– В чем? Он ни слова о ней не произнес.

– Может, ждал, когда мы первые заговорим? Черт их знает, этих столичных… – Платон Аркадьевич повернулся к священнику. – Он не спрашивал у вас о Стрелковой?

– Нет. – Отец Даниил медленно покачал головой.

– Вы можете мне объяснить, – потребовала Лидия Константиновна больным голосом, – какое отношение ее смерть имеет к призраку?

– Не смерть, а убийство. Вот в чем дело.

– Это была кара, – пробормотал священник негромко, но так, что его все услышали. Лидия Константиновна вздрогнула, и тут они заметили телегу, которая ехала по направлению к дому. В телеге, покусывая травинку, сидел Опалин.

– Тпррр!

Отбросив травинку, он соскочил с телеги и направился к клену.

– А вот и наш Шерлок, – на беду себе, приветствовал его учитель. Иван резко остановился, словно его ударили в грудь.

– Слышь, ты, – выпалил он с яростью, – я тебя не оскорблял, ясно? За языком следи! Какой я тебе Херлок…

– Господи, Ваня, он персонажа имел в виду… – пролепетала пораженная Лидия Константиновна. – Героя книги…

Опалин смерил ее злобным взглядом и, не отвечая, удалился.

– Он что, не знает, кто такой Шерлок Холмс? – пробормотал изумленный Киселев.

– Похоже, что нет, – спокойно заметил священник.

Под кленом воцарилось молчание. Каждый про себя пытался осмыслить тот факт, что на земле может существовать человек, который не слышал о Шерлоке Холмсе.

– Вам лучше пойти к нему и извиниться, Платон Аркадьевич, – быстро проговорила Ермилова.

– Извиниться? В чем? Я и не думал его задеть. Чудак он!

– У него с собой ордер на арест, где оставлено пустое место для фамилии. Вы хотите, чтобы он вас арестовал? Или меня?

– Вас-то за что, Лидия Константиновна?

– Не знаю. Не знаю. Откуда мне знать, что ему в голову взбредет!

Киселев поглядел на ее взволнованное лицо и поднялся с места. Мысленно он уже проклинал себя за то, что черт дернул его назвать Опалина именем сыщика с Бейкер-стрит.

– Хорошо. Я извинюсь.

Он удалился. Священник, вспомнив, что в деревне его ждут дела, засобирался домой, и Лидия Константиновна осталась одна. Пчела, жужжа, планировала над блюдечком, на дне которого остался намек на съеденное варенье.

– Господи, до чего же я устала! – вырвалось у Ермиловой.

Платон Аркадьевич нашел Опалина в его комнате. Тот сидел на кровати, глядя на картину напротив. Входить Киселеву не хотелось, и он остановился на пороге.

– Шерлок Холмс – знаменитый сыщик, – негромко проговорил он. – Литературный персонаж. Я вовсе не собирался тебя обидеть. И в мыслях такого не было…

Выражения лица Опалина он не понимал, но поймал себя на том, что оно инстинктивно ему не нравится.

– Почему вы мне не сказали, что Виноградов – морфинист? – требовательно спросил сидящий.

Вот. Начинается.

– Понимаешь… Мы не хотели, чтобы у доктора были неприятности…

– А про убийство комиссарши почему не сказали?

– Ты меня хочешь в чем-то обвинить? – внешне спокойно спросил Киселев.

По правде говоря, больше всего сейчас непротивленец злу насилием желал свернуть собеседнику шею. Однако Платон Аркадьевич сделал над собой усилие и спрятал руки за спину.

– Меня вообще тут не было, когда ее убили, – добавил учитель. – Я узнал о ней, только когда приехал.

– Хорошо, тебя не было, а кто был? Лидия была?

Киселев напрягся. Ему не понравилось, что его знакомую и, как он считал, близкого человека назвали запросто по имени, без отчества. Это могло значить… в общем, это не предвещало ничего хорошего.

– Лидия Константиновна тогда умирала от тифа, – ответил он мрачно. – Она ничего не помнит. Конечно, когда она пришла в себя, ей рассказали.

– Кто рассказал?

– Отец Даниил.

– Он что, присутствовал при этом?

– Нет. Присутствовали другие люди – Зайцев, например. Но все они потом рассказывали одно и то же.

– Как топор слетел со стены и убил комиссаршу Стрелкову?

– Это был не топор, а что-то вроде обломка секиры. Или алебарды… Отец Вережниковых собирал коллекцию холодного оружия. Часть после революции растащили – сабли, шпаги, рапиры… Кинжалы у него были очень красивые, в драгоценных ножнах. Ну… это первым делом украли, конечно.

– Дальше, – буркнул Опалин, насупившись.

– А что тут говорить? Однажды в усадьбе появилась эта комиссарша. Она тогда очень лихо порядок в уезде наводила… Стала грозить расстрелами, и все в таком духе. Эта секира, или алебарда, сорвалась со стены, пролетела полкомнаты и ударила ее в шею. Кровь хлынула фонтаном. Ее спутники и опомниться не успели, как она была мертва.

– То есть Стрелкова не стояла рядом с этой штукой…

– Нет. В том-то и дело. И все видели, как это случилось. Но никто не мог объяснить, что это было.

– И кто-то потом даже застрелился от испуга?

– Нет.

– Что, никто из тех, кто с ней был…

– А, вот ты о чем. Погоди, я понял. Нет, все было не так. Они, понимаешь, похоронили ее здесь. И тут они сделали ошибку, потому что… Короче, когда они уехали, через какое-то время ее труп вытащили из могилы и повесили.

– Кто?

– Неизвестно.

– Не верю, – коротко ответил Опалин, и шрам на его виске дернулся.

– Я тебе говорю – меня тогда тут не было. Откуда мне знать?

