Джон Хили все-таки использовал книжный шифр. И теперь у нее была обоснованная версия насчет того, какая именно книга служила ключом.
— Знаете, — сказал музыкант, — я скажу вам кое-что о Лиле, чтобы вы… не были слишком строги к ней. Еще в начале войны она потеряла на фронте брата. Я слышал случайно, как они говорили об этом с Верой. Мне кажется, Вера… заботилась о ней, стала для Лили близким человеком. Не думаю, Мира, что она способна навредить вашей сестре.
Персис подошла к шкафу с уликами, взяла лежащие сверху ключи и открыла дверцу.
Мира слушала его молча. Следила за движениями, подносила к губам фарфоровую чашку, благодарила за пирог, избегая попыток учителя музыки завести с ней разговор о сестре. По-видимому, ей не хотелось говорить о Вере в этом доме. Казалось, какой-то странный внутренний страх нашептывал ей на ухо — не здесь. Для общения с Верой не нужен дом, в котором вызывают духов умерших. Не в этом доме, только не в этом доме.
На средней полке лежал красный журнал, в который полагалось записывать все новые улики и исключенные старые, но Персис знала, что ее коллеги пользовались им беспорядочно.
Григорий Львович Любомирский попрощался с ними в прихожей. Когда они вышли на улицу, дождь уже закончился. Мокрая мостовая под ногами напомнила, что теплая, по-летнему изысканная киевская осень подходила к концу.
Она нашла коробку с уликами по делу Хили и достала оттуда книгу, которую англичанин положил на место украденного манускрипта Данте.
Мира остановила взгляд на лице бывшего следователя. Ничего не спрашивала. Понимала. Хотя оба догадывались об этом и раньше — еще тогда, после разговора с девушкой из балетной школы: в начале расследования они неправильно определили время исчезновения Веры. А следовательно…
Копия Библии короля Якова 1611 года.
Вернувшись к себе за стол, Персис открыла книгу и проглядела несколько первых страниц.
— Необходимо снова проверять алиби всех, с кем мы говорили ранее.
На титульной странице значилось полное название:
— С кого начнем? — спросила Мира.
— С того, кто, последовав нашему примеру, разыскивал таинственную дублершу вашей сестры.
СВЯТАЯ БИБЛИЯ,
содержащая Ветхий и Новый Заветы, заново переведенная с языков первоисточников, тщательно сопоставленная с прежними переводами и пересмотренная по особому повелению Его Величества.
— Военные… военные расспрашивали в театре о Лиле.
На форзаце слева была первая подсказка Хили.
— Верно. Есть несколько дополнительных вопросов к Сергею Назимову, — кивнул бывший следователь.
Что значит имя? Akoloutheo Aletheia.
И они пошли прочь от дома с гаргульей, в котором, по слухам, хозяйка организовала самый модный в городе спиритический салон.
Со следующей страницы шло посвящение – длинное обращение переводчиков к читателям, в котором они старались защитить свои труды от возможной критики, – и раздел с подробной генеалогией персонажей. Саму Библию открывала первая книга Ветхого Завета, Книга Бытия, начинающаяся словами: «В начале сотворил Бог небо и землю».
Пролистав том, Персис увидела, что в нем тридцать девять книг в Ветхом Завете и двадцать семь в Новом, а также раздел из четырнадцати апокрифических книг – текстов неизвестного или неясного авторства, заполняющих зазор между периодами, описанными в еврейской Библии и христианском Новом Завете.
XXII
Больше про Библию Персис почти ничего и не помнила.
Но еще одна вещь все-таки сохранилась у нее в памяти, и теперь она подтвердилась: в Библии не было номеров страниц. Вместо этого были пронумерованы главы и стихи.
Cherche un homme
Вот и ответ на загадку Хили. Ключ к шифру.
Он использовал не номера страниц.
Это была принятая в библейских текстах нумерация по главе и стиху.
