Кромвель победоносно возвратился в Лондон, ведя за собой, как римский император, взятых в плен противников. Его наградили доходом в 4000 фунтов стерлингов в год и даровали дворец Хэмптон-Корт. Без сомнений, он был первым человеком государства.

Однако Кромвель вернулся в город, который сильно отличался от того, который он покинул в начале ирландской кампании. Первый «год свободы» после впечатляющих дней Государственного совета никак нельзя было назвать славным. «Охвостье парламента» не справилось с давлением коммерсантов. Оно учредило комиссии по правовой и церковной реформам, но ничего не сделало, чтобы воплотить решения комиссий в жизнь. Нередко слышались обвинения в фаворитизме и даже коррупции. Многие считали, что парламентарии заботятся только о собственном выживании.

Однако парламент принял несколько законов, изданных для всеобщего благосостояния; например, закон, объявляющий прелюбодеяние преступлением, караемым смертной казнью. Он не получил широкого применения. Казнили четырех женщин и ни одного мужчины. Во всех других отношениях парламентарии, казалось, погрузились в состояние, близкое к пассивности. Сообщалось, что в провинциях органы управления доведены до «жалкого существования».

А вот успехи Кромвеля были очевидны. Шотландия захвачена и контролируется одним из ключевых кромвелевских генералов Джорджем Монком, там на следующие одиннадцать лет введен военный режим. Кромвель заметил: «Я думаю, шотландцы повержены полностью». Ни один из английских королей никогда не завоевывал Шотландию. Ирландия находилась в таком же положении. После отъезда Кромвеля другой генерал, Эдмунд Ладлоу, практически завершил покорение страны. Акт о заселении Ирландии, принятый летом 1652 года, обрекал землевладельцев-католиков на полную или частичную конфискацию участков, а те, кто активно поддерживал Ирландское восстание, теоретически приговаривались к смертной казни. Кромвель совершил беспримерный подвиг установления господства над тремя королевствами.

Когда он возвратился после победы при Вустере, ему сказали, что в мирное время ждут от него великих дел не меньше, чем в военное. Согласно направленному ему письму, перед ним стояли задачи «облегчить положение задавленных бременем, освободить пленников из пут и помочь семьям бедняков с хлебом». Достичь этих похвальных целей Кромвель мог только с помощью «Охвостья парламента». Однако парламентарии, казалось, вовсе не собирались подчиняться его приказам с той же быстротой, как солдаты Армии нового образца. Те парламентарии, что состояли в Государственном совете, по-прежнему проявляли сознательность и добросовестность, но другие не так легко вдохновлялись кромвелевским рвением и его взглядом на происходящие события.

Кромвель настаивал на немедленном роспуске парламента, чтобы освободить дорогу новой законодательной власти, которая решит насущные проблемы до победного конца. Члены парламента увиливали и дискутировали, но в итоге согласились распустить свой созыв не позже ноября 1654 года, давая себе еще три года отсрочки. Армия к этому моменту совершенно разочаровалась в тех парламентариях, которые, похоже, стремились препятствовать и затягивать принятие необходимых законов. Более активные солдаты считали их приспособленцами и даже хуже, безразличными к делу «Божьего народа».

Действительно, «Охвостье» по существу было консервативным органом, а армия по своей природе стремилась к радикальным решениям. Конфликт между ними казался неизбежным. Однако сам Кромвель не был так уверен в этом курсе; он хотел благочестивого реформирования общества, но также чувствовал себя обязанным на этом этапе действовать конституционными методами. Он не желал устанавливать так называемого «правления мечом». Другая возможность тоже таила риски. При современном состоянии мнений общества существовала вероятность, что, несмотря на тщательную организацию новых выборов, может вернуться роялистское меньшинство. Этого допустить было нельзя.

Положение дел в Англии само по себе вызывало смятение. Последние войны нанесли большой ущерб торговле, результатом чего стал резкий подъем уровня безработицы. Группы нищих бродили по стране в количествах, невиданных с прошлого столетия. Сельских джентри и других землевладельцев разоряли различные налоги. Тем, кто поддерживал монархию, угрожала конфискация или продажа земель. Тюрьмы были переполнены должниками. В Церкви царила растерянность, радикальные сектанты и ортодоксальные верующие по-прежнему выдвигали обвинения и подавали жалобы. Епископат ликвидировали, но его место не заняла новая форма национального церковного управления. Говорили, что масса народа не могла найти священников, чтобы их окормляли. Многие совершенно безуспешно призывали законодательно упразднить обременительные налоги, упростить и усовершенствовать судебные процедуры, облегчить государственный долг и понизить стоимость жизни.

Однажды вечером осенью 1652 года Кромвель прогуливался по Сент-Джеймсскому парку с членом Государственного совета Балстроудом Уайтлоком. Кромвель спросил у своего спутника совета по поводу положения дел, заметив об «Охвостье парламента», что «мало надежд на то, что они добьются хорошего урегулирования, на самом деле таких надежд нет вообще». Уайтлок тогда ответил: «Мы сами признали их верховной властью».



Кромвель. А что, если какой-то человек примет на себя королевскую корону?

Уайтлок. Такое лекарство будет страшнее самой болезни.

Кромвель. Почему?

Уайтлок. Что касается лично вас, то титул короля не добавит преимуществ, потому что вы уже имеете полноту королевской власти надо всем, включая милицию, и вы генерал.



Кромвель продолжил размышлять, по крайней мере согласно записи в дневнике Уайтлока, что «королевская власть настолько велика и сильна», что «наделенный ею может в значительной мере защитить себя»; она была бы особенно полезна для обуздания «наглости и сумасбродств тех, кого современные власти контролировать не в состоянии». Возможно, этот разговор возник в воспоминаниях Уайтлока при оценке прошедших событий, но его смысл подтверждает замечание Кромвеля на состоявшемся ранее собрании офицеров и парламентариев, что «какое-то монархическое правление было бы весьма эффективно, если бы его можно было ввести без угрозы для свобод народа». Кромвель верил, что военные победы даровал ему Господь. Почему же теперь его судьба должна находиться в руках «Охвостья»? Он мог бы терпеливо дожидаться знамения Божия, но честолюбивые замыслы и ощущение собственной миссии (то и другое работало в паре) вскоре повлекут его вперед.

Армия уже представила в парламент петицию, в которой предлагалось заменить злодеев на властных позициях «людьми веры, которые боятся Бога и ненавидят корысть». Это было классическое вступление, основанное на стихе 18:21 Исхода. Далее перечислялось много необходимых реформ, которые следовало произвести «безотлагательно и эффективно». Члены «Охвостья» обещали принять это дело «к рассмотрению».

Кромвель старался служить связующим звеном между офицерами и парламентариями, хотя и считал, что члены «Охвостья» в основном руководствуются гордыней и своекорыстием. Он говорил товарищам, что его действиями руководят соображения, от которых «волосы на голове встают дыбом». Обычно он уходил в себя, погружался в самоанализ, прежде чем переходить к стремительным и решительным шагам.

Первую неделю 1653 года офицеры Армии нового образца посвятили молитве и посту, ища совета у Бога. С того времени члены парламента боялись какого-то военного вмешательства. Ходили разговоры, что парламент готовит закон для новых выборов силами своих членов, который разрушит надежды армии на благочестивые преобразования; также говорили, что парламент собирается сместить Кромвеля с поста главнокомандующего.

20 апреля Кромвель вошел в палату общин, одетый во все черное, и занял свое место. У дверей палаты и в холле он оставил группу мушкетеров. Он снял шляпу и поднялся. Сначала Кромвель похвалил палату общин за прежние усилия в работе над реформами, а потом стал упрекать за последующие проволочки и глупости. Он вышел в середину зала и указал на отдельных членов как на «распутников», «пьяниц» и «обманщиков». Он несколько раз повторил, что «это вы вынудили меня так поступить, потому что я денно и нощно молил Господа лучше лишить меня жизни, чем ставить на это дело». Он говорил, по словам одного свидетеля, «с такой страстью и возбуждением, будто был не в себе». Он кричал и топал ногами.

В заключение Кромвель крикнул: «Вы не парламент! Я положу конец вашему собранию». Затем он позвал мушкетеров и, указав на лежащий на столе парламентский скипетр, сказал: «Что нам делать с этой безделушкой? Уберите ее». Позже он говорил, что не планировал, не продумывал заранее своего вмешательства, что «его охватили чувства и он вовсе не советовался с плотью и кровью». Наверное, это слишком удобное объяснение, чтобы быть правдой. Он разогнал парламент, который, в той или иной форме, продержался почти девятнадцать лет с перерывами. «Долгий парламент», последней частью которого было «Охвостье», стал свидетелем попытки Карла I схватить пять его членов, а затем всего хода гражданских войн; он видел, как часть его членов «вычистили» и увезли. Это был не собственно крах, а крах того краха. «Долгий парламент» закончил бесчестьем, его не хотели, и о нем не скорбели. Впоследствии Кромвель заметил, что из-за его разгона не тявкнула даже собака. На следующий день на дверь палаты общин повесили объявление: «Дом сдается, не меблирован».

32. Страх

Самый яркий образ той эпохи после пресечения династии Тюдоров – общество без божественной поддержки. В первые десятилетия XVII века якобитская трагедия, как мы видели, допускала мир без Бога, в котором мужчины и женщины боролись за выживание. Гражданские волнения 1640-х годов придали картине хаоса дополнительную остроту. Из этого страха и чувства надвигающейся опасности выросла книга, которую называют единственным шедевром политической философии на английском языке.

Томас Гоббс не выказывал признаков выдающихся способностей. Получив традиционное гуманитарное образование в Оксфорде, он стал наставником и компаньоном Уильяма Кавендиша, второго сына 1-го графа Девоншира. С этим джентльменом Гоббс совершил практически обязательное путешествие по Европе. Во время следующего путешествия в Женеву он пережил откровение. Ему случилось открыть экземпляр «Начал геометрии» Евклида, и его сразу поразило, каким образом греческий математик приходит к выводам через определения и аксиомы: именно метод дедукции, а не содержание книги вдохновило Гоббса. В этом духе он стал размышлять над природой человеческого общества.

В конце 1640-х годов Томас Гоббс начал свой трактат «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского». Труд в итоге вышел из печати в 1651 году. Таким образом, он начал работу во время беспорядочной гражданской войны, продолжал писать в период суда и казни короля, а завершал, когда политическому эксперименту с «Охвостьем парламента» бросали вызов различные религиозные течения и интересы. Где искать уверенность или безопасность? Сам Гоббс по натуре был робким и боязливым. В возрасте восьмидесяти четырех лет он писал: «Мы родились близнецами – я и страх».

Итак, «Левиафан» появился из самих обстоятельств эпохи или того, что Гоббс называл «бунтарским ревом потревоженной нации». Он не читал других политических и философских мнений. Гоббс считал, что «на свете не может быть ничего настолько абсурдного, что есть в книгах философов». Он следовал собственной четкой линии мысли по логическим цепочкам. Обычно он взвешивал и размышлял, потом набрасывал фразы и выводы, к которым приходил. Одна аксиома вела к другой, затем к следующей, и так они неотвратимо приводили его к собственному пониманию мира.

Четкость цели и точный метод позволили Гоббсу пройти сквозь все политические повороты того периода. Именно его всеобъемлющий скептицизм помогал постигать религиозные банальности и ложные обобщения, трюизмы и солецизмы, которые всегда сопровождают рассуждения о политике. Он развивал только главные законы, поддающиеся ясному определению и вескому доказательству. Гоббс утверждал, что «для умных людей слова – это игральные фишки, они ими считают, а для дураков слова – сами деньги».

