Припять, улица Ленина,

26–27 апреля 1986 года



Губа отсидел ногу, а еще его начало клонить ко сну, и он отрубился на сутки.

Проснулся – и ничего вокруг не изменилось: опять утро, мертвая жена и неизвестно где загулявший сын.

«И где только этот мелкий засранец шатается?»

Кишки, казалось, слиплись. Противное чувство, от которого процесс ожидания становился невыносимым.

Бандит налил стопарь, сразу же выпил, довольно крякнул. Звук вышел таким противным, будто лягушка на болоте попыталась кашлянуть.

А еще по ногам потекло что-то теплое.

Губа заметил, что из-под кофты на штаны пролилась жидкость. Темно-бурые подтеки. Будто кровь, но с характерным запахом алкоголя.

– Это как? – удивился мужчина и задрал кофту.

То, что увидел, ему не понравилось.

Черный Монолит по-прежнему внутри Губы. Боле того – камень стал переливаться еще ярче, чем раньше. Словно он все больше разгорается, соприкасаясь с человеческими внутренностями…

«…спариваясь с гнилой душонкой», – мелькнул в голове чей-то голос.

И пропал.

«Откуда он взялся? Снова камень разговаривает?» – подумал Губа.

С правого бока рана выглядела хуже. Из нее торчало ребро – даже не белая кость, а почти коричневая. На ней – лохмотья кожи. Черно-коричневой кожи.

Бандит мало что соображал в анатомии, но даже он понял, что какая-то дрянь проела кожу и, видимо, внутренности, потому что выпитая водка протекла на штаны. Но при этом – никакой боли! Абсолютно!

«Это все Черный Монолит. Он блокирует боль!» – догадался Губа.

«Ты п-прав, но нужна пищ-щ-ща», – снова раздался голос в голове.

– Кто здесь? – спросил Губа.

Никто не ответил.

Взгляд бандита наткнулся на мертвую жену. Там смотрела прямо в глаза, будто издевалась.

– Что, с-сука, нравится, да? Этого ты мне хотела? – зашипел Губа. – Чтоб ты…

А потом понял, что угроза, «чтоб ты сдохла», уже не имела значения – Люська и так уже отбросила коньки. Да и черт с ней!

Губин кашлянул – и здоровенный кровавый сгусток, похожий на мертвый человеческий эмбрион, вывалился на стол.

– Ч-черт! – прошептал бандит, отпихнув кошмарный сгусток в сторону.

В дверях появился кот Марс, решив, видимо, что хозяева сообразили пожрать. Но стоило Губе повернуть лицо в его сторону, как кот зашипел и поспешил ретироваться обратно в темноту спальни.

– Что, выгляжу неважнецки? – прошептал Губа и пополз в ванную. Надо хоть умыться, что ли. Хотя подсознательно бандит понимал, что никакая помывка уже не поможет. Он разлагался изнутри. Черный Монолит давал силы, но все имело свою цену.

За все в жизни надо платить – Губа это знал, поэтому морально был готов к тому, что отражение в зеркале будет кардинально отличаться от того, что он видел ранее.

Но ТАКОГО ужаса он не ожидал. Губа отшатнулся, увидев в зеркале не человека, а демона. Болотную тварь, которая почти разложилась, но в то же время продолжала существовать.

Глянул второй раз, уже внимательнее.

«Но ты же всегда хотел, чтобы тебя боялись, разве нет?! А в таком виде точно будут бояться – факт!» – подумал Губа.

На третий раз он не просто заглянул в зеркало, но смог даже улыбнуться своему отражению. Правда, улыбка больше напоминала посмертную маску мумии.

Губа выпучил глаза – и захохотал. Легкие откликнулись на смех шумным присвистом, словно древний паровоз собирался дать ходу от платформы.

– Да-а, папочка ждет! – прошипел-просипел Губа, наконец принявший свой настоящий облик. В этот момент в дверях провернулся замок. – О-о, а вот и он – наследничек явился!