– А где ты был вообще?

– В Царицыне.

– Детишек учил? – спросил Опалин доброжелательным тоном, и в глазах его мелькнул адский огонек.

– Ты что! Тогда уже не действовало ничего. Хочешь знать, что я делал? – Платон Аркадьевич вздохнул. – Голодал.

– Все голодали, – буркнул Иван, не сдержавшись. – Ладно… Значит, комиссаршу вырыли из могилы и повесили. Дальше что было?

– Ее муж приехал со своими людьми и забрал тело. Он был из латышей, и… Короче, почти вся деревня ударилась в бега, предвидя худшее. Но он не стал никого расстреливать, не стал сжигать дома. Тогда было такое время, что некоторые еще с бронепоезда расстреливали целые деревни…

– Тут с бронепоезда не особо постреляешь, – напомнил въедливый Опалин. – Деревня в стороне от железки лежит.

– Это-то да. Можно считать, что Николаевке повезло. А Стрелкову ее муж очень любил. Когда он увидел, как ее гниющее тело висит на дереве… В общем, он похоронил ее где-то в Москве и через некоторое время застрелился. По крайней мере, так говорили.

– А второй?

– Что?

– Кто был второй, кто застрелился после смерти Стрелковой?

– Не было никакого второго, Ваня. Это все слухи. Зачем тебе вообще понадобилось это дело? Тогда шла гражданская война. Творились… всякое творилось.

– Понимаешь, – проговорил Опалин, не сводя глаз с натюрморта на стене, – я приезжаю прояснить насчет призрака, и узнаю про летающий стол. Затем к ним прибавляется летающая секира, которая убила человека. Эта секира и стол – они как-то связаны? Или нет? И при чем тут Сергей Иванович, который занимался в этом доме пес знает чем, так что даже Распутин…

Он умолк.

– Не могу понять, что это такое, – продолжал Опалин, глядя на картину. – Может, ты знаешь? Вон, сбоку, с зеленой метелкой. Перед кувшином лежит.

Платон Аркадьевич вошел в комнату и всмотрелся в натюрморт. Тарелка, ваза, которую собеседник обозвал кувшином, на тарелке яблоки и желтое с метелкой – перед вазой. На заднем плане – занавеска, часть окна, и за ним сад.

– Это ананас, – объявил Киселев.

Глава 12

Натюрморт

– Чего-чего? – переспросил озадаченный Опалин.

– Говорю тебе: ананас. Фрукт такой.

– И где он растет?

– На юге.

– Правда, что ли? А почему он такой странный?

– Потому что это ананас, – терпеливо разъяснил Платон Аркадьевич. По правде говоря, он чуть было не ляпнул «Потому что это не яблоко», но благоразумно решил не рисковать.

– А картину кто рисовал?

– Зинаида Станиславовна.

– Жена инженера? А она живьем рисовала, или как?

– Ты хочешь сказать, с натуры? Насколько мне известно, да, а что?

– Просто мне интересно. На картине сзади окно, и видно здешний сад. Откуда она тут взяла ананас?

– Так его в оранжерее вырастить можно. По-моему, Лидия Константиновна говорила, что им какой-то князь присылал ананасы из своей оранжереи.

– Ну и зачем ты мне тут твердил, что ананас только на юге бывает, когда его в оранжерее выращивают? – рассердился Опалин.

Киселев стоял, пряча улыбку; но Иван все равно заметил ее и надулся.

– Так бы и сказал: овощ из оранжереи, – добавил он упрямо.

– Фрукт.

– Какая разница?

Платон Аркадьевич очень хотел возразить, что разница есть, и существенная, но вовремя заметил, что Опалин снова начинает злиться, и решил лишний раз не выводить его из себя.

– Он хоть съедобный? – подозрительно спросил Иван.

– Я не пробовал. Лидия Константиновна говорит, что да.

– Тяжко с вами, – пробурчал Опалин. – Ананасы, призраки… Селькора, вон, в соседней деревне убили… Комиссарша… Доктор-морфинист…

– Слушай, не приплетай сюда Дмитрия Михайловича, – буркнул учитель, не удержавшись. – Когда шла гражданская война, его тут не было. Он очень переживал, когда его бросила жена. У него была бессонница, и он начал употреблять морфий, а потом не смог остановиться… И при чем тут селькор?

– При том, что у вас все не такое, каким кажется. Селькора убили из-за бабы, а потом выясняется, что не из-за бабы… Комсомольцы вон, приехали из города, и уже начали верить в призраков… С ума тут с вами сойдешь.

«Не очень-то ты похож на сумасшедшего», – подумал, однако, Платон Аркадьевич, всмотревшись в лицо собеседника. Но сказал только:

– Ты ужинать будешь?

– Ну… – Иван подумал, почесал щеку. – Буду.

Оставив его, учитель вышел и направился в сад.

– Вы не ссорились? – с тревогой спросила Лидия Константиновна.

– Нет.

– А… а… О чем говорили?

– Он меня спрашивал, что изображено на картине, которую вы повесили ему в комнату. Говорил я, надо было что-нибудь революционное… Il devrait avoir dix-sept ans, et parfois il me fait peur[1], – добавил с отвращением Платон Аркадьевич, переходя на французский язык. – Il ne connaît ni Sherlock Holmes ni ananas, c\'est formidable! Je commence à regretter l\'absence de cet animal de son camarade. Après tout il n\'était pas si mal que celui-là…[2]

– Parlons Russe[3], – попросила Лидия Константиновна с умоляющим видом.