Персис положила свою записную книжку рядом с Библией и внимательно посмотрела на последовательность чисел. Вернее, на семь последовательностей. Слов над ними тоже было семь. Логично, что каждая строчка связана с соответствующим словом.
Яков Менчиц аккуратно раскладывал бумаги, сортировал картотеку из большого шкафа, просматривал протоколы. Бумажная работа не утомляла его, напротив, он находил в ней своеобразное спокойствие и гармонию. Педантичный Репойто-Дубяго передал молодому следователю фанатичное стремление к идеальному порядку в бумагах. Бумаг было много — когда-то Георгий Рудой настоял на создании картотечного шкафа с материалами на каждого арестованного.
Персис заново переписала загадку, сопоставляя каждую последовательность со словом в том порядке, в каком они были написаны, и добавляя двоеточие между числами, обозначавшими главы и стихи, если считать, что Хили использовал именно этот шифр. Рядом она указала имена библейских персонажей, которые предложил Фернандес.
Георгий Михайлович в бытность свою приставом в уездах успел набить руку на розысках украденных лошадей. Когда его перевели в Киев, уездные конокрады вздохнули с облегчением. Идею создать общую «лошадиную» картотеку с обозначением масти каждой особи в центральной сыскной части не поддержали. Хотя Яков Менчиц мысленно соглашался с легендарным предшественником: картотека упрощала работу следователей, помогала им выявлять преступников-рецидивистов.
ЛЮБЯЩИЙ (ФИЛИМОН) 1:6/10.1.10
БОГОБОЯЗНЕННЫЙ (??) 1:3/7.5.1.8
ДРУГ (РУФЬ??) 2:11/1.2.54.136.23
ОБНИМАЮЩИЙ (??) 3:14/17.5.50.1.8
ВОСХВАЛЯЮЩИЙ (ИУДА) 1:7/4.34.21.1.23.2.16.49
ГОНИМЫЙ (ИОВ) 26:13/46.4.24
СЛУГА (??) 1:19/5.25.50.3
Персис открыла Библию на Послании к Филимону в Новом Завете. Сверившись с числами в загадке Хили – 1:6/10.1.10, – она нашла шестой стих первой главы.
Дальше можно было идти двумя путями.
Неплохо было бы создать общую картотеку на всех пропавших без вести гражданских лиц, потому что пока они имели в своем распоряжении только разрозненную информацию из разных уголков губернии. Война все усложняла — беженцы стекались на улицы городов в поисках пристанища, и тем самым путали упорядоченные тщательнейшим образом картотеки. Кое-какую информацию об исчезнувших танцовщицах в городе нынче пытался систематизировать и Яков Менчиц. В конце концов, балерины ведь не лошади. Если Георгий Рудой умудрялся отслеживать конокрадов и находить серых или гнедых жертв, неужто они не смогут собрать информацию об исчезнувших девушках?
Если Хили зашифровал слова, а не буквы, тогда ей нужны десятое, первое и снова десятое слова. Получилось «у», «дабы», «у».
Репойто-Дубяго скептически скривился, услышав вопрос бывшего коллеги, и спросил:
Персис нахмурилась. Может быть, все-таки здесь зашифрованы буквы?
— Тарас Адамович, неужели ты в самом деле думаешь, что мы могли не заметить такого? Если бы исчезновения происходили систематически…
Она нашла первый и десятый символ, не считая пробелов, и поставила их в нужном порядке. «И», «д», «и». Иди.
Это уже вселяло надежду, но Персис поняла, что продолжать не имеет смысла. Надо разгадать все зашифрованные словами библейские имена, а не только те, для которых предложил переводы Фернандес. Только тогда она будет знать, какие книги Библии нужно использовать, чтобы расшифровать сообщение полностью.
— Война, господин главный следователь, — Тарас Адамович лишь развел руками. — Бронислава Нижинская сетует, что ее танцовщицы уходят со сцены в госпиталь ухаживать за ранеными. А санитарные поезда тем временем прибывают один за другим.
Ей нужна была помощь.
На ум сразу приходил только один человек.