* * *

Припять,

дата не определена



Что-то горело.

Прямо на дороге.

– Ч-черт! – ругнулась девушка, ударив по тормозам, но поздно – мы проехали прямо над костром.

– Эт-то что та-такое? – спросил Пух.

– Знать бы еще! – буркнул я.

Не успел я открыть дверь, как Наташа выскочила наружу. Подняла пистолет, оглядываясь по сторонам.

– А м-мне что де-делать? – спросил толстяк.

– Сиди пока здесь. Всяко безопаснее, – ответил я и вышел вслед за девушкой из машины. – Наташ!

Рыжая кивнула на дорогу:

– Надо проверить!

Звуки голоса глохли в тумане.

Сам туман не имел запаха. Ни озона, ни кислорода. Вообще никакого, будто мы находились в стерильном помещении.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил я.

– В смысле? – Наташа вдруг покраснела и потупила взгляд.

– Ну, запах есть или нет?

– А-а… ты про это… – Девушка хмыкнула и шагнула в туман. – Горелым вот пахнет…

– Да, это есть. Но я вообще, в принципе. Про сам туман.

– Туман?! А что с ним не так, кроме того, что он слишком уж густой? – спросила Наташа.

– Он не пахнет. Вообще никак. Абсолютно.

Рыжая втянула ноздрями воздух, выдохнула.

– Не знаю, мне запах дыма уже ничем не перебить.

Девушка присела на корточки, подцепила пальцами сгоревший предмет и приподняла над асфальтом:

– Похоже, книжка или… боже!

– Что или?..

– Записная книжка!

– И кому понадобилось сжигать здесь записную книжку? Чья она?

Девушка сжала рукоять пистолета так, что хрустнули костяшки пальцев.

– Тот, кто прибыл вместе с нами с другой стороны, – резко ответила она.

– Череп, что ли?!

Наташа не ответила, да это и не требовалось. При одном упоминании главы военсталов ее лицо искажала гримаса отвращения.

– Хорошо, допустим, он тоже здесь… Но что ему тут нужно?

– Какая разница?! В любом случае от него ничего хорошего ждать не стоит. Он…

– Что – он?..

– Ничего. – Девушка не стала развивать мысль.

Пару секунд она всматривалась в туман, а потом двинулась в ту сторону, где виднелись очертания дома.

– Постой, а как же Пух? – Я показал на машину.

– Это твой друг, сам с ним разбирайся!

Сразу вспомнил свои прежние мысли на тему того, что при первом удобном случае стоит расстаться с «напарником».

А еще – бродить по Припяти в поисках Черепа я не собирался, мне нужно найти сестру. Отец ведь назвал место, где она может быть.

– Стой! – Я догнал девушку. – Послушай. Я, конечно, не знаю, зачем тебе этот Череп, но я не могу с тобой идти.

– Так и не иди, – развела руками Наташа.

– Мне правда жаль, – сказал я. – Но мне надо найти сестру. Прямо сейчас, пока не поздно, у меня есть адрес и…

– Я все понимаю. Все услышала. А теперь – иди! – Девушка резко отвернулась и снова зашагала в туман.

– Да блин, послушай ты, да почему ты такая… – Я догнал Наташу, резко развернул к себе – и растворился в ее глазах: —…красивая!

Наташа захлопала ресницами, приоткрыла рот. Сообразил, что сболтнул лишнее.

– Я хотел сказать, упертая. Упертая, да. Почему ты такая, ну, как осел. Прешь и прешь. Мы могли бы сначала найти Катю, а потом принялись бы за поиски Черепа, если он тебе так нужен.

– Все с тобой ясно, – ответила девушка и, развернувшись, снова пошла по дороге.

– Но послушай!

– Ничего не хочу слушать. У меня своя дорога, у тебя своя.

– Наташа!