– Je ne veux pas qu\'il puisse nous comprendre. Mais comme vous voulez, mademoiselle…[4] Вон идет Алексей. Опять, наверное, нет сена для лошади. Или ему опять надо отлучиться за выпивкой…

– Перестаньте, он пьет гораздо меньше, чем вы думаете, – уже сердито сказала Лидия Константиновна. – И работает за троих. А что он не хочет лишний раз подходить к дому – я не могу его винить. – И уже тише она добавила: – Я с ужасом думаю, что будет в сентябре… Если призрак не успокоится, родители не захотят отпускать детей в школу. Комсомольцам проще – вон, перенесли заседания ячейки в избу-читальню…

Сторож довел до сведения учителей, что он заметил в саду кротовью нору, но крота не обнаружил, за кротом можно долго гоняться, и вообще он тот еще вредитель. Свешников добавил, что ему нужна собака, чтобы охранять территорию должным образом, и напомнил, что уже говорил об этом.

– Голубчик, я не разбираюсь в собаках, – сказала Лидия Константиновна, которую все беседы подобного рода только утомляли. – Почему бы вам не взять у кого-нибудь щенка и не выучить его?

– Думаете, кто попало может быть сторожевой собакой? – хмуро ответил сторож. – Если бы у вас вдруг завелись лишние деньги…

– Ты же знаешь, что денег нет, – вмешался Платон Аркадьевич.

– И не будет? – осведомился Свешников тоном, который учителю не понравился.

– Это зависит не от нас, – сказал он. – И потом, зачем тебе собака? Мужики ночью ни за какие коврижки к этому дому не подойдут.

– С собакой спокойнее, – серьезно ответил сторож. – А крота я, конечно, поймаю. Только долго его придется ловить-то.

Ужинать собирались под кленом, но стал накрапывать дождь, и трапезу перенесли в столовую. Потом Опалин попросил у Лидии Константиновны бумаги и чернил, ушел к себе, зажег электричество и сел за стол с мыслью написать отчет, но эта идея так и осталась неосуществленной. В конце концов он прикрыл чистую бумагу газетой и отправился на чердак – забирать оттуда телескоп.

Стараясь не шуметь, он перетащил громоздкий прибор к себе и заодно отметил, что газета, под которой находились чистые листы, лежит немного иначе.

– Вот же ж… – сказал Опалин, обращаясь, по-видимому, исключительно к висящему на стене натюрморту.

Потом он (Иван, а не натюрморт) стал возиться с телескопом. Во-первых, Опалин хотел, чтобы прибор не было видно снаружи; во-вторых, он собирался настроить его таким образом, чтобы можно было с удобством наблюдать за окрестностями усадьбы, а вовсе не за красотами звездного неба. Увы, наш герой совершенно упустил из виду то обстоятельство, что под окнами у него росла раскидистая сирень. Она заслоняла две трети обзора, а то, что Опалин мог разглядеть, направив окуляры на оставшуюся треть, его совершенно не устраивало.

По мысли Ивана, телескоп должен был помочь ему найти шутника, который с неизвестной пока целью изображал в усадьбе привидение. Вместо этого пока выходило, что он совершенно впустую потратил время, чуть не подвернул ногу на лестнице, пока волок тяжелый прибор вниз, и вообще зря старался. Нахохлившись, Опалин сел на кровать и задумался. Возле его уха тоненько и противно завизжал комар. Иван принялся хлопать по себе, возле себя, сорвался с места и принялся гоняться за проклятым насекомым. Комар не желал сдаваться. Он закладывал виражи, как будущий летчик-ас Чкалов и бывший ас Нестеров, который, увы, уже погиб в империалистическую (то есть мировую) войну. Мерзкий кровопийца нарезал круги вокруг Опалина, пищал и всячески глумился. Наконец Иван грохнул его свернутой в трубку газетой – аккурат на раме натюрморта; уж на что ему попалось зловредное насекомое, но и оно не пережило какого-то там постановления съезда, которое было напечатано на листе.

– Есть! – выпалил Иван.

Он перевел дух, поглядел на натюрморт и улыбнулся.

– Зачем – понятно, если моя догадка верна… Но какая же изобретательная гадина, а? Ладно, я с ней разберусь, но сначала… Сначала труба.

Сказав эти в высшей степени загадочные слова, он взялся за телескоп и поволок его из комнаты. Было уже довольно поздно, и некоторое время тому назад Опалин слышал, как учитель удалился к себе и задвинул засовы на двери. Значит, никто не мог помешать Ивану осуществить задуманное.

Мысль у него была в общем-то верная: отыскать в доме такую комнату, из которой открывается наилучший обзор, и установить там прибор, который позволит ему следить за теми, кто приближается к усадьбе. Но по молодости Опалин привык решать проблемы с наскока. К примеру, ему не пришло в голову, что целесообразнее было бы зажечь свет и обойти комнаты без телескопа, а потом перенести «трубу» в выбранное им место; вместо этого он стал блуждать по дому, надрываясь под тяжестью сложного и громоздкого прибора. Мало того, что телескоп был тяжел и неудобен; казалось, он возненавидел Опалина всей своей цейссовской сущностью. Пока Иван таскал его по комнатам, телескоп цеплялся за стены, за мебель, пытался вырваться из рук, перекувырнуться, грохнуться на ногу тому, кто его нес – одним словом, вел себя в точности как та скользкая банка с огурцами, которую Опалину вручила Марфа. Наконец, когда Иван стал поднимать его по лестнице на второй этаж, телескоп ухитрился зацепиться за ступеньку и едва не вырвался на волю, после чего неминуемо сломался бы или разбился.

Опалин терпеть не мог признавать свое поражение, но ему до смерти надоело возиться с капризным прибором и, бормоча себе под нос разные слова, не входящие в словари великого и могучего русского языка, наш герой вместе с телескопом вернулся на первый этаж. Чувствуя, что совершенно выдохся, Иван сел на ступеньку и поставил телескоп внизу лестницы. Опалину хотелось курить, и в то же время он чувствовал, что от усталости его клонит в сон и глаза у него слипаются.