Итак, Гоббс приступил к изложению своей теории. Не имея закона и защиты, люди враждуют друг с другом в «постоянном соперничестве за славу, богатство и власть». Побуждением к действиям и конфликтам становится «вечная и не дающая покоя жажда власти». Сила одного человека более или менее равна силе другого человека, что ведет к вековечной войне всех против всех. Когда крайне затруднительная ситуация осознается, можно найти выход посреди вражды. Страх смерти стимулирует благоразумие и стремление к самосохранению: законы мышления могут, таким образом, применяться при поисках мира, при желании жить, а не умирать. Люди могут заключить своего рода договор, когда «каждый человек довольствуется такой степенью свободы по отношению к другим людям, какую готов позволить им в отношении себя». Каждый соглашается, что не будет делать того другим, чего не хочет, чтобы делали ему.

Инстинкт самосохранения, таким образом, становится ключевым элементом метафизики Гоббса, поскольку «человека, который заглядывает слишком далеко вперед в заботе о будущем, постоянно гложет страх смерти, обнищания или другой беды – он не знает отдыха от своей тревоги, разве что во сне». Это основа его теории государства.

Договор между людьми есть начало здравого смысла. Как его поддерживать? Это невозможно возложить на самих людей. Такую функцию следует передать «установленной над ними общей власти, которая при помощи закона и силы способна заставить его выполнять». Должна быть сила, способная контролировать постоянное исполнение общественного договора. Высшая власть требует высшей силы и, как формулирует Гоббс, «договоренностей без меча, а на словах». Чтобы избавиться от страха и трепета, людям, таким образом, нужно договориться между собой о создании системы такого властного контроля, которая не допустит ни отклонений, ни разночтений, ни беспорядков, ни причин для беспорядков. Они передают собственную осторожность и благоразумие этому новому образованию, этому живому абсолюту, которого Гоббс называет «великим Левиафаном». Акт наделения полномочиями есть взаимный отказ от естественных прав каждого человека, чтобы создать суверенную власть, которая будет руководить людьми и защищать их.

Левиафан введет государственную религию, исключая, соответственно, противоречия, которые Гоббс наблюдал повсюду. Не будет таких понятий, как свобода совести, которая просто порождает беспорядок, а в случае Англии и кровопролитие. Справедливость и истина должны определяться гражданской властью, а не личным выбором. Справедливость – это то, чего требует закон.

Не имеет значения, кто представляет всесильную власть – король, победивший завоеватель или магистрат. Важно только, что она существует и имеет полномочия действовать и желать вместо того, чтобы действовал и желал каждый отдельный человек. Только таким образом можно поддерживать надлежащий порядок. Именно поэтому одни критики обвиняли Гоббса в согласии с доктриной божественного права королей, а другие критиковали за поддержку содружества Кромвеля.

В предисловии к переводу своего трактата на латинский язык он написал, что «этот великий Левиафан, которого называют Государством, дело рук человеческих. Это искусственный человек, созданный для защиты и спасения настоящего человека, просто более грандиозный и мощный». Гоббс считал, что раскрыл истинные императивы гражданского общества. Он был также убежден, что писал на благо человечества, и в последней фразе своего труда иронически заметил, что «истина, не имеющая отношения к выгоде или удовольствию отдельного человека, приветствуется всеми людьми».

«Левиафан» стал сенсацией своего времени. Говорят, что эта книга породила вселенский ужас. Палата общин намеревалась предать ее огню, а один епископ предлагал отправить на костер самого Гоббса. Книга настолько последовательна, так убедительна в своей логике, так доступна в доказательствах, что было сложно возражать, не прибегая к политическим разглагольствованиям и лицемерию, которые Гоббс уже раскритиковал.

Тем не менее его осудили как атеиста и материалиста. Понятно, что он не слишком верил в человеческую натуру и описывал сердце человека как «слабое и сбитое с толку… с неискренними, лживыми, фальшивыми и ошибочными догмами». Он утверждал, что «ценность, или СТОИМОСТЬ, человека, как и всех других вещей, – это его цена; то есть она составляет ровно столько, сколько заплатят за использование его силы». Он добавил, что «подчиняться – значит уважать, потому что никто не подчиняется тем, кто, с их точки зрения, не имеет силы помочь или нанести вред». Его четкость мышления порой ужасна, ему присуща жестокость настоящего моралиста, и «Левиафана» следует считать одним из наиболее значимых высказываний английского XVII века.

33. Исцеление и умиротворение

Фактически Кромвель совершил вторую революцию. Теперь силой оружия он стал бесспорным главой государства и единственным источником власти. Армейские офицеры завершили переворот панегириком: «С этими мыслями в критической ситуации мы смиренно склоняемся к ногам вашего превосходительства». Пресвитеры Ньюкасл-апон-Тайн принесли свои «покорнейшие приветствия его благочестивой мудрости». Однако Кромвель не намеревался и не хотел становится диктатором, его по-прежнему заботила конституционная законность своего исключительного положения.

Он назначил реформированный Государственный совет с собой в качестве особого участника, однако тринадцать остальных членов совета оказались в затруднительном положении. Им требовалось, не имея прецедента, создать конституцию из ничего. Часть армии желала правления самого Государственного совета с вероятным содействием ему тщательно подобранного парламента; другие настаивали на всеобщем избирательном праве для мужчин; а третьи требовали создать Совет праведных мудрецов по примеру еврейского Синедриона.

Восемь дней Кромвель провел в дискуссиях со своими советниками, и в результате родилась совершенно новая форма парламента. Было решено, что члены новой ассамблеи будут или назначаться различными индепендентскими конгрегациями, или выдвигаться армией и выдающимися личностями; избранные должны были быть «известными лицами, честными и богобоязненными людьми». Один из выбранных в законодательное собрание благочестивых людей был Исаак Прейзгод Бербоун (Хвали-Бога Кожа-да-кости), торговец кожами и проповедник из Лондона, который на своем складе на Флит-стрит объявил о предстоящем пришествии Иисуса Христа. Его яркое имя и характер привели к тому, что этот назначенный парламент стали называть «парламентом Бербоуна». В нем состояло 144 человека, поэтому он также получил название «Малый парламент»: он действительно по сей день остается самым малочисленным парламентом из всех когда-либо заседавших в Вестминстере.

Однако было бы несправедливо делать вывод, что все его члены были зилотами: подавляющее большинство составляли люди, принадлежавшие к высшим классам общества, в их число входили виконт и барон, несколько баронетов и рыцарей, а также ректор Итона и директор школы при соборе Святого Павла. Неудивительно, что в дискуссиях доминировали радикальные элементы: те, кто больше всех горел, воодушевлял остальных. Никто не хотел прослыть равнодушным или вялым. Во вступительном обращении к ним Кромвель отметил: «Мы находимся в преддверии», а «вы – на острие обещаний и пророчеств». Предполагалось, что этот парламент отметит собой начало новой эры.

Члены нового собрания были усердны и деятельны, но, возможно, недостаточно мудры, чтобы предвидеть последствия своих решений. Они, например, решили упразднить Канцлерский суд и радикально упростить судебную систему; некоторые требовали по сути аннулировать общее право и заменить его законом Моисея. Они ставили на голосование отмену церковной десятины, что могло в итоге привести к отделению Церкви от государства и нарушению всех прав собственности.

Тревога и опасения нации скоро стали очевидны, и Кромвель понял, что пришло время заканчивать эксперимент, который продолжался ровно пять месяцев. Говорят, будто он сказал, что дураки теперь ему мешают больше, чем ранее – негодяи. «Парламент святых» перестарался. Кромвель вынес урок, что невозможно создать инструменты власти по собственному желанию: не имея под собой твердого основания, законодатели бросались из стороны в сторону. В декабре более консервативных и умеренных парламентариев убедили предпринять упреждающий переворот, проголосовав на ранней утренней сессии за сложение полномочий; радикалы в тот момент находились на молитвенном собрании. Спикер поднял жезл и повел всех проголосовавших процессией к Уайтхоллу, где Кромвель ждал парламентариев, чтобы поприветствовать. Позже он заявлял, что удивился их приходу, но верится с трудом.

Несколько особо богобоязненных человек оставалось в зале заседаний. Один армейский офицер вошел и осведомился, чем они тут занимаются.

– Ищем Господа.

– В таком случае вы можете идти в любое другое место, ибо я точно знаю, что здесь Господь не появлялся уже двенадцать лет.

Роспуск «Малого парламента» с огромным облегчением встретили все, чьему образу жизни он угрожал. Праздновали юристы, и, по словам одного проповедника индепендентов, «большинство людей по поводу роспуска воспользовались случаем поорать».

И повод действительно был. Говорили, что, положив конец «парламенту Бербоуна», Кромвель снял корону с Христа и возложил ее на собственную голову. Его армейский товарищ генерал Джон Ламберт составил так называемое «Орудие управления», согласно которому Кромвель получал власть как лорд-протектор Британской республики. Это «Орудие» стало первой, и последней, письменной конституцией Англии. Однако предложенная в конституции система сдержек и противовесов, включая Совет, не рассеивала впечатления, что Кромвель теперь де-факто стал единоличным властителем. Кларендон отметил, что «этот удивительный человек, не имея никакой другой причины, кроме того, что он так решил… возвел себя на трон трех королевств, не назвавшись королем, но забрав больше власти и возможностей, чем когда-либо имел или требовал любой король».

16 декабря 1653 года Оливер Кромвель встал возле кресла правителя в зале Вестминстера. На нем был костюм из черного бархата и ботфорты, на шляпе поблескивала золотая лента. Он взглянул вверх и поднял правую руку, давая клятву соблюдать все статьи новой конституции; затем Джон Ламберт преклонил колено и подал ему вложенный в ножны государственный меч как символ мирного правления. При объявлении действий государственной власти его теперь величали «Оливариус Протектор», как «Каролус Рекс». Его проход по улицам сопровождали солдаты. Кромвель настоял, чтобы серию из девяти полотен Андреа Мантенья «Триумфы Цезаря» не продавали, а оставили в его апартаментах в Хэмптон-Корте. Ритуалы его двора, как, например, прием послов, напоминали церемониалы Карла I. Его сына Генриха Кромвеля во время увеселений на Спринг-Гарденсе приветствовали криками «Дорогу принцу!». Люси Хатчинсон писала, что для семьи Кромвеля имитировать королевское поведение было так же нелепо, как рядить обезьян в пурпур.

Многие бывшие сторонники теперь ругали Кромвеля за предательство дела благочестивой Реформации. Его обвиняли в том, что он из тщеславия пожертвовал общественным благом, и осуждали как «коварного клятвопреступного негодяя». Его поносили библейскими оскорблениями «старый дракон», «малый рог», «антихрист» и «презренный» из Книги пророка Даниила (11:21). С кафедры, установленной у Блэкфрайерс, проповедник Кристофер Фик заявил, что «он обманул народ Господа», и добавил: «Ему недолго царствовать, он кончит хуже, чем последний протектор Англии, этот горбатый тиран Ричард. Пойдите, передайте ему мои слова». Фика доставили в Совет и посадили в тюрьму. Комендант замка Честер полковник Роберт Дакенфилд выразился несколько деликатнее, написав Кромвелю: «Надеюсь, что корни древа и само дерево благочестия живы в душе вашей светлости, хотя листья его из-за массы искушений и лести, как мне кажется, заметно увяли в последнее время».

В известном смысле революция завершилась – со всеми попытками радикальных реформ при ее окончании. Кромвель начал правление покоя, при котором состоятельные люди могли чувствовать себя в безопасности; в сущности, он установил республику джентри. Нельзя сказать, что новое управление встретили с большим энтузиазмом, тем не менее для многих это, должно быть, стало облегчением после беспорядка последних лет. Были и те, кому все равно.

В первые восемь месяцев у власти лорд-протектор и Совет в отсутствие парламента приняли более восьмидесяти указов. Шотландия и Ирландия стали составными частями единого содружества. Канцлерский суд был реформирован. Дуэли запретили, петушиные бои пресекли, скачки прекратили на неопределенный срок. Публичное пьянство и богохульство стали наказывать штрафами или поркой. В Лондоне разрешили работу более 200 наемных экипажей. Почтовую службу преобразовали, а тюрьмы и крупные дороги общественного пользования усовершенствовали. Реорганизовали государственное казначейство. Это была администрация с весьма практическим подходом к делу.