Никто не ответил. Девушка растворилась в тумане, будто нырнула в озеро.

«Наверное, стоит сходить за ней, – подумал я, но потом вспомнил, как не сдержался, понес пургу насчет «красоты». – Этого еще не хватало – я не мог так вот запросто влюбиться в эту взбалмошную девчонку. Кроме того – это опасно! Любые чувства опасны, а к киллерше— особенно! Пусть катится ко всем чертям!»

– Да и хрен с тобой, – сказал я и, повернувшись, зашагал к машине. Слезы наворачивались на глаза, но старался держаться – не хватало еще, чтобы Пух увидел в таком состоянии.

Смахнул предательскую слезу и, обойдя машину, открыл дверцу со стороны пассажира.

– Поведешь? – спросил я.

Пух огляделся, видимо, стараясь разглядеть рыжую позади меня.

– Нет ее, ушла, – не выдержал я. – Так что, поведешь машину?

– Ч-что, и с ней то-тоже ра-рассорился, да? – пробурчал Пух, вылезая. – И по-почему ты такой, С-сокол, а? Ни с кем то-толком не мо-можешь сосуществовать?

– Блин, я и с тобой не буду, как ты выразился, «сосуществовать», если не перестанешь меня донимать.

Толстяк сел за руль. Я примостился на пассажирское сиденье, положил лук и пустой колчан на колени.

– И к-куда те-теперь? – спросил Пух.

– За Катей.

– А На-наташа куда?

– Она… – Я шумно выдохнул. – У нее какие-то разборки с Черепом.

– Он кого-то с-сжег?

– Что?

– Кос-стер, говорю. Он спа-спалил кого-то?

Невольно улыбнулся.

– Да, написал вторую часть «Мертвых душ», и она ему не понравилась. Сжег все в итоге нахрен!

– «Мертвые души»?!

– Ну, там блокнот был с записульками.

– Блокнот?! – удивился Пух, заводя мотор. – Череп на-нас тут с бло-блокнотами ищет?

– Не знаю, кого он ищет на самом деле, но, похоже, этот блокнот был слишком хорошо знаком Наташе.

– Все-все же зря ты с не-ней т-так…

– С кем? С Наташей?! Это почему?

– Я же вижу.

– Что ты видишь?

– Ну-ну это…

– Что «это»? Пух, кончай говорить загадками! – Я даже покраснел – понял, к чему он клонит.

– Ну-ну, это. То, что ты ее то-того… – Напарник не сказал «любишь», но это само собой подразумевалось.

– Нет, ничего такого нет! Я серьезно. Она не в моем вкусе. И вообще – она убийца. Нам с ней не по пути, сечешь?

Пух внимательно посмотрел на меня, будто сверяя показания полиграфа.

– Как ска-скажешь, но все ра-равно з-зря ты так! – толстяк выжал педаль газа, и машина рванула по улице Ленина.

– Это мне решать, – ответил я, предпочитая глупому разговору вид за окном, в котором все равно ничего не было, кроме сплошной стены тумана, что меня вполне устраивало.

«Вот еще! “Любишь”? Что за фигня?! После всего, что случилось в жизни, я просто не мог никого полюбить. Не имел такого права. Потому что все, кого я любил, или бросали меня, или умирали. Или и то и другое сразу».

Прикрыл глаза. Усталость навалилась многотонным прессом, поэтому я даже не заметил, как заснул.

* * *

22 июля 1994 года,

трасса Киев – Борисполь



Ехать было всего ничего, каких-то полтора часа, а мы с Димкой уже успели рассориться вдрызг. Началось все с того, что он куда-то задевал мой корабль. Ракетный катер, который я смастерил на судомоделировании. Ходил на станцию юных техников за три километра, делал почти два месяца, а потом в один прекрасный день пришел из школы – а катера нет, тю-тю!

И Димка, который старше меня почти на три года, но выглядевший как дошкольник из-за болезни, сделал вид, что не понимает, о чем речь.