Он машинально похлопал себя по карманам, достал пачку папирос, вспомнил, что осталось всего две, и задумался. Может, он сгоряча решил, что в Дроздовке нипочем не разжиться хорошими папиросами; может, Лидия Константиновна или Платон Аркадьевич подскажут ему, где их раздобыть. Он отлично понимал, что придумывает себе оправдания и хитрит, потому что ему хочется курить и потому что усадьба ночью, хоть и освещенная, не внушает ему доверия. И как раз в то мгновение, когда он, отринув сомнения, сунул в рот папиросу и достал коробок спичек, это и произошло.

Электричество погасло на несколько секунд. Опалин застыл, сжимая в руке коробок, но свет тотчас же вспыхнул, и он с облегчением перевел дух. Как оказалось, рано – потому что тяжелый телескоп, стоявший возле него, издал какой-то странный звук, заскрежетав по полу ножками, и сам собой двинулся прочь, а затем взлетел ввысь.

Он парил в метре над полом, а потом величаво поплыл между колоннами, которые стояли тут, против парадного входа, за которым царила непроницаемая тьма. На глазах Опалина капризный громоздкий прибор летал вопреки всем законам тяготения, да что там – вопреки законам здравого смысла. Ошеломленный, потрясенный, сбитый с толку Иван смутно сознавал, что ему надо что-то сделать, как-то положить конец этому безобразию, но он словно прирос к месту, по телу его ручьями тек пот, и он чувствовал, что его нервы вот-вот не выдержат. Крутанувшись в воздухе, как ловкий танцор, телескоп опустился между колоннами и застыл. Ощутив в руке боль, Опалин поглядел на ладонь и понял, что так сильно скомкал коробок, что концы спичек впились ему в ладонь; но в тот момент он не почувствовал боли.

«Этого не может быть… Но я же видел это. Видел! Значит…»

Но «значит» не значило ничего, и он сам понимал, что логика тут бессильна. Не Марфа, не Лидия Константиновна и не впечатлительный комсомолец Проскурин, а лично он столкнулся с явлением, которое не мог объяснить. Тот самый телескоп, который он всего несколько минут назад с усилиями волок через комнаты первого этажа, ожил и взлетел у него на глазах, после чего преспокойно опустился на пол. И от этого зрелища впору было сойти с ума.

Опалин закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно, разжал пальцы и бросил на пол спички и остатки коробка. Затем открыл глаза, достал платок и кое-как перевязал окровавленную ладонь. Незажженная папироса до сих пор торчала у него во рту. Он хотел отшвырнуть ее, но вспомнил, что насчет новых папирос еще ничего не известно, и засунул ее обратно в пачку.

«Но должно же быть объяснение… Да, объяснение… Бедный Бураков! Теперь понятно, почему он допился до белой горячки…»

Он знал, что не должен оставлять здесь телескоп, и одновременно боялся, что ему не хватит духу дотронуться до заколдованного прибора. Чтобы успокоиться, Опалин стал смотреть на стены. Слева от входа висели плакаты, имеющие отношение к школе, детские стенгазеты и рисунки учеников; справа – плакаты, имеющие отношение к комсомолу, лозунги и стенгазета местных комсомольцев. Все это было реальное, осязаемое и верное, как сегодняшний день. И чем больше Опалин размышлял о том, что он только что видел, тем сильнее он сомневался в себе.

Сделав над собой колоссальное усилие, он поднялся с места и подошел к телескопу. Тот стоял, как ни в чем не бывало, притворяясь, что не умеет летать и вообще не знает, что это такое. Оторвав прибор от пола, Опалин поволок его за собой, стараясь не думать о том, что будет, если телескоп вновь попытается взлететь. Юноша втащил адский прибор в первую попавшуюся классную комнату, захлопнул дверь и выдохнул с облегчением, после чего отправился к себе куда более стремительным шагом, чем ему хотелось бы. Ложась в постель, он впервые пожалел, что на двери его комнаты нет двух засовов.

Глава 13

Желтая ваза

Опалин спал плохо (что неудивительно после таких переживаний), несколько раз просыпался, снова проваливался в сон, как в омут, и окончательно пробудился ранним утром под пение соловья. В комнате было душно – из предосторожности он позаботился закрыть окна перед тем, как лечь. Разом вспомнив все, что случилось вчера, он сморщился и почувствовал, что у него чешется шрам. Обычно Опалин забывал о его существовании, хотя ему постоянно приходилось ловить на себе взгляды окружающих, которые гадали, как он этот шрам заполучил, и обычно строили не слишком лестные для него предположения; и когда шрам начинал чесаться, это значило, что его обладатель угодил в крайне скверное положение.

«Посоветоваться бы, – мрачно подумал Опалин, прикусив ноготь большого пальца. (Это тоже было нервное.) – Твердовский сказал: шли телеграмму, если что. И что я ему напишу? Не был бы Терентий в больнице (Терентием звали его начальника Филимонова), я бы попытался. Твердовский – не то… – Тут его мысли приняли иное направление. – Сволочи, небось уже сцапали Михельсона и пьют на радостях, пока я тут мучаюсь. Касьянов наверняка рыбец приволок – у него жена так рыбу солит, что пальчики оближешь… Да! Пьют они, ржут, как кони, и тут моя телеграмма: „Видел летающий телескоп тчк Умоляю помочь“. Да они со смеху лопнут. Обзовут меня Телескопом, я до конца своих дней не отмоюсь. – Он тяжело вздохнул. – Но что же делать? Делать-то что?».