Не менее прагматично Кромвель и Совет действовали и в международных делах. Европейские державы были уступчивы, вероятно опасаясь возрождающегося английского военного флота, который не так давно был вызван к бою и разгромлен голландцами. С протестантскими государствами был заключен мир, в том числе со Швецией и Данией. Испания и Франция соперничали друг с другом за расположение протектората, в этом уравнении Кромвель склонялся к французской стороне: он хотел исключить влияние Карла II на французский двор.

Кромвель также стремился к равновесию в делах Церкви. Весной 1654 года вышел ордонанс об учреждении комиссии «трайеров» для проверки годности и квалификации предполагаемых церковных служителей. Летом того же года в каждое графство назначили уполномоченных «эжекторов» для удаления пресвитеров, виновных в невежестве, некомпетентности или постыдном поведении. Кромвель поддерживал религиозную свободу всех, за исключением сторонников папы римского и епископов. Теоретически к англиканам относились не лучше, чем к католикам, но на практике их молчаливо принимали.

Руководствуясь политикой милостивого игнорирования, Кромвель создал смешанную Церковь, состоящую из пресвитериан, индепендентов и баптистов. Доктрина значила для него меньше, чем дух: догма не заботила его, пока он мог создать сообщество, в котором был, как он выражался, «корень». Это сообщество описывали не столько как государственную Церковь, сколько как союз христианских течений. Некоторые из наиболее убежденных англикан уехали в изгнание, как они говорили, «ожидая нужного момента», когда Карл II сможет заявить свои претензии на престол. Однако многие вообще отошли от церковной жизни. В дневниковой записи от 11 мая 1654 года Джон Ивлин заметил: «Женщины начинают краситься. Раньше это считалось постыдным занятием, к нему прибегали только проститутки».

Небольшие группы роялистов часто собирались в определенных тавернах Лондона и провинциальных городов, где обсуждали заговоры против протектората. Однако там, где есть тайные организации, должны быть также осведомители и провокаторы. В феврале 1654 года в Лондоне в таверне «Корабль» на Олд-Бейли арестовали одиннадцать человек. В процессе следствия выяснилось, что влиятельная группа роялистов готовилась спровоцировать народное восстание. Организация называлась Общество запечатанного узла. Король в изгнании поддерживал постоянную тайную переписку со своими сторонниками и был особенно заинтересован в заговоре с целью убийства Кромвеля. Протектора должны были застрелить, когда он воскресным утром направится из Уайтхолла в Хэмптон-Корт.

Однако Кромвель создал очень эффективную секретную службу под командованием государственного секретаря Джона Тёрло, и детали заговора стали известны практически сразу, как только они были сформулированы. Получив предупреждение от шефа секретной службы, Кромвель в то утро отправился в Хэмптон-Корт по реке и избежал покушения. Вскоре после провала заговора власти провели облавы в тавернах и частных домах Лондона. В ходе этой операции арестовали 500 человек. Двух руководителей казнили, а остальных отправили в ссылку на Барбадос. Старого католического священника тоже схватили и казнили.

Однако преследования не отпугнули других заговорщиков, которые вскоре опять попытались организовать восстание. Кромвелю представили копию письма нового короля, в котором Карл советует своим приверженцам «обсудить с теми, кому вы осмелитесь довериться, и, если вы готовы, назначить время…». Теперь Кромвель всегда носил с собой оружие. Через несколько месяцев в результате несчастного случая во время верховой езды пистолет в кармане выстрелил, и рана уложила протектора в постель на три недели.

Теперь, в соответствии с «Орудием управления», наступило время для созыва парламента. 4 сентября 1654 года в Расписной палате Вестминстера Кромвель обратился к новому собранию. Он сидел в государственном кресле, члены ассамблеи – на скамьях вдоль стен. «Джентльмены, – говорил он им, – вы собрались здесь по случаю самого великого события в истории Англии». Три часа Кромвель говорил о различных проявлениях Божьего Провидения, его речь перетекала от мессианского воодушевления к толкованиям выдержек из Священного Писания. Это он созвал парламент, но его «призыв исходил от Бога». Он таким образом подтверждал вновь – но на собственный лад – божественное право королей. Он был над парламентом. Однако пришел к ним сегодня не как господин, а как слуга, такой же, как все. Пришло время для «исцеления и умиротворения».

Однако новый парламент был не то чтобы покладист. Несколько дней парламентарии вели дискуссии и так и не пришли к решению, следует ли им поддержать протекторат. 12 сентября перед ними закрыли двери зала заседаний и пригласили снова собраться в Расписной палате, где к ним желает обратиться протектор. Кромвель осудил парламентариев за пренебрежение к государственным интересам, которые они «так мало ценят и так сильно не уважают», и объявил, что не позволит продолжать заседания, пока они не примут присягу «установленной форме правления». Все члены парламента должны были согласиться с условием, что «избранные члены не будут иметь права изменять форму правления, которая теперь представлена одним человеком и парламентом». «Извините, – сказал он, – извините еще раз, и я мог бы извиняться до самой смерти за то, что появились основания для такого шага. Однако основания есть…»

Некоторые члены парламента выразили протест и отказались подписывать документ, но большинство либо согласилось, либо по крайней мере подчинилось. Кромвель по-прежнему не пытался руководить дебатами, однако его все больше раздражал характер парламентских дискуссий. Сообщалось, что он говорил в тот период: «Лучше бы я пас овец, чем имел дело с управлением людьми». Овцы, по крайней мере, подчиняются. Парламентарии решили ограничить власть протектора до права вето; они также постановили, что их решения выше по значению, чем постановления Государственного совета. Другими словами, они считали, что парламент должен по-прежнему оставаться верховной властью государства. Кромвель так не думал. Изо дня в день они обсуждали каждую статью «Орудия управления» с явным желанием заменить его на собственную конституцию. 3 января 1655 года они проголосовали за подтверждение ограничений веротерпимости; через два дня решили урезать денежное довольствие в армии, тем самым ударив по основному электорату Кромвеля. 20 января они начали обсуждать создание милиции, подконтрольной парламенту.

Два дня спустя Кромвель сказал «хватит». Он резко раскритиковал их за зря потраченное время на ничтожные и ненужные разговоры, когда им следовало рассматривать практические меры общего преобразования страны. Он говорил: «Я не знаю, чем вы занимались. Я не знаю, были ли вы живы или уже отдали Богу душу». Он счел, что для благоденствия государства и общего блага народа нельзя позволить им продолжать свою деятельность; и поэтому – прощайте. Первый парламент Протектората был распущен. Однако одна важная проблема осталась без внимания. А может ли вообще представительный парламент сосуществовать с формой правления, которая главным образом была военной диктатурой?

Кромвель и Государственный совет снова правили без вмешательства со стороны, однако ценой власти стала вечная бдительность. Распуская парламент, Кромвель предупредил, что «партия кавалеров планировала заговор и готовилась опять погрузить страну в кровавый хаос» совместно с «людьми, которых называют левеллерами». Сторонники роялистов из Общества запечатанного узла действительно выжили, несмотря на депортации и казни, и, похоже, вступили в нежелательный союз с радикальными республиканцами, которые разделяли их заинтересованность в отстранении Кромвеля от власти. Для приверженцев идеи равенства Кромвель был значительно хуже Карла: он использовал их, потом предал и сделал себя деспотом. Однако роялисты не могли договориться даже между собой. В 1654 году они планировали шесть разных региональных заговоров, но только в юго-западной части Англии восстание состоялось, да и то было непродолжительным и плохо организованным. Шеф шпионов Тёрло хорошо сделал свою работу.



Кромвель обдумывал возможную дружбу или альянс с Испанией, несмотря на тот факт, что как католическая держава она, конечно, была мерзким чудищем. Он сказал испанскому послу, что альянс возможен при условии, что англичане получат свободу вероисповедания в испанских доминионах и беспошлинную торговлю между Англией и Вест-Индией. Посол ответил, что это все равно что «просить себе оба глаза моего господина».

В отсутствие соглашения Кромвель считал возможным проверить испанскую мощь в спорном районе Вест-Индии. Он убедил себя, что такие действия суть часть крестового похода против католицизма, и полагал, что война не распространится в Европу. Он ошибался или был введен в заблуждение и в том, и другом отношении. В конце 1654 года адмирал Уильям Пенн и генерал Роберт Венейблс отплыли на Барбадос с приказом «извлечь выгоду в испанской части Вест-Индии». Весной следующего года они довольно благополучно добрались до места, но результаты экспедиции нельзя назвать успешными.

Английские силы направились к острову Эспаньола, чтобы подчинить город Санто-Доминго и захватить его богатства. Солдаты четыре дня продвигались по пересеченной местности под палящим солнцем, имея с собой мало питьевой воды. По всей видимости, это были неопытные люди, не имевшие ни малейшего представления об условиях, с которыми столкнутся. Обессиленные и деморализованные, они стали легкой добычей для испанцев, верховых и скотоводов, которые внезапно атаковали их из засады. Остальным участникам экспедиции, по-прежнему под командованием Венейблса, удалось отплыть на Ямайку, где они смогли оккупировать остров. Однако тогда это казалось слабым утешением, к тому же появился дополнительный риск, что Испания может теперь объявить старому врагу полноценную войну.

Известие о провале захвата Санто-Доминго Кромвель получил в конце июля. Он на весь день закрылся в своей комнате. Протектор рассчитывал взять под контроль торговые и серебряные маршруты испанцев, но ему крепко дали по рукам. Раньше новая республика еще не знала военных поражений. Он видел себя защитником интересов протестантов, однако десница Божия, похоже, была против него. Кромвель говорил тем, кто изначально ставил под сомнение разумность этой экспедиции: «Господь привел нас туда, где мы есть, думая о работе, которую мы можем сделать в мире, а не только дома». Однако Бог не благословил эту его работу в мире, что заставило Кромвеля горько задуматься о своем правлении и породило страхи и сомнения, которые будут сопровождать последние годы его Протектората. В чем он провинился? А может, это сам английский народ вызвал гнев Божий?

И никак не может быть случайностью, что вскоре после катастрофы в Вест-Индии в Англии ввели систему благочестивого управления. Страну разделили на одиннадцать округов, или групп графств; во главе каждого округа поставили генерал-майора строгих пуританских убеждений. Военные командиры, находящиеся на этой должности, получили инструкции поднять налоги и возродить местную милицию, контролировать поведение духовенства и учителей, арестовывать подозрительных личностей и предотвращать дальнейшие восстания роялистов. Они содержались за счет специального налога, наложенного только на роялистов. Этот налог называли «десятинным сбором», взимая одну десятую доходов малигнантов с земли: их заставили безропотно подчиниться этой несправедливости. Газеты и периодические издания запретили, и никакую информацию нельзя было опубликовать без разрешения Джона Тёрло.

Кромвель попытался произвести исправление нравов, которого совершенно очевидно не смог добиться последний парламент. Генерал-майорам полагалось «поощрять и поддерживать благочестие и добродетель», и в результате увеселения народа были в значительной степени пресечены. Полковник Прайд, который возглавлял чистку парламента семь лет назад, провел облаву в лондонском Бенксайде, где развлекались травлей медведей. Он самолично убил всех медведей, а потом приказал своим солдатам свернуть шеи боевым петухам в других районах Лондона. По всей стране закрывались питейные дома, запрещались театральные представления, а также другие «празднества и праздники».

Один из генерал-майоров, Уильям Боутлер, доложил Тёрло, что он посадил в тюрьму «пьяниц» и других, «подозреваемых в грабежах на больших дорогах». Обвиняемых в незаконном пивоварении и содержании «непристойных домов» тоже отправляли под арест. Тех, кто праздно шатался в воскресенье, могли посадить в колодки или в клетку; имевших «половые сношения» вне брака мужчин и женщин могли отправить в исправительный дом; на сквернословящих и богохульствующих накладывали крупные штрафы.