Я, естественно, пожаловался родителям.

Его родителям.

Отец у Димки – чиновник в киевской мэрии. Суровый такой мужик, никогда не улыбнется. И, естественно, жаловался не ему вперед, а Наталье Александровне – Димкиной матери, которая работала инженером на заводе. Та меня хотя бы слушала. Александр Андреевич же, как обычно, насупил брови, едва я заикнулся про катер:

– Димка, что ли?! Да что он тебе может сделать? Вон ты какой здоровый вымахал! Дылда! – махнул он рукой. Это еще нормально отделался, мог нарваться и на шлепок – только за то, что пожаловался. Тяжелый, горький и обидный шлепок. Поэтому жаловаться не любил. Но тут – цельный корабль исчез, будто заплыл в Бермудский треугольник. С концами!

А главное – накануне мы с Димкой его запускали в ванной, так Димка его все выпрашивал: отдай да отдай! Я, конечно, стоял на своем: нечего чужие корабли брать, свои надо уметь делать!

И тогда Димка жутко обиделся. Я ведь знал, что он не мог сделать такой же – пальцы не слушались, такая уж болезнь. Дима мог только все испортить, сломать. Как и произошло до этого с Великим Крейсером, на котором я вывел красной краской название «Варяг». Димка сдуру схватил корабль – и бежать в свою комнату. Но в итоге отломил прикрепленную на боку крейсера ракетницу, которую я клеил из картона два дня, а потом еще полдня расписывал масляной краской. Ракетницей я гордился – вышла как настоящая. Из такой, если жахнуть по другому кораблю, тот точно затонет. А Димка ее взял и сломал.

Догнал «брата» в коридоре.

– Отдай! – закричал я. – Этой мой корабль!!!

Димка только улыбался, давя негнущимися пальцами чужую поделку. Я с ужасом заметил, как согнулась еще и антенна на рубке.

– Отдай! – закричал я и резко дернул крейсер на себя.

Димка пошатнулся – а он нечасто ходил без костылей при родителях, и тут же полетел на пол. И, естественно, огласил коридор своими рыданиями.

Мигом явился отец.

Увидел меня.

Глаза вспыхнули.

Ох, и досталось тогда моей заднице – словно утюгом припечатали.

Чуть не взвыл.

– Но это же он забрал… – попробовал оправдываться я, да куда там?!

Пришлось извиняться перед «братом», который мне никогда таковым не был. Он-то для родителей родной, а я для них – всего лишь «приемыш».

Заставили встать на колени и просить Димку меня простить. Очень обидно! Меня душили слезы, а «братец» тихонько себе улыбался – он не хотел извинений, просто желал видеть, как я мучаюсь. Не знаю, может, Димка просто получал удовольствие от того, что кто-то выглядел более беспомощным, чем он сам.

Мне казалось, это очень несправедливо. Я же не виноват, что родился нормальным, а у Димки ДЦП!

Стоял на коленях до тех пор, пока не подошла Наталья Александровна:

– Ну все, Николай, хватит!

Она хоть и была добра со мной, но никогда не называла Колей или Коленькой. Всегда – Николай. Как и ее муж. Видимо, чтобы подчеркнуть дистанцию между нами – все же неродной сын.

В тот вечер, а это было вчера, я спас корабль, но наутро он исчез. Как раз тогда, когда нам надо ехать на природу – родители Димки решили прокатиться на пикник. Лес, озеро, палатка – вроде любой мальчишка должен радоваться будущей развлекухе, но меня, наоборот, душили слезы – корабль исчез, а Димка так и не сознался, что спер его.

– Потом найдется! – сказала Наталья Александровна, поэтому пришлось вытереть щеки от слез и лезть в машину.

Поехали.

Конечно, я знал, что потом ничего не найдется – Димка глупо улыбался все то время, пока мы собирались и одевались.