Соловей в саду пел волшебно, так, что даже вконец расстроенный Опалин заслушался. Но невеселые мысли не отпускали его. «Может, это и впрямь было чудо. Пес его знает! А если нет? Если тут как-то замешан тот, кто торчал у меня под окном? Но для чего все это? Чтобы испугать меня? Чтобы я сбежал обратно в Москву? Э, нет, братец, не дождешься…»

«Посоветоваться бы», – подумал он снова, но еще более безнадежно, чем прежде. Советоваться было не с кем. Он вспомнил о Васе Селиванове, но тотчас же отказался от мысли послать ему телеграмму и просить помощи. Опалин знал Васю и чувствовал, что тот не поймет его. Вася был рассудительный, крепко стоящий на земле человек; от местной чертовщины он бы отмахнулся или попросту бы решил, что Опалин в деревне сверх меры увлекся местным самогоном.

«Теперь я понимаю, отчего сломался Бураков, – мелькнуло в голове у Ивана. – Ты говоришь чистую правду, а тебе никто не верит».

Но какое-то сложное, составное чувство, которое и раньше выручало его в самых тяжелых ситуациях – смесь упрямства, упорства, несгибаемости и твердолобости – нашептывало ему, что еще не вечер, что он еще поборется и покажет себя. Благодаря этому чувству Опалин в свое время сумел не загнуться, когда оказался фактически выброшенным на улицу. Нет, он не оказался на дне; это дно оказалось близко от него, и, содрогнувшись, он внезапно вспомнил, что буквально волосок отделял его от окончательного падения.

«Ну уж нет… Врешь – не возьмешь», – бухнул кто-то в его мозгу.

Он улегся поудобнее, закинул руку за голову и постарался привести мысли в порядок, но все они вели к хаосу и беспорядку, и в конце концов он решил просто слушать соловья и ни о чем не думать. Удалось это ему лишь отчасти. «А хорошо жили эти сволочные помещики, – мелькнуло у него в голове, пока маленький пернатый певец выводил за окном очередную руладу. – Просыпаешься, соловьи поют, в саду все растет, что нужно, да и комнат побольше, чем в коммунальной квартире. Эх! Только вот что-то не видно у них особого счастья. Одного Вережникова жена бросила, другого не бросила, но лучше бы ее вообще не было. К Лидии вон, кузнец сватался, но она не захотела, потому как он кузнец, а не помещик. А помещики к ней не сватались, потому как бесприданница и взять с нее нечего. Да, сложная штука жизнь…»

Позже, когда он умывался, к нему заглянул учитель.

– Это ты ночью шумел? – спросил Платон Аркадьевич после нескольких дежурных фраз. Опалин напрягся.

– Я шумел? – довольно фальшиво изумился он.

– Ну громыхал чем-то тяжелым. Или не ты?

– А что, так было слышно? – пробормотал Опалин. Почему-то ему представлялось, что он был необычайно ловок и действовал практически бесшумно.

– Да весь дом ходуном ходил, – буркнул Платон Аркадьевич и, заметив вытянувшуюся физиономию молодого человека, быстро добавил: – Ладно, я пошутил. Ты что, телескоп перетаскивал?

– Ага.

Опалин кивнул, изображая безмятежного идиота, и так и впился взглядом в лицо собеседника, проверяя, не выдаст ли он себя. Если человек каким-то образом (каким именно, мы пока гадать не будем) заставил летать тяжеленный телескоп, чтобы испугать вас, он, конечно, будет разочарован, когда поймет, что не произвел на вас никакого впечатления. Но Платон Аркадьевич не казался ни разочарованным, ни удивленным словами Опалина.

– Мог бы меня позвать, – сказал учитель. – Я бы тебе помог.

– Не, не нужно. Сам справлюсь.

– Ты только не разбей его, ладно? Я детишкам небо показывать хочу. Там интересного много…

У Опалина вертелся на языке двусмысленный ответ, что телескоп и сам жуть какой интересный, интереснее некуда, так что никаким звездам за ним не угнаться, но он сдержался, памятуя наказ Филимонова никогда не говорить ничего, что может так или иначе дать преступнику преимущество. «Лазил же кто-то вчера под газету, решив, что я пишу отчет», – подумал он, и его молодое открытое лицо омрачилось тенью враждебности, которую он в силу своего возраста еще не научился таить. Но Платон Аркадьевич уловил ее очень хорошо и забеспокоился.

– Можно спросить? – не удержался он.

– Спрашивай, – буркнул Опалин.

– Ты уже пришел к каким-то выводам?

– Нет.

Он хотел вложить в это короткое слово нечто вроде вызова, но молодость опять выдала его с головой. Учитель понял, что он говорит правду – и что он растерян куда больше, чем хочет показать.

– Ладно, идем завтракать, – сказал Платон Аркадьевич, сжалившись над ним.

И вновь знакомая столовая, распахнутые в сад окна, светит солнце и умытая вчерашним дождем природа словно улыбается. Прежде, чем сесть, Опалин настороженно покосился на стол, но это был не тот, который летал – летун находился в комнате по соседству, когда-то бывшей кабинетом Сергея Ивановича. Иван не сразу обратил внимание на то, что у Лидии Константиновны был больной вид.

– Платон Аркадьевич, вы не трогали портрет? – внезапно спросила она у учителя. Платон Аркадьевич поглядел на нее с удивлением.

– Какой портрет?

– Тот… С чердака.

– Его Ваня вчера смотрел, – заметил учитель.

– Это вы его повесили? – обратилась Лидия Константиновна к Опалину. Иван, жевавший кусок хлеба, чуть не поперхнулся.

– Я? Куда?

– Я так и думала, что это не вы, – сказала Лидия Константиновна. И пояснила: – Портрет вернулся на свое место, в кабинет Сергея Ивановича.

Тут, надо признаться, у Опалина разом пропал аппетит. Платон Аркадьевич сидел, нервно двигая челюстью. Положив недоеденный кусок хлеба на тарелку, Иван вышел. Через несколько секунд ножки другого стула стукнули по полу – учитель поднялся с места и вышел следом за юным агентом.