Народные нравы эти меры улучшили, однако народные симпатии режим Кромвеля потерял. Люди не хотели, чтобы ими управляли, чтобы их исправляли военные чиновники со штатной командой тайных агентов и доносчиков. Джентри считали некоторых генерал-майоров выскочками низкого происхождения, и тех, кто были главами своих графств по праву рождения, не радовала потеря власти. Страну невозможно привести к процветанию при помощи диктата и государственных надзирателей. Военный опыт генерал-майоров, со всей кавалерийской ратью, стоящей у них за спиной, также способствовал нарастанию ненависти к регулярной армии.

Этот эксперимент не продлился долго: генерал-майоров направили в графства осенью 1655 года, а весной следующего года отозвали обратно в Вестминстер для консультаций. Большая война с Испанией казалась все более вероятной, и срочно требовались новые источники дохода. Судя по всему, генерал-майоры убедили сопротивлявшегося Кромвеля созвать парламент, а не вводить дополнительное налогообложение собственным декретом. Таким образом, они сами себе устроили отставку. Было понятно, что представители народа, по какой бы системе их ни избирали, не станут терпеть продолжения «благочестивого управления».



После нападения Пенна и Венейблса на испанские колонии в Карибском бассейне Испания объявила Англии войну. Это было естественное и практически неизбежное следствие тех событий. Вест-индская авантюра создала в Европе щекотливую ситуацию с крайне опасными вариантами развития. Однако Испания и Франция давно враждовали, и Кромвель теперь склонился на сторону молодого Людовика XIV.

Осенью 1655 года с Францией было подписано торговое соглашение, в котором содержались и секретные статьи относительно изгнания Карла II с французской территории. На самом деле английский король уже уехал в Спа и Ахен. Карл тогда сразу подготовил соглашение с Испанией, позволявшее ему жить в Испанских Нидерландах (теперь это Бельгия и часть Северной Франции). Он пообещал, что после вступления на престол вернет испанцам Ямайку. Карл пребывал в унынии, постоянно нуждался в деньгах, его окружали недовольные придворные. В отсутствие реальных перспектив на возвращение трона ничто не могло облегчить его депрессии.

Кромвель тоже находился не в лучшем состоянии. Провал экспедиции в Вест-Индию и начало войны с Испанией вызвали у него болезнь, которую французский посланник описал как «желчную колику, которая время от времени вызывает сильные головные боли». Он добавил, что «тоска часто терзает его сильнее, чем то и другое, потому что его душа пока не приучена терпеть позор». Кромвель выжил, но стал еще яснее осознавать, до какой степени содружество зависит от его присутствия. Кто другой в состоянии защитить единство и устойчивость государства? Возраст и тревоги уже давали себя знать; рука тряслась, когда он держал шляпу. «Постоянно учись быть непорочным, – говорил он сыну Генриху. – Моли Бога, чтобы Он даровал тебе чистое прямодушное сердце».

Кромвель с советниками полностью погрузились в составление планов нового парламента и подготовку к войне. Венецианский посол заметил, что «они так сильно заняты, что только успевай поворачиваться, а протектор не имеет и минуты, чтобы подумать о собственных делах». Кромвель не ждал от парламента ничего хорошего. Возможно, он понимал, что далекая от «исцеления и умиротворения» деятельность генерал-майоров возбудила новое недовольство. Он опасался, что объединенная оппозиция республиканцев и скрытых сторонников королевской власти может получить большинство. Впоследствии Кромвель объяснял: «То было против моих убеждений, но я не мог обрести спокойствие, пока не довел дело до конца».

Ход выборной кампании требовал больших усилий. Тёрло писал Генриху Кромвелю, что «за попадание в парламент соперничают больше, чем обычно». Раздавались призывы против представителей военного режима: «Нет воякам! Нет сборщикам десятины!» То был дополнительный знак, что страна недовольна и неспокойна. Однако Государственный совет принял свои меры: он исключил из состава парламента около ста избранных членов за «безнравственность» и «преступность», явив дополнительный пример применения грубой военной силы. Это вызвало большое возмущение. Разве можно называть такой парламент избранным свободно?

17 сентября 1656 года Кромвель открыл заседания нового парламента предупреждением об ополчившихся на страну силах. Англия ведет войну против Испании, а испанский король даже в этот момент готовится помогать Карлу Стюарту осуществить вторжение из Фландрии. «Почему ж, в самом деле, – говорил он с присущим ему эмоциональным построением фразы, – испанец ваш большой враг? Но он – враг. Это враг природный, и он от природы таков». А что касается внутреннего врага, то левеллеры и кавалеры замышляют захватить морской порт, чтоб королю с войсками было куда пристать.

В ходе долгой и путаной речи Кромвель защищал генерал-майоров, ибо они подавляли порок и утверждали истинную веру. И разве не справедливо заставить роялистов платить налог на их содержание? «Если все делать только по закону, то стране могут перерезать глотку, пока мы будем собирать людей, чтобы обсудить и утвердить закон». Кромвель и прежде говорил, что правительство следует оценивать по тем его делам, что полезны для народа, а не по тем, которые нравятся народу. По своей природе он был сторонником авторитарной власти.

В день открытия парламента три заговорщика собрались, чтобы убить Кромвеля при входе в здание, – левеллеры, желающие вернуться к прежней форме пуританской республики. Они арендовали дом, стоящий у восточного входа в Вестминстерское аббатство, и планировали застрелить протектора, когда он выйдет оттуда, направляясь в Расписную палату. Однако, оказавшись на виду у толпы, они оробели и разбежались. Это была только первая попытка из тех, что предпримет лидер группы Майлз Синдеркомб. Кромвель между тем относился к таким угрозам как к «мелким пустяковым вещам». Вскоре пришло известие, которое могло порадовать и парламент, и страну. В начале октября Тёрло объявил парламенту, что адмирал Блейк захватил несколько испанских кораблей с серебром на пути в Кадис. Это можно было рассматривать как знак, что Господь не отвернулся от Англии. Парламент назначил день для всеобщего благодарения.

В это время в Англию прибыл новый венецианский посол Джованни Сагредо. Он писал, что встретил «не элегантных кавалеров, а кавалеристов и пехотинцев; вместо музыки и балетов у них звуки труб и барабанный бой; они говорят не о любви, а о делах Марса… никаких мушек на лице, только мушкеты на плечах; они не отказываются от сна ради развлечений, но их суровые правители и вовсе не дают спокойно уснуть своим противникам. Одним словом, тут кругом презрение, подозрения и мрачные, грозные лица…».

Парламент, кроме государственных дел, постоянно занимался личными обращениями и законопроектами по частным вопросам. Один из парламентариев сетовал, что «одно дело теснит другое». Казалось, что, как и предыдущий парламент, он не сделает ничего существенного. Однако религиозное рвение членов парламента проявилось в полной мере, когда на рассмотрение поставили дело Джеймса Нейлора. Он был квакером, чьи проповеди пробуждали в его последователях апокалиптические устремления. Его называли «надеждой Израиля» и «Агнцем Божиим». Летом того года ему устроили вход в Бристоль, подобный входу Христа в Иерусалим: две женщины вели под уздцы его лошадь, а другие кричали: «Осанна, осанна, осанна, Господь Бог Израилев». Нейлора арестовали и предали суду парламента. На допросе он сказал: «Я послан как знамение, чтобы собрать наш народ».

После появления Нейлора девять дней шли дебаты, на которых решили, что такое ужасное кощунство более опасно для страны, чем любой испанский военный корабль: оно бьет по самому дорогому, в самое сердце отношений народа с Богом. «Давайте все закроем уши, – предложил один парламентарий, – и забросаем его камнями». Неясно, имел ли парламент судебные полномочия наказывать этого человека, однако члены парламента проголосовали за то, чтобы поставить Нейлора к позорному столбу, бичевать на всем пути, проткнуть язык раскаленным железом, выжечь на лбу клеймо в виде буквы «Б» как богохульнику, а затем отправить в тюрьму на неопределенный срок.

Суд Божий над телом пророка состоялся в конце года. Томас Бертон записал в своем дневнике, что «сумасшедший торговец Рич все время с непокрытой головой сидел у ног Нейлора. Время от времени он пел, плакал, гладил его волосы и лицо, целовал руку и поцелуями снимал жар с его лба». Нейлор терпеливо сносил страдания, очевидцы сочувствовали жертве гнева парламента. Кромвель и сам хотел знать «основания и причину» для такой узурпации судебной власти, однако так и не получил ответа просто потому, что приговор был и деспотическим, и безосновательным. Некоторые современники предупреждали, что если парламент считает возможным осудить и наказать одного заблудшего человека, то как остальные могут чувствовать себя в безопасности?

В начале 1657 года встал вопрос о продлении «десятипроцентного налога» на содержание генерал-майоров. К удивлению многих, зять Кромвеля Джон Клейпол выступил против этого билля. Почти все посчитали сей факт свидетельством того, что протектор потерял поддержку «божьих» полевых командиров. Сам парламент в значительной мере составляли люди из общин, подвергшихся суровым взысканиям генерал-майоров, и билль отклонили большинством в тридцать шесть голосов. «Благочестивый» эксперимент был завершен.

Был поднят и другой вопрос о власти. Не стоит ли Кромвелю теперь стать королем и заменить династию Стюартов династией Кромвелей? Возврат к традиционной форме правления отвечал желанию многих людей. Если бы Кромвель стал королем, он, возможно, смог бы обуздать притязания парламента, который уже вышел за пределы своей компетенции. Газеты предвкушали скорое «изменение формы правления». 19 января 1657 года один из членов парламента, Джон Эш из Фрешфорда, предложил, чтобы Кромвель «принял на себя правление согласно древней конституции».

23 февраля сэр Кристофер Пэк представил документ под названием «Смиренная петиция и совет», в котором говорилось, что Кромвель должен взять «наименование, образ, титул и достоинство короля» и восстановить палату лордов. Ярость противников монархии, прежде всего в военной среде, не знала границ. Генерал Джон Ламберт заявил, что такой возврат к прошлому будет противоречить принципам, за которые сражались он и его товарищи солдаты. Монархия настолько запачкана в крови, что ее нельзя восстанавливать. Это были не только слова. Кромвелю доложили, что группа солдат дала клятву убить его, если он примет королевский титул.

Через четыре дня после подачи «Смиренной петиции» сотня представителей армии явилась в Уайтхолл к Кромвелю. Они просили его не поддаваться на это предложение. Кромвель объяснял им, что корона нравится ему не больше, чем им; что она всего лишь погремушка или перо на шляпе, а затем напомнил историю последних нескольких лет, когда он точно следовал совету армии. Он говорил, что «они превратили его в своего раба для тяжелых работ во всех сложных ситуациях», но все равно не добились успеха. Ни один из парламентов, ни одно из конституционных предложений не сработали. Он говорил им, что «наступило время прийти к соглашению». Палата лордов, например, нужна, чтобы уравновешивать притязания палаты общин. Они своей яростью «сильно ослабили» его, и через несколько дней другая делегация от армии заверила Кромвеля, что они согласятся на все, что он предпримет «на благо наших народов».

Дебаты в парламенте продолжались больше месяца, потребовали двадцати четырех заседаний, некоторые из них длились по целому дню. В итоге в конце марта Кромвеля официально попросили принять корону. Он ответил, что последнюю часть своей жизни жил «в огне, в буре треволнений», и попросил дополнительного времени на размышление. Все думали, что он согласится на роль короля, просто чтобы объединить по большей части консервативную страну, но на самом деле его обуревали мучительные сомнения. Он знал, что старшие армейские офицеры всем сердцем против такой перемены, но он также знал, что, наверное, это его последний и наилучший шанс вернуть страну на привычный путь. В его возможностях оказалось создать условия для законной и устойчивой власти.

Дело было не в личных амбициях: Кромвель много раз говорил, что корона и скипетр мало для него значат. Он уже имел больше власти, чем любой английский король. И он боролся с собой. Тёрло говорил, что у Кромвеля «большие трудности в собственной голове»: «Он скрывается от всех, кого я знаю». Когда в середине апреля к нему пришла делегация парламента, Кромвель «вышел из комнаты полуодетым, в халате, с черным платком, обернутым вокруг шеи». Нет сомнений, что он непрерывно молился о божественном знаке, надеясь, что, как и в прошлом, решение будет даровано ему актом Господней милости.