– Отдай! – шепнул я ему перед выходом. Тот лишь рассмеялся в ответ.

Потом уже, когда ехали за городом, мы снова поругались. Я сказал ему, чтобы отдал корабль, тот продолжал врать, что ничего не знает. Но глаза говорили о другом – хитрые такие, с блестинкой.

– Ну скажи, пожалуйста! – взмолился я.

Димка ответил коротко. Причем произнес все буквы отчетливо, хотя обычно «жевал носки»:

– Я его выбросил. Сломал и выкинул.

– Ты – что?! – Слезы сразу хлынули из глаз. – Что ты сделал?!

– Сломал, – спокойно повторил Димка.

Приемные родители на передних сиденьях признания не слышали, зато видели мою реакцию на него – я кинулся с кулаками на обидчика. В их глазах – на беззащитную жертву, родного сына, да еще и инвалида.

– Зачем ты его сломал? Зачем? – Я выкрутил руку Димки. Тот театрально заорал, даже пустил слезу, козел, хотя я-то знал, что на самом деле «братцу» не больно: сколько раз мы вязали друг друга, играя в войнушку, и ничего. Но он всегда орал, когда надо было вызвать жалость у родителей.

И тогда мне влетало…

Александр Андреевич остановил машину, а потом развернулся ко мне:

– Руки убрал! А теперь – проси прощения!!!

– Не буду! – вспыхнул я.

«Это же несправедливо, несправедливо, слышите?!» – стучало в висках.

– Быстро проси! – повторил отец Димки.

– Не буду. Он сломал, сломал мой корабль. Он! – захлебываясь слезами, протараторил я.

– Саша! – попыталась успокоить мужа Наталья Александровна, но тот уже отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Обошел автомобиль, открыл дверцу с моей стороны.

– На выход! – скомандовал он.

– Саша-а! Ну не надо, правда! – еще раз повторила жена, но Александр Андреевич не слушал. Глаза мужчины полны праведного гнева. Для него я был тем, кто жестоко избил сына, ни больше, ни меньше.

– Мы только поговорим. По-мужски. И все! – сказал Димкин отец жене, а потом вытащил меня за шкирку из машины.

Мы встали на трассе рядом с остановкой автобуса, которая смотрелась в лесу куда более пустынной и одинокой, чем если бы находилась в городе. Я сжался в комок, готовясь к худшему.

И худшее незамедлительно наступило.

– Больше. Не смей. Трогать. Димку! – отчеканил Александр Андреевич, тыча в меня желтым от папирос пальцем.

– Но он… – начал было я, голос дрожал, живот сводило, колени подкашивались.

– Ничего не хочу слышать! – рявкнул Димкин отец.

– Но он… он же сломал мой корабль!

– Он – инвалид, слышишь, ты? Тебе повезло, что ты родился здоровым, а ему нет. Так что – заткни! Свою! Пасть! – снова отчеканил Александр Андреевич.

– Вы никогда меня не любили! – выдохнул я; накопившийся гнев разом выплеснулся наружу, словно варенье из разбитой банки. – Никогда! Вы все время защищаете его, даже если он не прав, просто потому что он ваш сын!

– Ах так, да?! – Александр Андреевич схватил меня за локоть, развернул к себе. – Так?!

– Вы меня не любите, потому что не можете смириться с тем, что я здоровый, а ваш сын нет!

Димкин отец вскипел еще больше.

Хрясь! Последовало удар по лицу – по щеке разлилась жгучая боль.

– За что?! – взвизгнул я.

– Замолкни, щ-щенок! – процедил Александр Андреевич. – Я нянчусь с тобой, потому что твоя мать тебя бросила. Сначала она охмурила моего родного брата, а потом подкинула нам тебя.