— Город госпиталей, — вздохнул Репойто-Дубяго.
* * *
— В которых не хватает мест, — добавил Тарас Адамович.
Персис позвонила предупредить о своем приезде. К счастью, Нив Форрестер тоже работала допоздна.
— И театров, — заметил Яков Менчиц, листая бумаги.
Она сидела за столом, подперев голову ладонью, и что-то писала. Жужжал вентилятор, и пряди седых волос, выбившихся из прически Форрестер, слегка колыхались. В темном кабинете горела только настольная лампа, направленная на письмо. Тени, падавшие на лицо англичанки, сделали его необычно мягким, к тому же она сняла привычный строгий пиджак и осталась в белой блузке с короткими рукавами.
Форрестер никак не отреагировала на появление Персис, только указала ей на стул напротив.
Он искал упорно, перелистывая страницы, ибо понимал — если найдет что-то, достойное внимания, тем самым увеличит шанс на свой визит в уютный дом с яблоневым садом, где так вкусно пить кофе, бросая взгляды на легкие пальчики, порхающие по клавишам печатной машинки. Мира отстучит его показания на бумаге, благодарно улыбнется и спрячет напечатанное в папку с делом — Тарас Адамович может смело соревноваться в педантичности с нынешним начальником сыскной части.
Персис нетерпеливо ждала. Ей хотелось встряхнуть англичанку за плечи. Это все отдавало периодом Раджа – так индийский лакей мог ждать приказа своей хозяйки.
Так он просидел над бумагами несколько дней подряд, время от времени путая рассветы с закатами, а когда, наконец, поднял голову, понял, что все бумаги закончились. Георгий Рудой нередко говорил, что киевские полицейские ленятся писать отчеты. Правда же состояла в том, что грамотных киевских полицейских было крайне мало. Якову Менчицу даже не хотелось думать, что на самом деле их легко можно было перечесть по пальцам одной руки.
Но Персис взяла себя в руки. Форрестер была старше и привыкла к определенному стилю работы. Пытаться изменить ее было бессмысленно. По долгому опыту общения с отцом Персис знала, что просто потратит время зря.
Наконец Форрестер отложила ручку:
Вспомнил улыбку Тараса Адамовича, улыбнулся. Бывший следователь научил его кое-чему большему, чем эти три года бумажной работы в антропометрическом кабинете. Он показал Якову Менчицу, что ответ на один и тот же вопрос можно находить в разных местах.
– Как отец Джона принял известие?
Неожиданное начало сбило Персис с толку, и, прежде чем ответить, она несколько раз моргнула.
Молодому следователю не хотелось возвращаться в театр. Его угнетало высокое здание с узорчатым потолком и извилистыми полутемными коридорами с красными коврами на полах, приглушающими шаги. Театр нависал над ним, как замок мифического чудовища. Казалось, именно так должен был чувствовать себя позабытый герой древней легенды, отправившийся блуждать по лабиринту в ожидании смерти.
— Есть такой балет, — сказала ему Мира после того, как он вскользь обмолвился о своей нелюбви к театру.
– Он… он был потрясен. Сказал, что сын изменился после войны. Когда он вышел из итальянского лагеря, стал другим человеком. Я сейчас как раз изучаю этот период его жизни, чтобы понять, не могло ли что-то в нем привести Хили к решению украсть манускрипт Данте.
Он удивленно посмотрел на нее.
— Балет?
– Вы хотите сказать, отомстить итальянцам? – Форрестер задумалась. – Да, наверное, это одно из возможных объяснений.
— Да. Балет о лабиринте и герое, убивающем чудовище.
– Не похоже, что вы в него верите.
— История о Минотавре. Старая легенда. Неужели и ее использовали в балете? — с улыбкой спросил Менчиц. Он вспомнил, как отец когда-то рассказывал ему эту историю.
– Потому что я в него не верю. Украсть манускрипт, чтобы отомстить целому народу, это поступок психически нездорового человека. Джон не производил на меня такого впечатления.