Он нашел Опалина в кабинете – когда-то очень красивом и просторном, теперь же больше напоминающем оболочку комнаты, чем собственно комнату. От былой красоты тут сохранился только старый громоздкий шкаф, камин, стол, одинокий стул и подпирающие потолок колонны с изящными капителями. Стоя в дверях, Иван хмуро глядел на висящий на стене портрет покойного хозяина, на устах которого теперь змеилась довольная улыбка. Казалось, что он глумится над ними.

– Кто ходил по дому ночью? – спросил Опалин тоном, который не предвещал ничего хорошего.

– Я никого не слышал, кроме тебя, – ответил Платон Аркадьевич.

– Ты спишь в этом крыле – и никого не слышал?

– Да, черт побери!

Разозлившись, учитель повысил голос.

– Ладно, – буркнул Опалин, – это неважно. Пошли.

Они вернулись в столовую и заняли свои места. Лидия Константиновна, стиснув руки, посмотрела на Опалина и решилась:

– Если вы думаете, что портрет повесила я…

– Портрет меня не интересует, – ответил Иван, морщась. – Я о другом хотел спросить. У меня в комнате висит картинка с нанасом.

– Ананасом, – поправил его учитель, не удержавшись. Опалин мрачно покосился на него и вновь обратился к Лидии.

– На картинке еще нарисованы желтая ваза и тарелка. Помните их?

– Конечно, помню, – ответила Лидия Константиновна, успокаиваясь. – Это часть золотого сервиза, который Анна Филаретовна Голикова завещала Сергею Ивановичу вместе с остальным своим имуществом.

– Золотого сервиза? – Опалин поднял брови, его шрам дернулся. – И сколько там было тарелок… ну и вообще всего?

– Я не помню. Кажется, сервиз был неполный и раньше принадлежал какому-то королю… или принцу… Зинаида Станиславовна не любила, когда кто-то брал в руки предметы сервиза или спрашивал о нем. Поэтому я…

– А кто была эта Голикова?

– Богатая капиталистка, – опередив Ермилову, ответил учитель. – Вдова сахарозаводчика.

– Угум, – промычал Опалин, доедая хлеб. – А что, Сергей Иваныч помогал ей общаться с духом покойного мужа?

– Нет. С духом дочери, которая умерла в юности. – И тут впервые Лидия Константиновна позволила себе немного иронии: – С мужем Голикова и при жизни не любила общаться. Он дурно с ней обращался.

– А где этот сервиз теперь? – спросил Опалин, внимательно глядя то на собеседницу, то на учителя.

– Кажется, Вережниковы увезли его с собой, когда уехали за границу, – ответила Лидия Константиновна.

– Кажется?

– Меня тут не было, когда они собирались. Я тогда находилась в Петрограде. Сюда приехала, когда там стало совсем невозможно находиться, в декабре 16-го.

– Отчего невозможно?

– Ну… Все дорожает, и ничего нет. За хлебом очереди… – Лидия Константиновна зябко поежилась. – В газетах – бодрое вранье, за которым стоит безнадежность… Чуть ли не каждый день узнаешь, что на войне убили или ранили кого-то, кого ты знал. Жить трудно… Кто бы мне сказал тогда, что это будет такая малость по сравнению с…

Платон Аркадьевич послал ей предостерегающий взгляд, но она и сама остановилась, поняв, что продолжать не стоит.

– Так вот, я вернулась в Дроздово, просто потому, что мне некуда было больше ехать. Так странно было видеть опустевший дом… И сервиза уже тогда здесь не было. А почему он вас так интересует?

– Я понять не мог, золотой он или нет, – сказал Опалин. – На картинке… ну, там так нарисовано… Вот и решил спросить.

Лидия Константиновна нахмурилась.

– Эта комиссарша Стрелкова, о которой вы спрашивали… Она вместе со своими людьми вломилась сюда, потому что до нее дошли слухи об этом сервизе. Конечно, она говорила, что ищет белых, которые тут будто бы прятались… Но на самом деле ей нужен был сервиз. Ее люди проболтались после того, как она погибла…

– Они искали сервиз? – спросил Опалин с невыносимой юношеской прямолинейностью.

– Кажется, да. Копались в саду, обыскали дом. Но я тогда была тяжело больна и знаю только то, что мне рассказали потом.

– И что, они ничего не нашли?

– Как можно найти то, что давно увезли из страны? Вы забываете, что к тому времени тут уже долгое время был госпиталь. И больные… те, которые выздоравливали… они уже давно растаскали все ценное, что можно унести с собой.

– Ясно, – уронил Опалин, почесав нос. – У меня остался только один вопрос. – Он вздохнул. – Где тут можно разжиться приличными папиросами?

Глава 14

Рапира

«А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идти, потому что тьма ослепила ему глаза»[5], – дойдя до этих слов, отец Даниил услышал, как хлопнула калитка, и поднял голову. По звуку шагов он уже понял, что вернулась жена, и приготовился к тому, что обычно следовало за ее появлением.

– Ах! Читаешь? – воскликнула матушка Анастасия, входя в комнату, и затараторила: – Я видела Пантелея, он дает нам спички, но в обмен на яйца. Спички у него от Лидии, значит, хорошие. Дочка Кузьминишны приехала из города, добыла ситец. В городе все есть, только деньги вынимай! Она в прислуги идет, по-нонешнему это домработница, а впрочем, разница невелика. Ее секретаршей будут величать, потому как ее берут к себе коммунисты, а им прислуга не положена. Из-за этого они прислугу записывают в секретари, и смех и грех! Она же неграмотная! Да, Кузьминишна вчера ходила к доктору, но он не принимал, а Голиков – совсем не то. Говорит, доктор совсем плохо выглядит, бедный! Ему бы выбросить из головы эту историю с женой. Мало, что ли, женщин вокруг? А у Макара в лавке был этот, московский! Папиросы покупал. Моссельпромовские! Дайте мне, говорит, две пачки…

– Настя! – не выдержав, проговорил священник.