– Она… ее…

– Что – она? Ты не знал, что она тебя бросила?! Так я тебе и не говорил, потому что жалел, гаденыша, но ты сам напросился, – ответил Димкин отец, а потом наклонился к уху, чтобы нас точно не слышали из машины: – Мы тебя воспитывали, потому что нам тебя подкинули. Мы не могли иначе. Наташка моя, она слишком добрая, чтобы отказать в помощи родне. Но это не навсегда. Не навсегда, поверь мне! Когда-нибудь ты уйдешь…

– Моя мать… она умерла!

– Да, а до этого она подкинула нам тебя.

– Она умерла, поэтому вы забрали меня.

«Он же сам говорил: мать умерла после того, как узнала, что отец пропал. Сильно сдала и умерла, поэтому я попал в семью брата отца, в Димкину семью».

– Да, она умерла. Ты прав. – Александр Андреевич сглотнул. – Но до этого она принесла к нам тебя. Крохотного еще. И умоляла забрать, потому что не могла тебя воспитывать. Просто не могла! Ты напоминал ей Сережку, моего брата, твоего отца. Всегда, когда она видела тебя, она вспоминала его, понимаешь?! Каждый раз!

Я не знал, что ответить. Новая информация настолько ошарашила, что хотелось выть – если не на луну, так на яркое солнце.

– Она попросила, чтобы мы тебя официально усыновили, хотя мы и не хотели. А потом… потом она покончила с собой, так что у нас не оставалось выбора. Повесилась на дверной ручке. Сунула голову в петлю – и все, гуляй, Вася! Пристроила сына, называется. А мы ведь пожалели тебя, растили как родного, а ты видишь что творишь, над больным ребенком издеваешься!

Дверца авто открылась, показалось взволнованное лицо жены:

– Сашенька, не надо! Он же ребенок еще!

– Хорош ребенок, тоже мне… На тех, кто слабее, руку поднимает. Дожили! Пусть понимает теперь весь… – Димкин отец сделал паузу, – груз ответственности. Думаю, что он больше не будет так делать. – Потом протянул мне руку. – Вставай. Разговор на сегодня закончен. Едем дальше.

И Александр Андреевич как ни в чем не бывало сел за руль. Я же не мог отделаться от мысли, что меня предали. И кто? Родная мать!

Димка же, глядя на меня, всю дорогу улыбался. Видимо, догадывался, о чем мы говорили с отцом. И в одном его отец прав – больше руку на Димку я не поднимал. Ни разу.

Останки корабля я нашел через день у помойки – растоптанные и жалкие.

«Он все-таки сделал это», – констатировал я и расплакался, потому что подумал, что сломали не просто поделку, а всю мою жизнь…

* * *

Припять,

дата не определена



Кто-то трепал меня по голове – мама вернулась? Она пришла за мной?

– Приехали, – сказал голос, почему-то мужской.

Открыл глаза – Пух кивнул на тень за окном.

– При-приехали, говорю, адрес тот!

– Заснул, видимо, – зевнул я.

– Ты-ты побелел. Как ту-туман…

– Кошмар приснился.

– Кошмар?!

– Да. Картинки из прошлого. Где мы, говоришь?

– По а-адресу при-приехали.

– Отлично!

Пух хотел уже выскочить из машины, но я положил руку ему на плечо:

– Постой!

– Ч-что та-такое?

– Зачем ты здесь? – спросил я в лоб.

– Ч-что?

– А вот то самое – для чего ты здесь? С Наташей все понятно – она здесь, чтобы найти Черепа. Я так понимаю, у нее какие-то свои личные разборки с ним. Может, даже он ее бывший. – Последние слова я произнес с особым цинизмом в голосе. – А может, и настоящий, как знать?! Но то, что там личная вендетта, я даже не сомневаюсь. Это видно по ее глазам. Но вот для чего ты здесь – мне не ясно.

Пух ошарашенно посмотрел на меня. Сглотнул.

– Я…

– Да, ты – почему ты пошел со мной?

– Ну, ты мо-мой д-друг…

– Я тебе уже говорил, что мы с тобой не друзья. И никогда ими не будем.