Он усмотрел руку Провидения в английских делах, когда ему сообщили, что адмирал Блейк успешно держит осаду испанского побережья и потопил еще несколько кораблей с ценным грузом, подорвав авторитет Испании как морской державы. Англия теперь практически контролировала открытое море, такого могущества страна не знала за всю свою прежнюю историю. Колонии на Ямайке и Барбадосе, Виргиния в материковой части Америки: Кромвель стал первым государственным деятелем со времен Уолсингема, который созерцал английскую мировую империю. Как писал об этом Эдмунд Уоллер:



Иным великий океан – проезжая дорога,

Но англичанам, только им, он словно дом родной[40].



В годы правления Карла II, вовсе не исполненные силой духа, Пипс отмечал, что «удивительно, как все теперь одобрительно вспоминают Оливера, говоря о том, какие смелые поступки он совершал и как заставлял соседних правителей бояться его».

Тем не менее по самому острому вопросу монархии Кромвель не мог – или не осмеливался – принять решение. 3 апреля он объявил парламентской делегации, что не может выполнять обязанности «под этим титулом». Через пять дней парламент снова убеждал его пересмотреть свое решение, и в этом случае, говорят, он произнес «такую запутанную речь, что никто не понял, согласится он или нет». Возможно, он по-прежнему ждал божественного указания. Он знал, что это правильно и целесообразно, что ему следует принять корону, но, как он выразился: «Я не хотел бы воздвигать то, что Провидение разрушит и развеет в прах. Я не стану строить Иерихон». На первой неделе мая он будто бы сказал группе членов парламента, что решил принять титул. Тем не менее Кромвель в очередной раз передумал.

8 мая он заявил парламенту, что не может и не будет становиться королем Оливером I. «В лучшем случае, – говорил он, – я сделаю это с тяжелым сердцем. А свершенное так – свершено неправедно». Возражения армейских офицеров в конечном итоге оказались убедительными; двое из них, Флитвуд и Дезборо, были его зятьями. Они сказали ему, что если он наденет корону, то они подадут в оставку и ограничатся частной жизнью. Другие офицеры, которые были рядом с самого начала и прошли с ним огонь и воду, тоже выразили категорическое неодобрение. Это решило дело. Не мог он в конце жизни бросить товарищей и сослуживцев; не мог он предать их доверие и обмануть их надежды. Соответственно, его окончательный ответ парламенту прозвучал так: «Я не могу взять на себя правление с титулом короля».

Единственным выходом из положения оставался компромисс. Даже если Кромвель не станет королем, он может принять другие конституционные меры, рекомендованные парламентом; в частности, казалось справедливым и необходимым восстановить палату лордов для контроля за законодательной деятельностью. 25 мая была заново представлена «Смиренная петиция», в которой Кромвеля называли главным магистратом и лорд-протектором. Он принял это назначение как «одну из самых великих задач, которые когда-либо ложились на плечи человеческого существа». 26 июня 1657 года Оливера Кромвеля одели в пурпур и горностай для введения в должность протектора по новой конституции. Церемония состоялась в Вестминстер-Холле. На столе перед троном лежали государственный меч и скипетр из чистого золота. Звуки труб возвестили правление Кромвеля. Должность не была объявлена наследственной, но ему дали право называть преемника; практически все считали, что это будет один из его сыновей. Так начался второй протекторат, который теперь во всем, кроме названия, превратился в восстановленную монархию.

34. Возможно ли?

Появилось время для торжеств. В конце 1657 года одна из дочерей Кромвеля, Фрэнсис, вышла замуж за Роберта Рича, внука графа Уорвика, и празднество соответствовало статусу молодой пары. Музыка и песни слышались в коридорах Уайтхолла в честь бракосочетания; в оркестре было сорок восемь скрипок и пятьдесят труб. Орудия Тауэра палили, как когда-то во время королевских свадеб. Были даже «совместные танцы» мужчин с женщинами, которые продолжались до пяти часов утра следующего дня. В состоянии бурного веселья Кромвель расплескивал сэк-поссет, насыщенный и густой напиток, на платья дам и пачкал стулья, на которых они должны были сидеть, растаявшими сладостями. У него было почти деревенское чувство юмора. Позже на бракосочетании другой дочери, Мэри, свадебная церемония в Хэмптон-Корте включала представление маски, в которой Кромвель исполнил бессловесную роль Юпитера. Поразительное возвращение к традициям Стюартов.

Французский посол сообщал, что широко распространился «новый дух», и «проповедники прежнего времени отходят от дел, потому что их считают слишком мрачными». Когда Кромвель устраивал торжественные обеды в честь иностранных послов, обязательной частью приема была «замечательная музыка», и в большом зале Хэмптон-Корта установили два органа, на которых играл постоянно проживавший во дворце органист. Заслугой Кромвеля также стало знакомство Англии с оперой. Протектор слыл большим любителем созвучий, как инструментальных, так и вокальных.

Сразу после введения в должность Кромвель распустил парламент до следующего года. Когда он снова соберется, то будет состоять из двух палат, как положено по старой конституционной форме. Кромвель назначил новый Совет. В него вошли все прежние члены, за исключением Джона Ламберта, который ушел в отставку со всех постов с большой пенсией. Когда-то он думал, что станет преемником протектора, но теперь понял, что им станет другой, более молодой Кромвель.

Одной из главных задач вновь созданного Совета было определиться по поводу характера новой верхней палаты, однако некоторые заседания состоялись в отсутствие протектора. Кромвеля теперь называли (даже близкие друзья) «стариком»; его подпись уже выглядела нечеткой, неровной. Значительную часть лета он проводил в целительном воздухе Хэмптон-Корта, но постоянно страдал от мучительных простуд.

Вторая сессия второго парламента протектора открылась 20 января 1658 года, и немедленно начались атаки на военный режим. Члены новой палаты лордов в основном выбирались из самых верных сторонников Кромвеля, и в результате в палате общин образовалось враждебное большинство. Некоторые из наиболее ярых противников Кромвеля, которых не допустили к предыдущей сессии за «безнравственность» и «преступность», возвратились в Вестминстер и сразу поставили под вопрос полномочия «другой палаты».

Через пять дней после первого заседания Кромвель собрал обе палаты в Банкетинг-Хаусе и призвал к верности правому делу. Однако его вмешательство не оказало существенного влияния: настрой палаты общин остался враждебным, как и раньше. Один из наиболее грозных представителей общин, сэр Артур Хейзелриг, произнес речь, в которой высмеял действия палаты лордов в прошлом. «Зачем нам растравлять старые раны, – вопрошал он, – если они уже давно забыты?» Мемуарист, служивший при дворе Кромвеля, отметил, что претензии палаты общин и противоречия между двумя палатами вызывали у протектора «ярость, взрыв чувств сродни безумию». Его гнев усиливал тот факт, что представители армии, по сути, поддерживали палату общин в утверждении ее верховенства.

Холодным утром 4 февраля Кромвель поднялся рано и объявил о намерении отправиться в Вестминстер. Он не мог ехать по замерзшей Темзе и под влиянием настроения взял первый наемный экипаж, какой попался на его пути. Когда он вошел в совещательную комнату палаты лордов, его зять и близкий товарищ по оружию Чарльз Флитвуд стал возражать, узнав о его намерении. «Трус! – воскликнул Кромвель. – Видит Бог, я разгоню этот парламент». И приступил к выполнению своего решения.

Он говорил палате общин, что они «растревожили не только себя, теперь растревожена вся страна». При угрозе вторжения извне и вероятности восстания внутри государства они ничего не предприняли. «Я заявляю вам здесь, что распускаю парламент. И да рассудит нас Господь». На этот праведный порыв некоторые парламентарии выкрикнули: «Аминь!» Последний конституционный эксперимент Кромвеля провалился. Ни один из его парламентов не преуспел – явный знак, что военное правление страной суть в корне неправильная система. Теперь же его открыто критиковали. Посол из Венеции докладывал, что народ «тошнит» от теперешнего правительства; голландский посланник тоже отмечал, что дела Кромвеля «в неспокойном и опасном положении», а один приезжий из Массачусетса заметил, что многие люди «громогласно обвиняют его».

Агент роялистов в Лондоне Аллан Бродерик сообщал Эдварду Хайду, что армия «заражена подстрекателями к бунту», казна пуста, европейские страны ведут себя как «заклятые друзья или близкие враги», а народ Англии мучается от «неослабного тревожного духа нововведений». Однако о самом Кромвеле Бродерик сказал, что «этот человек явно в безвыходном положении, любой другой в его ситуации был бы абсолютно обречен, но игру богов никогда нельзя сбрасывать со счетов, и есть в судьбе этого злодея нечто, что часто делает счет “десять против одного” ничего не значащим».

Это послание предназначалось для того, чтобы ободрить Карла Стюарта. Сообщалось, что изгнанный король ждет во Фландрии с армией в 8000 человек, готовой нанести удар при первой благоприятной возможности. Следующее роялистское выступление планировалось на весну, но заговорщиков в очередной раз предали и схватили; четверых из них обнаружил полковник Баркстед, помощник коменданта Тауэра, в, как он сказал, «отъявленно малигнантском пабе». Часть роялистов обезглавили или повесили, утопили или четвертовали, но большинство отправили в тюрьму.

А Кромвелю снова улыбнулась удача. В начале лета того года французы совместно с англичанами разбили испанцев у Дюнкерка в «Битве в дюнах». Принадлежавший Испании Дюнкерк сдали Англии. Это был первый кусочек территории континентальной Европы, попавший в английские руки со времен Кале. Поскольку в состав испанской армии входили роялисты, победа показалась Кромвелю еще слаще. Король Франции теперь провозгласил его «самым непобедимым из правителей». Тем не менее эта похвала скрывала горькую правду, что расходы протектора значительно превосходили его доходы. В казне часто не было денег, и жалованье солдатам задерживали. Говорили, что министрам Кромвеля приходилось «попрошайничать» у торговцев Сити.

Кроме того, в воздухе носилась болезнь. Появилась очень опасная лихорадка, ее называли «новая болезнь». Весной 1658 года началась новая эпидемия, по словам современника доктора Уиллиса, «как будто ее наслали звезды». Кромвель измучился под бременем личного правления до такой степени, что, как сказал его слуга Джон Мейдстоун, «оно выпило его силы». В начале августа личные страдания протектора усилила смерть его самой любимой дочери Элизабет Клейпол. Она скончалась от неизвестной или нераспознанной болезни. Это событие, хоть и давно ожидаемое, произвело на Кромвеля ужасное впечатление. Тёрло сообщал, что «он лежит, сильно мучаясь подагрой и другими расстройствами, из-за долгой болезни миледи Элизабет, которая очень его огорчает». Кромвель опасно заболел, но потом восстановился достаточно, чтобы верхом отправиться в парк Хэмптон-Корта.

Однако, когда один из руководителей квакеров, Джордж Фокс, посетил Кромвеля, он говорил, что «увидел и почувствовал дыхание смерти… Он выглядел как умирающий человек». На последней неделе августа Кромвель снова слег. У него началась, как тогда называли, «трехдневная лихорадка» – форма малярии с приступами каждые три дня. Приступ начинался ознобом и ощущением холода, затем следовала стадия сухого жара и, наконец, пот ручьем.

Его привезли обратно в Уайтхолл, где, по словам Тёрло, «опасения превышали надежды». По всей столице устраивали молебны. Его состояние менялось от небольшого улучшения к рецидиву, с каждым разом он становился все слабее, но говорили, что он молился за «Божье дело» и «Божьих людей». Протектор спросил одного из своих докторов, почему тот выглядит таким печальным.

– Как я могу выглядеть по-другому, когда на мне лежит ответственность за вашу жизнь?