— Вера говорит, что станцевать можно любую историю, — Мирослава грустно улыбнулась и добавила: — Думаю, она больше мечтала о роли девушки с того острова с лабиринтом, нежели об Одетте.
– Еще я встретилась с Франко Бельцони, – продолжила Персис. – Эрин Локхарт говорит, он поссорился с Хили из-за доступа к манускрипту.
Почему он не встретил ее раньше? До того как ее сестра пропала, всецело овладев ее мыслями? Когда они переехали в Киев? Полтора года назад? Почему он не встретил ее тогда? Вслух Яков спросил:
– Если и так, я об этом не слышала. Я несколько раз видела их вдвоем, они общались довольно дружелюбно. Кроме того, слово Джона, как хранителя манускриптов, конечно, имело вес в вопросах доступа, но далеко не решающий. В правлении Общества решили, что Бельцони может работать с манускриптом. Если у них с Джоном из-за этого возникли какие-то проблемы, мне об этом не сообщили.
— Вам тоже нравится эта история?
– Вы проверяли Бельцони? Прежде чем дать ему доступ?
— И да, и нет.
– Да, разумеется. У него безупречная репутация.
– А что насчет Эрин Локхарт?
— Почему? Разве она не прекрасна? Девушка дает герою нить, и с ее помощью он находит выход из лабиринта после того, как убивает чудовище.
– Эрин работает на Смитсоновский институт. Вы же не сомневаетесь в ее квалификации?
– Не в квалификации, только в ее мотивах. Она сказала мне, что приехала в Индию собрать экспонаты для выставки о борьбе за независимость. Но я слышала, что на самом деле она хочет заполучить манускрипт Данте и, соответственно, сблизилась с Хили, чтобы убедить его подать в Общество прошение о продаже манускрипта ее институту.
— У этой истории есть продолжение. И оно… печально.
Лицо Форрестер посуровело.
Он не спросил, а она не рассказала. Для себя Менчиц решил, что вернется в театр, только если не сможет найти информацию иным путем. Репортеры пугали его меньше балерин, а потолки редакции не казались столь высокими и темными, как потолок пещеры с чудовищами. Как можно раздобыть хоть мало-мальски полезную информацию у этих сплетниц в трико? Они лишь хихикают и болтают чепуху, изгибают тонкие брови и пожимают хрупкими плечами. Кокетничают и снова смеются.
– Насколько я понимаю, говоря «сблизилась», вы имеете в виду, что она с ним спала. Вы не думаете, что принижаете ее достоинства? Эрин Локхарт – очень умная и крайне способная женщина. Сомневаюсь, что она не в состоянии добиться своего, не прибегая к подобным методам. Кроме того, Общество едва ли отдало бы свое самое ценное сокровище американцам только потому, что так захотел Джон Хили.
Минуту Персис размышляла об этом, а потом перешла к вопросу, ради которого приехала.
Девушка под вуалью, сбившая его с толку в ресторане отеля «Прага», тоже была балериной. Все балерины — чудовища, заманивающие в свои непонятные лабиринты. Без сопроводителя с ними лучше не разговаривать. Разве что попросить об услуге Олега Щербака? Нет, это еще хуже. Тот станет насмехаться, не преминет выставить его болваном, как, впрочем, делает это всегда, особенно когда рядом Мира. Уж лучше опросить работников редакции.
Она быстро описала Форрестер свои попытки разгадать послание с бедра Хили.
Угол Кузнечной и Караваевской — здание газеты «Кіевлянинъ», в которой обычно публикуются объявления Интимного театра. Можно начать отсюда. Правда, для руководства пришлось сочинять полубезумную историю о том, почему его должны отпустить в редакцию. В сыскной части помимо пропавших балерин дел невпроворот, особенно за несколько дней до торжеств в честь визита императора в Киев.
– Думаю, я на верном пути. Но, чтобы заняться самим шифром, мне надо точно знать, что я верно определила все библейские книги.