– Мо-может, не-не время се-сейчас?! – попытался уйти от разговора Пух.

– Нет, как раз самое время.

– Но та-там же… – Толстяк показал на здание.

– Да, там я буду искать сестру. Но для начала хочу убедиться, что человек, который отправится туда со мной, не воткнет нож в спину. Только потому, что я чего-то там не знаю…

– Но-нож? С-сокол, да я…

– Говори! – прошипел я, схватив напарника за воротник.

– Я-я же-же говорил, что этот а-автобус… он-н….

– Какой, на хрен, автобус?! Он уже давно остался позади, а мы в мире, где тебя ничего не должно привлекать, так ведь?! Ничего родного, не так ли?!

Парень отвел глаза.

– С-сокол, я же-же тебе пра-правду с-сказал. И вообще, я ду-думал, что м-мы – на-напарники.

– Мы – напарники?! Не смешите мои тапочки! Знаешь что, напарничек, я вижу по твоим глазам, что ты мне чего-то недоговариваешь. И это что-то очень-очень серьезное. Поэтому давай договоримся так – я туда сейчас пойду один, а ты просто сидишь здесь и охраняешь вход, годится?!

– Но-но я ж-же без о-оружия.

– Вот и славно! Значит, никто тебя не украдет. Никому ты не будешь нужен. Просто запрись в машине!

– За-запереться?!

– Именно, – сказал я, выходя в туман. – А пока я хожу, подумай о том, что ты мне не рассказал. И в следующий раз – уж будь добр, расскажи. Ясно?!

– Д-да, – машинально ответил Пух.

Внезапно мне стало жалко толстяка. Тот весь покраснел и вцепился в руль так, будто его кто-то хотел отобрать. Но вида показывать не стал.

– Ладно, отдыхай, а я – наверх.

– А к-как ты на-найдешь квартиру?

– Похоже, она сама меня нашла, – ответил я.

– Это как?

Показал на ближайший подъезд, у которого лежал черный сверток. Размером как раз с человека – с трупом, не иначе.

Пух попытался остановить, чтобы я не ходил и все такое. Но я был слишком зол, чтобы слушать. Хлопнул дверцей и пошел к подъезду.

Я еще не знал, в какой ад мне суждено было попасть…

* * *

Трупа в свертке не было. Пусто, но при этом остались кровавые разводы, которые уже практически высохли. А еще смрад – из открытого мешка воняло так, что сразу захотелось блевать.

«То есть труп был, но куда-то делся? Перенесли или… сам ушел?»

Последняя мысль мне не нравилась, но исключать такой вариант нельзя – особенно после того, как мы все видели восставших из мертвых животных.

Справа от крыльца – сгоревшая мебель. Стол, стулья и даже диван. Видимо, из квартиры на втором этаже, окно которой разбито, а рамы почернели.

Полыхало, судя по всему, знатно – пострадал даже балкон на третьем этаже.

Снова поглядел на сверток, а потом – на окно. «Пожалуй, мне туда и надо», – подумал я, но при этом подсознание твердило, что именно туда, в сгоревшую квартиру, мог отправиться и тот, кто был в свертке. Оживший труп.

Не хотелось признавать очевидное, но уж лучше бы мою спину сейчас прикрывали Наташа и Пух, только я уже сжег мосты. Девушка занимается поисками Черепа, Пух выпускает пар в машине. Последнему точно нельзя показывать слабость – кем он будет считать меня после этого? Трусом, слюнтяем, который увидел черный мешок и запаниковал?!

«Хватит уже ссать! Вперед!» – приказал я сам себе.

Но сказать проще, чем сделать. Повесил за спину бесполезный лук и осмотрелся в поисках хоть чего-то, похожего на оружие, но так ничего и не приметил.

Кто-то или что-то забрало Катю. И наверняка так просто, без боя, не отдаст. Следовательно, надо сражаться, но чем?