– Вы, доктора, думаете, что я умру. – Жена Кромвеля сидела у его постели, и он взял ее за руку. – Говорю вам, я не умру от этого приступа; уверен, что не умру. Не думайте, что я сошел с ума. Я говорю вам правду. – И потом сказал изумленному доктору, что таков ответ Господа на его молитвы.

Он также спросил одного из своих капелланов:

– Скажи мне, возможно ли лишиться благодати Божией?

– Это невозможно.

– Тогда я в безопасности, потому что знаю, что некогда имел ее.

Его всегда поддерживало представление, что он избран: его гордость и набожность объединились, давая неодолимую силу устранять любые препятствия на своем пути. В те дни, когда не знал, как поступить (а их бывало множество), он ждал знамения. И сказал однажды, что никто не поднимается так высоко, как тот, кто не знает, куда идет. Кромвель непреклонно шел к апогею власти сквозь мглу коварства и тьму случайностей. Никто не мог предугадать последовательность шагов и контршагов, которые привели его к господству. Не важно, что он был противоречив, метался меж республиканской формой правления и авторитарной, пока с ним пребывала сила праведности. Он верил прежде всего в Провидение как в причину и оправдание всех своих дел.

В четверг 2 сентября стало ясно, что Кромвель умирает. Один из его врачей предложил ему снотворное, но он ответил, что «в его планы не входит пить или спать, его план – побыстрее уйти». Пять вызванных к его постели офицеров засвидетельствовали, что он объявил своим преемником старшего из живых сыновей Ричарда Кромвеля. Он умер в полдень 3 сентября. Эту дату Оливер Кромвель называл своим «счастливым днем» как годовщину побед при Данбаре и Вустере. Теперь его сражения завершились.



Когда в 1650 году после успешной кампании в Ирландии Оливер Кромвель возвратился в Англию, его приветствовала «Горацианская ода на возвращение Кромвеля из Ирландии». Это произведение называют величайшей политической поэмой на английском языке, однако оно не самое понятное. В то время Эндрю Марвелл как поэт не пользовался особым авторитетом. Он получил хорошее образование и совершил обязательное путешествие по Европе. Он должен был стать священником или секретарем у какого-то великого человека; вместо того он жил на деньги от продажи кое-каких земель на севере и вращался в литературных кругах Лондона.

Похоже, поначалу он примкнул к поэтам и графоманам роялистских убеждений, но решающие победы Кромвеля и казнь короля заставили его задуматься. Возможно, наступило время поискать покровителей среди новых правителей страны, и тогда он написал свою «Оду». Однако его слова, выпаренные до прозрачности, словно в перегонном кубе, говорят об отсутствии в нем подлинной непреклонности. Разум его столь замечательно отстроен, что может принадлежать и роялисту, и республиканцу в равной степени; он открыт для всех вероятных точек зрения и поэтому находит невозможным выбирать между ними. Он стоит на позиции того, кто, приходя к решению, понимает в то же время, что и противоположное также справедливо. Мы можем упомянуть здесь о Марвелле как о примере замешательства, которое, должно быть, испытывали многие во времена конфликтов и перемен. Поэма сочинялась в перерыве между возвращением Кромвеля из Ирландии и его последующей кампанией в Шотландии.

Во вступительных строках «Оды» Кромвель – человек, который идет «к своей звезде не в мирном книжника труде»[41], а «выбрав путь кровавый Войны и бранной славы». Это вовсе не обязательно истолковывать как комплимент, Марвелл воздерживается и от похвалы, и от осуждения. Он продолжает объявлять, что:



Безумство – порицать иль клясть

Небес разгневанную власть,

И мы – к чему лукавить —

Должны теперь прославить.



Это равносильно тому, что сказать: Кромвеля в любом случае не следует отторгать или проклинать. Он, возможно, появился как часть неумолимого движения времени или исторической необходимости, и в этом отношении его личные недостатки не имеют никакого значения. Это был его жребий (счастливый или нет) «в горниле плавки страшной расплавить мир вчерашний».



Напрасно вопиет закон

К правам прадедовских времен:

Права сегодня в силе,

А завтра – их забыли.

Зияний жизнь не признает,

И место слабого займет

Могучий духом гений.



Другими словами, Кромвель – могучий человек, чья сила и есть его награда. Если в этом процессе закон приносится в жертву, то это необходимое и неизбежное следствие изменения. Кромвель в любом случае человек «Судьбы», а не «Справедливости», решительный и склонный к переменам. Правитель может быть одновременно и спасителем, и деспотом. Такое нередко происходило в мировой истории, современники Марвелла хорошо знали историю Юлия Цезаря.

То есть это поэзия сомнений и неопределенности, а не восхвалений и утверждения, что вполне может отражать и недоверие широких масс населения, и их неуверенность по поводу побуждений Кромвеля в те критические годы. Единственное, что можно подтвердить, так это то, что:



Пускай рука его сильна —

Она Республике верна,

И все его правленье —

Пример повиновенья.



Никто не поспорит: Кромвель не стал тираном. Марвелл не встает на ту или иную сторону, потому что ему некуда вставать, а нам впору вспомнить высказывание Т. С. Элиота о Генри Джеймсе: «Его ум настолько рафинированный, что никакая идея не в силах его запачкать». Почти непостижимая осторожность Марвелла и его желание остаться в тени тоже очевидны. Он не высказывает собственного мнения и, кажется, готов замолчать почти в любой момент. Весьма вероятно, в условиях превосходства Кромвеля эту позицию разделяли многие его современники.

Четыре года спустя Марвелл снова обратился к феномену Оливера Кромвеля в поэме «ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА правления О. К.». Это значительно более позитивный рассказ о правлении Кромвеля, однако тут мы видим панегирик форме протектората, а не самому протектору. Кромвель сравнивается с Амфионом, который вместе с братом возвел город Фивы при помощи музыки. Кромвель восхваляется за возведение здания государства, которое будет стоять долго, как Фивы. Он оказывается способен создать уникальную форму руководства, которая достойно заменила королевскую власть. Этот строй породил систему управления, избегающую крайностей свободы и угнетения. В результате Англию стали уважать и бояться все соседние народы.

В поэме, можно сказать, излагается «политический курс» сторонников Кромвеля. Строки, возможно (а может, и нет), отражают и собственные мысли Марвелла по этому вопросу. Сложности положения Кромвеля как протектора и появление разных противников его правления автор не упоминает. Однако Марвелл выражает мнение многих людей, которые считали, что протектор правит более эффективно, чем парламент. Стиль здесь исключительно плавный и изощренный; четкий, но не резкий, твердый, но не скованный, красноречивый, но не поверхностный.

Последняя поэма Марвелла о Кромвеле наиболее личная. К этому времени поэт уже хорошо познакомился с семьей протектора. Его просили сочинить песни для свадьбы Мэри Кромвель с лордом Фоконбергом, Кромвель заказывал ему стихи для Кристины Шведской. В 1657 году Марвелла взяли помощником Джона Мильтона на посту правительственного секретаря для корреспонденции на латинском и других иностранных языках. Таким образом, написанная в 1658 году «Поэма на смерть О. К.» была последним подарком поэта своему работодателю, которого он, возможно, полюбил и оценил. Вероятнее всего, ему позволили войти в спальню и увидеть тело Кромвеля:



Его я видел мертвым, вечный сон

Сковал черты низвергнувшего трон,

Разгладились морщинки возле глаз,

Где нежность он берег не напоказ.

Куда-то подевались мощь и стать,

Он даже не пытался с ложа встать,

Он сморщен был и тронут синевой,

Ну, словом, мертвый – это не живой![42]

35. Молодой человек

Некоторые считали, что после смерти Оливера Кромвеля ткань содружества будет разорвана, центр не выдержит натяжения краев. Однако переход власти к Ричарду, его старшему сыну, осуществился без каких-либо волнений. Большой народной скорби смерть отца не вызвала, но и значительных дебатов по поводу роли или наследственного права сына тоже не возникло. Джон Ивлин видел похороны протектора, на которых «никто не выл, кроме собак, которых с диким шумом прогоняли солдаты, шедшие по улицам, попивая и покуривая».

Ричард Кромвель был сдержанным, мягким человеком, не имевшим ни тени природной внушительности и повелительности своего отца. В дополнении к энциклопедии Джеймса Макинтоша «Выдающиеся британские государственные деятели» о нем написано – «личность весьма искусная в охоте, скачках и других спортивных занятиях и играх»: аллюзии на «Куин Дик», то есть «совсем неподходящий к этой роли». Вскоре после вступления в должность Ричард заметил: «Наверное, Господь был бы рад, да и страна тоже, выбрать для этой работы человека более подходящего, чем я».

Тем не менее практически сразу его вовлекли в определяющий вопрос времени: кто, армия или парламент, будет управлять новой буржуазной республикой? Некоторые армейские офицеры уже требовали назначить главнокомандующим не протектора, а другого человека, что фактически означало выход армии из-под власти гражданского государства. Эти офицеры обычно встречались в Уоллингфорд-Хаусе, резиденции генерал-майора Чарльза Флитвуда, который и был их признанным лидером. Ричард Кромвель, или «молодой человек», как его называли некоторые из них, не согласился на это требование.

Положение протектора укрепили результаты выборов в новый парламент, состоявшиеся в начале 1659 года. Большинство избранных парламентариев оказалось людьми умеренных и консервативных взглядов, они поддерживали правительство протектората и не одобряли претензий армии. Некоторые из них были тайными монархистами. Им придавало сил ощущение, что народ на их стороне. Парламент потребовал прекратить в армии всю политическую деятельность, и это немедленно вызвало активный протест Флитвуда и его сторонников. Солдаты отказались подчиняться этому приказу и покинули тех немногих полковников, которые поддержали решение парламента. Флитвуд вместе с полками, стоявшими в Сент-Джеймсе, затребовал незамедлительного роспуска парламента.

Создавшаяся тупиковая ситуация могла стать сигналом к началу очередной войны, и Ричард Кромвель испугался подобной перспективы. Он будто бы сказал: «Ради сохранения своего высокого положения (пусть оно для меня и бремя) я не пролью ни капли крови». Поэтому он распустил парламент, а затем, ближе к концу мая, сложил с себя полномочия протектора. Джон Ивлин записал в своем дневнике, что «несколько претендентов и партий бросились в борьбу за власть. Кругом анархия и беспорядок. Господи, помилуй нас!».

Лидеры армии против всех правил решили возродить «Охвостье парламента», которое весной 1653 года разогнал Оливер Кромвель. Изначально в него входило около 200 человек, теперь же количество членов сократилось до 50. Однако, собравшись снова, они не устрашились армейского начальства и начали восстанавливать свою власть, передав Офицерскую комиссию под начало спикера, а не Флитвуда. Открытый раскол между двумя конкурирующими силами невозможно было затягивать.

Восстание против армии, организованное коалицией роялистов и недовольных пресвитериан, в течение лета эффективно подавил генерал Джон Ламберт. Он вернулся из уединения, чтобы еще раз сыграть ведущую роль в военных делах, однако через два месяца парламент уволил его и восемь других офицеров за представление петиции, которую сочли бунтарской. Тогда Ламберт, в свою очередь, изгнал «Охвостье» и ввел недолгое военное правление. Был сформирован «Комитет безопасности» из двадцати трех офицеров, предназначенный руководить без правления «одного человека» и палаты лордов.

Теперь раскололась уже сама армия. Один из самых авторитетных военачальников, генерал Джордж Монк, был поставлен Оливером Кромвелем управлять Шотландией. Из этой удобной позиции он внимательно и настороженно наблюдал за событиями в Англии. Он думал поддержать Ричарда Кромвеля, но потом отошел в сторону. Некоторые считали генерала тайным роялистом. Теперь же он отказался поддержать Ламберта и Флитвуда и, напротив, потребовал вернуть парламент, который только что разогнали.