— Искать ответ у репортеров — неприятность обеспечена, — сказал ему начальник антропометрического кабинета.
Форрестер откинулась в кресле:
— Но ведь… — попробовал склонить его на свою сторону Менчиц.
– Видимо, это объясняет, почему он оставил Библию, когда забрал манускрипт. Вы знали, что его самая первая работа была посвящена библеистике? Исследование Библии – одно из самых ранних применений изучения древних языков в попытках разгадать скрытые в словах смыслы. Моя собственная докторская диссертация была как раз на эту тему. Джон был выдающимся ученым в этой области, поэтому, в частности, его работы о «Дрожащей руке Вустера» оказались настолько успешными. Тот откомментировал множество документов, важных для христианской доктрины, в том числе Historia ecclesiastica gentis Anglorum – «Церковную историю народа англов» Беды Достопочтенного, английского монаха-бенедиктинца, которого иногда называют отцом английской истории. – Форрестер заметила выражение лица Персис. – Я хочу сказать, инспектор, что Джон провел немало времени за изучением Библии – ее языка, содержания, смысла. Думаю, это также объясняет его восхищение манускриптом Данте. В конце концов, «Божественная комедия», грубо говоря, пытается дать новую жизнь ключевым концепциям христианской теологии: раю, аду, спасению души от вечных мук.
— Репортеры — продажные твари.
Персис достала из сумки Библию короля Якова и положила ее перед Форрестер, а рядом – свою раскрытую записную книжку:
– Мы думаем, что четыре из семи книг мы уже разгадали, но мнение эксперта не помешает.
С таким железобетонным аргументом начальника спорить было напрасно. Заметив, что молодой коллега не может решить, что ему делать, тот добавил:
Форрестер взглянула на записную книжку:
— Стоит им услышать хотя бы намек на то, что ты кого-то разыскиваешь, тут же растрезвонят на весь город, еще и выставят нас дураками. Не думаю, что нам будут за это благодарны, — и он картинно поднял глаза к потолку, намекая на высшие полицейские чины и городскую власть.
– Да, кажется, здесь все верно. Хотя, если я правильно помню, «Руфь» еще переводится как «спутница».
Чудом — не иначе — ему удалось получить разрешение поговорить с работниками редакции. Он остановился у нужного здания, решительно толкнул дверь.
Она резко встала со стула и направилась к книжному шкафу, тянувшемуся во всю стену и до самого потолка. Оглядев корешки, она вскочила на стоящую рядом табуретку и достала с самой верхней полки тонкую книгу в зеленой обложке.
Спустившись обратно, она показала ее Персис. Это был «Справочник Мерриуэзера по библейским персонажам».
Коридор, несколько дверей. В конце — стол, за которым восседает полнолицая розовощекая барышня. Яков Менчиц, вежливо поздоровавшись, предъявил ей полицейский жетон. Барышня лукаво улыбнулась. В редакции газеты различной документации, беспорядочно хранящейся, не меньше, чем в сыскной части, придется изрядно покорпеть. Конечно, если эта барышня позволит ему покопаться в их бумагах. Ему нужно дознаться, не исчезали ли в городе внезапно балерины за последний год. Ни один театр не ведет журнал учета исчезнувших балерин. Ни в одном антропометрическом кабинете нельзя найти сведений о том, что танцовщица не пришла на выступление. Но в редакции могут знать.
Форрестер снова села за стол:
— Это очень сложно, господин следователь, — растягивая слова, посетовала розовощекая барышня. — Мы не собираем такие материалы.
— Но вы печатаете объявления.
– Как много вы знаете об истории Библии?
— Да, но это почти безнадежно.
– Очень мало. Я училась в католической школе, но я не христианка.
— «Почти». Это слово вдохновляет.
Она заулыбалась. Почему-то с ней он чувствует себя свободнее, чем с девушками в театре. Она не заставляет задерживать дыхание, когда одним движением руки снимает вуаль, как Барбара Злотик. Не путает мысли красноречивыми намеками и выразительными взглядами, как художницы в мансарде Александры Экстер. Не вынуждает краснеть и чувствовать себя неуклюжим увальнем, как Мира Томашевич. Магия неказистого личика.