Жена кинула на него косой взгляд, и, сообразив, что увлеклась и ошеломила его лавиной информации, сбавила темп.

– Ну что, ну что, мне теперь не рассказывать, что я его видела… Нашивки зеленые, шейка тоненькая, и худой, как воробей. Лидия из гордости прислугу не держит, я, говорит, сама со всем справляюсь – да с чем она справляется-то? Готовить толком она не умеет, разве что окрошку да яйца пожарить…

– Она все-таки барышня, а не кухарка, – напомнил отец Даниил негромко. – Ее не для этого воспитывали. И потом, при чем тут гордость, когда у нее нет денег на слуг…

– Чуть не забыла – этот, как его, Проскурин, будет выступать сегодня на собрании, – спохватилась жена. – Против тебя речь произносить. Что ты кулак и эксплуататор. Объедаешь трудовой народ.

– А-а, – протянул священник, на которого слова жены не произвели никакого впечатления. – Где он выступать будет? У гробовщика, что ли?

Все обитатели несостоявшейся деревни Троцковки отлично знали, что изба-читальня, в которой городские комсомольцы теперь устраивали собрания, была раньше домом гробовщика Бултыхина, отличавшегося исключительно скверным характером и оставившего по себе недобрую память. Собственно говоря, это было одной из причин того, почему деревенские жители крайне неохотно посещали избу-читальню, и отец Даниил не сомневался, что на сегодняшнее собрание мало кто придет.

– У гробовщика, конечно, – подтвердила жена. – Ты знаешь, что жена Зайцева выгнала комсомольцев из дома? Теперь они и живут в этой… в избе-читальне. И смех и грех!

– Знаешь, Настя, я почему-то никак не могу отделаться от мысли, – внезапно проговорил священник, – что вот-вот случится что-то скверное. Не могу понять, что именно, но…

Жена, которая снимала с головы платок, взглянула на него с испугом.

– С кем случится? С нами? С Борей? – Так звали их сына, который жил теперь в Ярославской губернии. – С Ташей? – Дочь Наталья оказалась еще дальше – аж в Тифлисе. – Что же ты молчишь? – Она разволновалась до слез. – Или, ты думаешь, этот юноша из Москвы… Опалин…

– Нет, – покачал головой священник, – он, конечно, не поймет, что здесь творится. Побудет тут какое-то время и уедет восвояси… Наверное, даже хорошо, что сюда прислали именно его. Другой бы наворотил делов…

Не подозревая, что его скромную персону обсуждают и что от пытливого взора деревенских жителей не укрылось даже, какие папиросы он покупал, Ванечка Опалин бодро шагал по дороге, которая вела к земской больнице. Вчера, увидев летающий телескоп, он перепугался не на шутку; но сегодня, узнав о портрете, который вернулся на свое законное место, Опалин странным образом почувствовал облегчение. Самых искусных преступников губит неумение вовремя остановиться; самые ловкие лжецы терпят поражение, переборщив с ложью. Инстинктивно Иван учуял, что портрет был de trop[6], и что тот, кто повесил его на стену, был определенно из плоти и крови. Это вселяло в него надежду, что и происшествие с телескопом можно будет как-нибудь объяснить, не приплетая сюда потусторонние силы. Толкнув скрипучую дверь, Опалин вошел. В приемной на этот раз сидело человек семь или восемь, с надеждой глядя на дверь кабинета.

– Доктор Виноградов здесь? – спросил Иван.

– Принимает, принимает, – сказала девушка, примостившаяся на скамью с самого краю. У нее был перевязан палец на руке.

Опалин сунулся в кабинет, где Виноградов изучал ухо пациента – парня лет 25 или около того. Увидев это ухо, Иван на мгновение утратил дар речи. Оно было багровое, опухшее и раза в три толще, чем полагается быть.

– Ну и зачем ты туда лазал грязными руками, а? – укоризненно спросил доктор. Глаза у него были абсолютно ясные, речь – уверенная, и вообще, глядя на него сейчас, никто бы не поверил, что перед ним – законченный морфинист.

– Я не лазал, – с видом мученика ныл пациент. – Вы ж говорили не трогать, ну я и не трогал…

– Значит, в реке купался?

– Ну, купался…

– А я тебе говорил – ухо не трогать и не мочить? Говорил? Теперь вот, полюбуйтесь, Степан Филиппович, – обратился Виноградов к находящемуся тут же фельдшеру. – Острый отит, я бы даже сказал, острейший… Что вам угодно? – спросил он, повернувшись к Опалину.

– Ничего, – ответил тот. – Если у вас сейчас перерыв, можем кое-что обсудить. Если вы не против.

– Я вас подменю, – поспешно сказал Виноградову фельдшер.

Доктор поглядел на пациента, на Опалина, сказал Горбатову несколько слов на непонятном языке, очевидно, распоряжаясь насчет лекарств для уха-гиганта, и зашагал следом за Иваном. Они вышли из здания и остановились в нескольких шагах от него, где начиналась сосновая роща. Розоватые стволы деревьев уходили ввысь, и внизу было тенисто и спокойно. Где-то деловито постукивал клювом дятел, и вдалеке время от времени подавала голос кукушка.

– Покурим? – спросил Опалин. Он немного нервничал, не зная, с чего начать разговор, и боясь неуместной поспешностью настроить собеседника против себя. По правде говоря, Иван до сих пор не был уверен, что поступил правильно, решив прийти сюда.