Казалось, страну охватила анархия, однако страна двигалась своим путем. Один современник, процитированный в «Государственных документах Кларендона», заметил, что в Лондоне «при всем этом переполохе улицы полны людей, все идут по своим делам, как будто их это совсем не касается, а когда парламент попросил город вступиться, они ответили, что не будут вмешиваться в их споры». Джон Мильтон не был так оптимистичен и написал, что ситуация «абсолютно беззаконная и постыдная; боюсь, варварская, да и у варваров едва ли найдется пример, чтобы оплачиваемая армия… таким образом свергла верховную власть, которая ее же и содержала».

Ламберт тоже столкнулся с расколом в рядах своих солдат: они объявили, что сами не будут воевать с Монком или кем-то другим, а отведут командирам место, чтоб биться один на один, выясняя свои разногласия. Войска, размещенные в Плимуте, и весь флот тогда заявили, что «Охвостье» – наименьшее зло в сравнении с неконституционным военным правлением. Они хотели законного правительства, а также свободы вероисповедания. 24 декабря Флитвуд, утверждая, что «Господь плюнул ему в лицо», передал ключи от парламента спикеру Уильяму Лентхоллу.

В этот день лояльные парламенту войска подошли к дому Лентхолла на Чансери-Лейн, где дали клятву жить и умереть с собранием в Вестминстере. Ободренный таким образом, Лентхолл решил снова собрать парламент 26 декабря. Армейские командиры уже не имели ни желания, ни оснований разубеждать его. 4 января 1660 года Ламберт, сделав безуспешную попытку выдвинуться на север и сразиться с Монком, был вынужден подчиниться восстановленному парламенту. Парламентарии приказали ему отправляться «в один из своих домов подальше от Лондона ради спокойствия и мира в содружестве». Беспорядок и неопределенность стали непосредственным результатом неспособности Оливера Кромвеля создать устойчивую систему правления. Сторонник роялистов Хартджилл Бэрон писал, что «все дела здесь настолько запутанны, что самые зоркие и мудрейшие из живущих не в состоянии найти концы». И множество людей, таких же как он, ждали теперь возвращения изгнанного короля как избавления от окружающего хаоса.

В конце 1659 года генерал Монк двинулся из Эдинбурга на юг с 8000 солдат. Его намерения было неясны, возможно, даже ему самому; он только сказал, что вступил на английскую землю, чтобы поддержать содружество. Наверное, он считал, что захват власти армией был ошибкой, однако генерал отличался молчаливостью и замкнутостью, поэтому сложно утверждать даже это. Пипс описывал Монка как «туповатого, тяжелого человека».

Когда в начале февраля генерал добрался до Лондона, многие горожане требовали «свободного парламента». Это означало убрать «Охвостье» и вернуться к должным образом избранной власти, чистку которой произвел полковник Прайд одиннадцать лет назад. Парламент отреагировал, приказав Монку вступить в город, чтобы восстановить общественный порядок и арестовать главных оппонентов. 9 февраля Монк подчинился. Он снес все городские ворота, опускающиеся решетки, столбы и цепи, которые олицетворяли неприступность города. Лондонцы решили, что их предали, и впали в ужас и смятение. Возможно, Монк намеренно продемонстрировал, как далеко зайдет парламент, чтобы защитить свою власть, и таким образом хотел привлечь людей на свою сторону, но определенно сказать это затруднительно.

Однако два дня спустя непостижимый Монк написал «Охвостью» письмо с приказом самораспуститься и потребовал новых выборов. Эффект послания оказался незамедлительным и мощным: согласно памфлетисту Роджеру Лестрейнджу, люди «на каждой улице во множестве разводили большие праздничные костры, в каждой церкви звонили в колокола и раздавалось столько радостных восклицаний, что трудно описать». На каждом перекрестке жарили куски охвостья коровьих туш; охвостья привязывали к палкам и носили по улицам; на Ладгейт-Хилл большое охвостье крутили на вертеле. Пипс сообщал, что мальчишки «вместо “поцелуй меня в зад” теперь кричат “поцелуй меня в парламент”, настолько широкое и глубокое презрение заслужило “Охвостье парламента”…». Десять дней спустя Монк пошел кратчайшим путем, допустив до заседаний всех членов «Долгого парламента», которых ранее исключили. Это были по большей части пресвитериане, их и исключили именно за желание договориться с Карлом I.

Восстановленный состав парламента тут же решил ликвидировать все акты, принятые после «Прайдовой чистки», в частности вернуть себе власть пойти на соглашение с королем. Ламберта отправили в Тауэр вместе с другими деятелями предыдущего режима. 6 марта Пипс отметил, что «теперь все без страха пьют за здоровье короля, тогда как раньше человек решался на это только втайне».

Карл II по-прежнему пребывал в сомнениях. Он не был уверен в намерениях Монка и боялся, что генерал еще может объявить себя лорд-протектором; существовала также вероятность, что Ричарда Кромвеля попросят вернуться на прежний пост. Соратники короля не доверяли Монку и полагали, что он будет говорить одно, а делать другое. Король столько раз обманывался, что теперь ему оставалось только ждать. Если же он выступит преждевременно, то может погубить все дело. Монку и самому требовалось действовать очень осторожно. Если генерал и предполагал, что реставрация монархии будет лучшим из возможных исходов дела, пока он не мог полностью отвечать за настроения народа. Нужно было сохранить единство армии, не допустив отчуждения тех, кого еще называли «солдатами содружества». Монк не хотел, чтобы на этом этапе его заподозрили, что он, так сказать, «носит короля в своем сердце». Пару месяцев спустя говорили о том, что Монк принял решение либо своими руками вернуть короля на престол и получить за то все надлежащие почести, либо не допустить возвращения Карла.

В середине марта 1660 года парламент самораспустился и подготовил страну к новому собранию в следующем месяце. Работа «Долгого парламента» наконец завершилась после девятнадцати лет правления, пусть с перерывами и разными происшествиями. В том же месяце известного сторонника монархии сэра Джона Гренвилла тайно доставили в Сент-Джеймс для секретного разговора с Монком. Генерал не хотел ничего доверять бумаге, но через посредника намекнул Гренвиллу, что хорошо бы королю прислать ему письмо с изложением намерений роялистской партии. Монк будет считать его обязательством и в нужный момент раскроет содержание письма. С помощью этой уловки он сможет облегчить королю путь в Англию. При следующей встрече по сему секретному делу Гренвилл вручил генералу письмо от Карла, в котором король предлагал Монку высокий пост в королевской администрации. Генерал ответил, что всегда намеревался восстановить Карла на троне. Каковы бы ни были точные обстоятельства, ясно, что король и генерал пришли к взаимопониманию.

В начале апреля в Нидерландах, в своей временной резиденции в городе Бреда, король издал декларацию. Нет сомнений, что во время секретных переговоров он обсудил с Монком его пожелания и предложения. В Бредской декларации Карл пообещал амнистию всем, кто присягнет короне, за исключением тех, кто голосовал за казнь короля. Это был единственный способ положить конец обсуждению наследия гражданской войны. Среди других положений документа было обещание религиозной терпимости ко всем мирным христианам. Только так можно было разрешить распри между англиканами, пресвитерианами и сектантами. Однако окончательное решение король оставил за парламентом. Многие посчитали это жестом примирения, но он также означал, что теперь именно парламент, а не король будет отвечать за последствия.

Итак, все было готово, ожидался первый за почти двадцать лет по-настоящему избранный парламент. Его назвали Конвентом, поскольку теоретически нельзя было созывать парламент без королевского приказа по этому поводу. Скоро стало понятно, что в составе собрания присутствует много людей роялистских убеждений: в Вестминстер вернулись друзья короля. Декларацию Карла зачитали обеим палатам парламента, она вызвала всеобщее воодушевление. Утром 1 мая палата лордов, в которую по приказу генерала Монка снова включили многих пэров роялистских настроений, объявила, что «согласно древним основным законам нашего королевства правительство составляют, как и должно быть, король, лорды и общины». Палата общин одобрила это решение в середине дня. Теперь практически все считали, что устойчивое парламентское правление может быть установлено только при королевской власти. Республика осталась в прошлом, устремления армии потерпели крах.

В Майский день по всей стране ставили некогда запрещенные майские деревья, украшенные шесты. Когда вице-канцлер и жезлоносцы Оксфордского университета попытались спилить дерево, установленное у гостиницы «Медведь», толпа напала на них и заставила отступить. Пипс сообщал, что «вчера весь день в Лондоне было большое празднество, ночью наблюдалось как никогда много праздничных костров, колокольного звона, люди на улицах, стоя на коленях, пили за здоровье короля, что, как мне кажется, несколько чересчур».

Карл II переехал в Гаагу, где шесть членов палаты лордов и двенадцать человек из палаты общин получили его аудиенцию. Они передали покорнейшее приглашение и просьбу парламента к Его Величеству вернуться и взять управление королевством в свои руки. Они также вручили ему 50 000 фунтов стерлингов на дорожные расходы. Затем вперед выступили четырнадцать лондонцев и передали ему еще 10 000. В прошлом город не поддерживал роялистов, так что это покаяние было приятным вдвойне. Король сказал горожанам, что испытывает особую любовь к Лондону как месту своего рождения и жалует в рыцари всех его граждан.

Карл отплыл в Англию 24 мая на борту судна, недавно получившего название «Принц». Рано утром 26 мая он прибыл в Дувр, где, сойдя на берег, встал на колени, чтобы вознести благодарение небу. Монк ожидал его коленопреклоненным. Мэр Дувра преподнес Карлу Библию, и тот принял подарок, сказав, что «вот то, что он любит превыше всего на свете». Простим ему, пожалуй, попытку сыронизировать.

Монк и король вместе отправились в Кентербери. Там Карл посетил в кафедральном соборе англиканскую службу по Книге общих молитв. На всем пути следования короля сопровождали толпы людей. Он нашел время, чтобы написать младшей сестре Генриетте Анне: «Я так оглох от воплей народа, что и не знаю, пишу я дело или безделицу». Оттуда король поехал прямо в Лондон, чтобы подтвердить и отметить свершившуюся реставрацию династии Стюартов.

36. «О, поразительная перемена!»

Возвращение Карла II приветствовали с ликованием, по большей части искренним. В Блекхите, непосредственно перед въездом в столицу, его встретили, как написала одна газета, «своего рода сельским торжеством: пастушки, танцующие моррис под старинную музыку волынок и тамбуринов». Люди верили, что с реставрацией монархии придет возрождение прежних обычаев и традиций народа.

Посреди этого великолепия Карл ехал верхом от Стрэнда к Вестминстеру, одетый в темное, то и дело приподнимая свою шляпу с малиновым плюмажем. Улицы были усыпаны цветами, дома снаружи украшены гобеленами, звуки колоколов и труб сливались с приветствиями толпы. Джон Ивлин отметил в записи от 29 мая 1660 года: «Я стоял на Стрэнде, смотрел и благодарил Бога. И все это было сделано без единой капли крови и той самой армией, которая восстала против него. Это деяние Божие, потому что о такой реставрации не упоминалось ни в какой истории, ни древней, ни современной, со времен возвращения иудеев из Вавилонского плена. Не видели такого радостного яркого дня и в нашей стране».

Проезжая в ворота Банкетинг-Хауса, король бросил взгляд на место казни отца, и на глазах его выступили слезы. Когда его посадили под государственный балдахин, волнение и смущение охватили всех, сам же король как будто оцепенел. Однако он быстро взял себя в руки и с улыбкой заметил, что ему следовало приехать пораньше, раз его приветствуют со столь великой радостью и восторгом. Юмор человека, не имеющего иллюзий по поводу человеческой натуры.

Карлу было тридцать, но выглядел он старше. Волосы уже тронула седина, а мужчины тогда еще не носили париков. За годы ссылки он похудел, что подчеркивало его рост почти в 1,9 метра. Один современник, сэр Сэмюэл Тьюк, заметил, что «его лицо скорее серьезное, чем суровое, которое сильно смягчается, когда он начинает говорить. Цвет лица несколько смугловатый, но его осветляют живые искрящиеся глаза». Крупный нос и тяжелая челюсть делали его некрасивым. Он выглядел печальным, даже, пожалуй, мрачным, слегка рассеянным и чуть жестковатым. «Плоть Христова, – говаривал он, – да я уродлив».