– Зороастрийка?
Девушка роется в бумагах. Опять вздыхает. Повторяет свои слова о безнадежности попыток. Яков Менчиц спокойно смотрит просто ей в глаза. Словом «безнадежно» он привык обозначать совсем иные ситуации.
– Да.
Безнадежно приглашать Миру в «Прагу» сейчас, пока она доведена до отчаяния поисками сестры. Безнадежно убеждать титулярного советника Репойто-Дубяго найти хотя бы мизерные средства на еще одного помощника в антропометрический кабинет. Безнадежно просить Тараса Адамовича еще раз допросить Барбару Злотик — тот почему-то уверен, что ничего нового они не узнают.
Персис была удивлена. Большинство англичан просто назвали бы ее парсийкой.
Но искать информацию об изъятии тиража газеты или исправлении объявления по причине внезапного исчезновения балерины — не безнадежно. Наконец, и сама барышня, если будет столь любезна, сможет вспомнить что-нибудь подобное.
– Библия, – начала Форрестер, – как и многие религиозные тексты, изначально существовала в устной форме. Еврейская Библия, или Ветхий Завет, как называют ее христиане, была написана на древнееврейском языке и родственном ему арамейском. Первый перевод на греческий появился примерно за триста лет до нашей эры и известен как Септуагинта. Канон Нового Завета создавался довольно долгое время. Сам термин появился из-за того, что во втором веке христиане спорили, стоит ли вообще включать Ветхий Завет в Священное писание. В 382 году Римский собор утвердил список библейских книг, и их перевели на латынь – так появилась Вульгата, и она до сих пор является официальной Библией католической церкви. Переводы на английский начали появляться около 1300-х годов – тогда была создана Библия Уиклифа, перевод на среднеанглийский авторства нескольких дореформационных ученых. Первой печатной английской версией Нового Завета считается перевод 1525 года Уильяма Тиндейла, английского ученого, сожженного на костре за приверженность протестантизму. После Реформации пуритане – протестанты, желавшие избавиться от некоторых католических порядков, – организовали новый перевод Библии. В 1604 году английский король Яков I встретился с представителями церкви, чтобы создать официальный перевод, который бы полностью соответствовал англиканской доктрине. Так появилась Библия короля Якова.
— Побойтесь Бога, господин, — улыбнулась розовощекая сотрудница газеты, — изымать тираж ради одного объявления? Да газета обанкротится за неделю! Хотя, возможно, перезаливали набор, сейчас попробую что-нибудь найти. Вам, наверное, лучше было бы поговорить с нашим криминальным репортером…
Персис подумала, что, когда Форрестер говорит о том, что ее увлекает, она становится другим человеком.
Он заверяет ее, что говорить с криминальным репортером для следователя — то же самое, что изымать тираж для газеты. Болезненно и чаще всего — напрасно. Другое дело — говорить с прекрасной барышней.
– В любом случае давайте посмотрим, сможем ли мы решить вашу загадку.
— Попробую помочь вам, господин, — уже мягким голосом ответила барышня и принялась искать тщательнее.
Через двадцать минут записи Персис стали выглядеть так:
ЛЮБЯЩИЙ (ФИЛИМОН) 1:6/10.1.10
БОГОБОЯЗНЕННЫЙ (ТИМОФЕЙ) 1:3/7.5.1.8
ДРУГ (РУФЬ) 2:11/1.2.54.136.23
ОБНИМАЮЩИЙ (АВВАКУМ) 3:14/17.5.50.1.8
ВОСХВАЛЯЮЩИЙ (ИУДА) 1:7/4.34.21.1.23.2.16.49
ГОНИМЫЙ (ИОВ) 26:13/46.4.24
СЛУГА (АВДИЙ) 1:19/5.25.50.3