– Кажется, у меня нет папирос, – пробормотал Виноградов, похлопав себя по карманам.

В лавке Опалин купил две пачки папирос – без всякой задней мысли; услышав ответ собеседника, он достал одну и протянул ее доктору. То, что произошло вслед за этим, надолго врезалось ему в память. Виноградов с изумлением посмотрел на него, словно не веря своим глазам, и взял папиросы после колебания. Может быть, Опалин был слишком молод и ему не хватало опыта, но тут он безошибочно угадал, что никто из тех, кто толпился в приемной врача, ожидая его вердикта, ни один из этих людей, чьи жизнь и здоровье зависели от Дмитрия Михайловича, не додумался подарить ему не то что пачку папирос, а хотя бы горсть паршивой махорки.

– Так о чем вы хотели меня спросить? – осведомился Виноградов, пуская дым. В тени сосен его серые глаза приобрели зеленоватый оттенок.

– Доктор, – начал Опалин, – вы ведь образованный человек?

Ему показалось, что собеседник удивился. На самом деле врач был рад хоть ненадолго покинуть здание разваливающейся больницы, которое действовало ему на нервы.

– Ну… – пробормотал он, ломая голову над тем, куда клонит этот странный юноша, – в некотором смысле… определенно. – Доктор иронически усмехнулся.

– Скажите, как можно заставить летать металлическую штуку, которая… ну, в общем, тяжелая?

– Летать? – Виноградов приподнял брови. – Вы имеете в виду…

– Ну да, чтобы она поднималась в воздух сама собой.

– Гм. – Доктор задумался. – Должен признаться, что такими вещами я не занимался. Хотя, если обратиться к физике Краевича… Магнитом, наверное.

– Магнитом?

– Да, магнит притягивает железо, и это свойство можно использовать, чтобы…

– Ага, понял. – Опалин вздохнул. – Но там нет никаких магнитов. И потом, стол, который летал – он деревянный.

– Я думал, вы имели в виду что-то металлическое.

– Да. Но это было уже после стола.

Виноградов пристально поглядел на собеседника, но благоразумно решил оставить свои вопросы при себе. «Опять что-то случилось в усадьбе… Кончится тем, что кого-нибудь там убьют». Он подумал об этом без намека на волнение, зная, что в случае возможного убийства ему же и придется делать вскрытие. А доктор Виноградов был так устроен, что предпочитал лечить живых.

– Помните, я еще в прошлый раз… – Опалин замялся. – Так вот, чтоб вы ничего такого не думали, скажу сразу же. Я ничего не пил.

– И вы абсолютно уверены, что все это произошло на самом деле?

– Если я видел своими глазами… Конечно, уверен.

Взгляд доктора Опалину не понравился.

– Что? – резко спросил юноша.

– Понимаете, – заговорил Виноградов, тщательно подбирая слова, – есть вещества, которые… Одним словом, они могут вызвать галлюцинации… видения, которые человек не сумеет отличить от реальности. – Опалин открыл рот, собираясь протестовать. – Строго между нами: вы совершенно уверены, что никто не мог подмешать вам, ну хотя бы в еду…

И тут у Ивана пропала всякая охота спорить с доктором. Он вспомнил, что уже несколько дней ел то, что давала ему Лидия. Значит, если рассуждать логически, она вполне могла подсыпать ему чего-нибудь этакого. И внезапно он вспомнил еще одно – что когда-то она была сестрой милосердия, и что вещества, которые имел в виду собеседник, для нее уж точно не были тайной.

– Вот же ж…

Он выругался и присел на пень неподалеку, чтобы собраться с мыслями. Виноградов докурил папиросу и оглянулся на здание больницы. Мысленно он был уже там и прикидывал, чем вылечить запущенный отит, который грозил пациенту серьезными осложнениями.

– Доктор, – серьезно сказал Опалин, – я прошу вас никому не говорить о том, о чем мы сейчас… И вообще…

– Разумеется, – кивнул Виноградов. – Извините, мне надо идти.

Он удалился, а Опалин отправился в деревню, поговорить с комсомольцами. От первого же встречного он узнал, где искать Демьянову и Проскурина, и заодно выслушал предысторию избы-читальни с множеством живописных подробностей. Когда он вошел, комсомольцы как раз спорили о привлечении кинопередвижки.

– На голое обличение народ не пойдет, – говорил Проскурин. – А вот если мы в конце покажем бесплатную фильму…

Слово «фильм» в то время употреблялось в женском роде.

– Ну и как фильма с Китоном поможет нашему делу? – возражала Демьянова. На лице у нее были ссадины, оставшиеся после столкновения с воинственной Зайцевой, углы рта оттянулись книзу. Она явно обрадовалась появлению нового лица и сказала подчеркнуто громко: – Здорово, товарищ Опалин! – после чего крепко, по-мужски, пожала его руку.

– О, Ваня, ты как раз, – объявил Проскурин. – Слушай, повлияй ты на владельца кинопередвижки, а? Кулак, чистый кулак! Не хочет нам помогать с бесплатной фильмой, я, говорит, за деньги работаю…

Кинопередвижкой тогда называли проектор, который возили из деревни в деревню на лошадях и устраивали сеансы там, где еще не было кинотеатров. Фильмы обычно попадались старые, проверенные временем – комедии, мелодрамы с Верой Холодной, титры которых были написаны еще по старой орфографии, так что по-своему Демьянова была права, когда говорила, что кино им ничем не поможет. Проскурин же мыслил иначе: объявление о бесплатном фильме поможет заманить побольше зрителей, которым оратор будет раскрывать глаза на грабительскую сущность отца Даниила.

Гостю не очень понравилось, что его пытались привлечь к решению проблем, которые его не касались, но он не хотел ссоры и потому уклончиво пообещал поговорить с владельцем кинопередвижки.