В то время он дружелюбно общался со всеми, с кем сталкивался, даже с теми, кого подозревал в тайной враждебности к себе. Тем не менее за превосходным чувством юмора скрывалась расчетливость и даже коварство. Карл прошел суровую школу изгнания и, как он обычно говорил, готов расплатиться чем угодно, лишь бы снова не «отправиться в путешествие». Свои первые решения он принимал, исходя из политических соображений касательно былых врагов в большей степени, нежели из благодарности друзьям. Он верил, что все люди руководствуются исключительно личными интересами, и потому всегда принимал во внимание свои.

Когда король вернулся в Уайтхолл, он нашел дворец почти таким же, как во времена его детства: то был лабиринт комнаток, кладовок, черных лестниц, коридоров, потайных уголков и внутренних дворов. Дворцовый комплекс нарастал постепенно, кусочек к кусочку: жилые помещения и встроенные часовни, теннисные корты и лужайки для игры в шары. Уайтхолл занимал территорию в 93 000 квадратных метров и вмещал примерно 2000 комнат. Некоторые из них заливало водой, когда Темза поднималась слишком высоко. Однако король любил это место и редко покидал его весь первый год своего правления. Огромный двор, а также несколько террас и галерей были фактически открыты для публики, и там толпились посетители в надежде заслужить расположение короля, а кто-то приходил, просто чтобы узреть блеск его величия.

Король публично обедал в полдень, но дела вел в уединении своей спальни. За спальней был также потайной кабинет, куда допускались очень немногие; довольно скоро это будет свидетельствовать о склонности короля к тайнам и интригам. Маркиз Галифакс отмечал, что «у него есть черная лестница для доставки ему информации, а также других дел». Можно делать предположения, что это были за дела.

Во дворце хватало места для всех советников короля. Главное место среди них занял человек, который оставался рядом с Карлом все годы ссылки. Эдвард Хайд (позже он станет 1-м графом Кларендоном и автором монументальной «Истории мятежа») был аскетичным и трудолюбивым, несмотря на то что, как писал он сам, «по натуре имел склонность к гордости и страстям». Он высоко ценил свой ум и нравственность, настолько высоко, что позволял себе отчитывать своего господина за недостатки. Его статус вскоре еще повысился, когда его дочь, Мэри Хайд, вышла замуж за брата короля, Якова, герцога Йоркского, – обнаружилось, что она уже от него беременна. Этот факт побудил Сэмюэла Пипса вспомнить, как один остряк однажды заметил, что «тот, кто делает девке ребенка, а потом женится на ней, похож на человека, который накладывает в шляпу и надевает ее себе на голову».

Хайд как лорд-канцлер входил в группу из шести приближенных, составивших так называемый «тайный комитет», который, по словам самого Хайда, был назначен королем «для обсуждения всех его дел, прежде чем они поступят на публичное рассмотрение». Им помогал Тайный совет в количестве от тридцати до сорока человек, двенадцать из которых поднимали оружие против отца короля. Карл решил приспособиться к недавнему прошлому.

Поначалу король усердно занимался делами, но вскоре потерял интерес к деталям управления. Ему быстро становилось скучно на заседаниях Совета, и он не любил работать с документами. Маркиз Галифакс рассказывал, что министрам «приходилось давать ему дела, как доктора дают лекарства: заворачивать их во что-то, чтобы сделать менее неприятными». Также это был удобный способ сложить с себя ответственность за некоторые меры. Как Карл сказал однажды, «мои слова принадлежат мне, мои действия – министрам».

Проблемами, остро требующими решения, были вопросы продажи и владения землей. Многие роялисты были вынуждены продать свои поместья, чтобы выплатить штрафы или «десятинный налог». Теперь они просили вернуть им земли, но парламент решил, что не в его власти отменить теоретически добровольные продажи. Это решение вызвало большую обиду и чувство, что король отвернулся от своих давних приверженцев.

Чувство это усилилось с одним из решений Конвента. Был принят закон «Об освобождении от уголовной ответственности и амнистии», по которому любое преступление или измена, совершенное «под знаменем» парламентской или королевской власти в последние двадцать два года, «прощается… и попадает под полную амнистию». Все треволнения прошлого полагалось простить или как минимум забыть. Эта мера разгневала тех роялистов, которые считали себя пострадавшими от действий военного режима, говорили, что король согласился простить своих врагов и забыть своих друзей.

Цареубийцы, подписавшие смертный приговор покойному королю, под амнистию не попали. Осенью того года одним из немногочисленных актов отмщения, предпринятых новой администрацией, стала казнь десяти из этих преступников. Их вешали, топили и четвертовали. Они встретили смерть с презрением, а одному из них хватило сил, когда его обнаженное тело разрезали перед потрошением, ударить своего палача. Ричард Кромвель уже бежал из Англии в Европу, чтобы благопристойно жить в безвестности. Однако Карл был склонен к милосердию, и, когда готовили суд над девятнадцатью другими палачами короля, он писал Кларендону: «Должен признаться, я устал от повешений, разве что за новые вины. Оставим прошлое в покое».

С армией тоже обошлись аккуратно. Под командованием Монка она помогла посадить короля на трон, но так же хорошо могла бы и скинуть его оттуда. Снова ввели подушный налог, чтобы профинансировать выплату задолженностей солдатам, и к осени всех демобилизовали. Они возвращались, если это было возможно, к своим старым домам и занятиям. Однако им разрешалось оставить при себе оружие, и наиболее радикальные из них по-прежнему поддерживали «доброе старое дело» республики. В конце года специальной декларацией им запретили собираться в Лондоне, но на самом деле солдаты не представляли серьезной угрозы. Большинство рассеялось по стране, что побудило проповедника Ричарда Бакстера заметить: «Господь лучше поучаствовал в роспуске этой армии, чем в любой из ее самых больших побед».

Однако на первом месте, как всегда, оставался религиозный вопрос, со всеми распрями между теми, кто стоял на позициях Англиканской церкви, и теми, кто принял пуританство или пресвитерианство. «Защитник веры» не давал прямого указания. По-прежнему сложно высказаться с какой бы то ни было ясностью по поводу религиозных убеждений короля Карла II. Он умер католиком, и возможно, тайно принял католичество еще в изгнании. Но, судя по всему, Карл не имел достаточно твердой веры, чтобы придерживаться какой-либо определенной конфессии: он был политик, а не благочестивец. Различия в вероисповеданиях совсем его не интересовали, и он частенько поддразнивал брата Якова, ярого католика, по поводу скандальной жизни римских пап. О собственных сексуальных шалостях он говорил, что Бог не проклянет мужчину за небольшое удовольствие. У него был легкий нрав и спокойная совесть.

Тем не менее уже через месяц после возвращения в Англию Карл широко применял церемонию «королевского наложения рук», посредством которой с Божией помощью мог исцелять больных золотухой, называемой «королевской хворью», – поразительный пример Божьей благодати, подтверждавший, что король есть помазанник Божий, и Карл охотно этим пользовался в подтверждение права на трон. Раз в месяц, до самого конца его правления, сотни золотушных людей стекались в Банкетинг-Хаус, где терпеливо, с достоинством король прикасался к их язвам.

Старый порядок вроде бы вернули, однако глубоко под ним скрывались серьезные изменения. Французский посол, например, писал Людовику XIV, что «это государство имеет монархическую наружность, потому что король наличествует, но по своей сущности оно очень далеко от монархии». Власть парламента после его успеха в гражданской войне неизмеримо возросла; король теперь не имел возможности ни собрать деньги с подданных, ни арестовать кого-то без согласования с парламентом. В финансовом отношении Карл теперь тоже зависел от субсидий, ежегодно выделяемых ему парламентариями в Вестминстере.

Власть короля сократилась и в других отношениях. Суд Звездной палаты не восстановили. К попыткам создать крупную постоянную армию относились с большим подозрением. Возросло также влияние Сити, и с событий тех лет мы можем отсчитывать начало функционирования государства коммерсантов, ориентированного на тех, кто продает и покупает.

Власть, прежде сосредоточенная в руках одного человека, без разницы – Стюарта или Кромвеля, стала более сбалансированной и распределенной. Были учреждены департаменты двух государственных секретарей, занимавшиеся внутренними и иностранными делами; были созданы постоянные комиссии для таких дел, как распределение и сбор налогов. Государственное казначейство вывели из-под контроля короля и возложили на него обязанность санкционировать все выплаты. Вскоре заработали тридцать комитетов, а во второй половине 1660 года к ним добавились Совет по торговле и Совет по заморским колониям.

Тем не менее эта система не была бюрократической в современном понимании, поскольку она строилась на патронате и щедрых даваемых и получаемых «вознаграждениях» за оказанные услуги. Многие из служащих формально не были государственными, а оплачивались вышестоящими чиновниками. Более важные должности считались личной собственностью, занимались пожизненно и потом продавались близкому родственнику или лицу, предложившему наивысшую цену. Не стоит считать эту систему коррупционной, поскольку она стала единственным вариантом обеспечения функционирования правительства.

Главные различия между эпохами республики и реставрированной монархии меньше бросались в глаза. Люди перестали верить в бумажные конституции, подобные тем, что вводил Кромвель; религиозная сторона государственных дел потеряла прежнюю значимость, и вера в конце концов стала личным делом. В Вестминстере больше не будет фанатиков. Политическая теория становится собственностью философов, таких как Локк и Гоббс, а не богословов. Возможно, поэтому многие тогда говорили, что и сама вера пошла на спад. Томас Спрэт, писавший историю Королевского научного общества, отметил, что «влияние, которое христианство некогда оказывало на умы людей, теперь поразительно ослабло».

Уверенность, с которой велись прежние религиозные войны – да будет позволено их так назвать, – стала исчезать в публичных беседах Нового времени, в них предпочитались рассудительность и вежливость. Теперь человек мог формировать свое мнение скорее в кофейне, чем в церкви или на тайном собрании (в год реставрации монархии впервые среди напитков упоминаются чай, кофе и шоколад). Как видно из дальнейшего, парламент обязал короля сделать Англиканскую церковь государственной, но пуритан и диссентеров невозможно было подавить до конца. Принуждение в итоге пришлось заменить убеждением.



Официальную коронацию Карла II отложили и назначили на День святого Георгия 23 апреля 1661 года, ровно за две недели до открытия его первого парламента. Карл II стал последним монархом, который при полном параде проехал верхом по улицам Лондона накануне торжественного события. Он прекрасно знал, что церемониал составляет основу королевского величия. Карл приказал тщательно изучить старинные документы, чтобы полностью воспроизвести церемонию коронации. После казни его отца все королевские регалии разбили и продали, но он распорядился сделать копии, повторяющие прежние до мельчайших деталей. На нем были золотые и серебряные одежды и головной убор из малинового бархата, отделанный мехом горностая. Проданные в качестве сувениров первые коронационные кружки свидетельствуют о популярности события в народе. Сам день выдался хорошим и ясным, но Пипс записал в дневнике, что сразу после церемонии «пошел дождь с громом и молниями», какого он «не видел уже несколько лет». Само собой разумеется, делались соответствующие предсказания.

Парламент собрался 8 мая. Соседство по времени этих двух событий стало данью понятию «корона в парламенте» – наименование верховной власти в Англии. Поскольку половина новых парламентариев происходила из семейств, пострадавших за дело короля, его стали называть «Кавалерским парламентом». Это были по большей части молодые люди, но король заметил, что «будет держать их, пока у них не отрастут бороды». Карл сдержал обещание, сохраняя этот состав парламента следующие восемнадцать лет.

Они, разумеется, поддерживали дело короля и епископов, но больше всего стремились защищать права джентри, к которым в основном принадлежали сами. Пресвитериане составляли незначительное меньшинство и не имели возможности сдержать или ограничить условно консервативную волну. В течение пяти лет парламент серией законов усилил верховенство англиканства в стране. Через две недели после начала работы парламента документ «Торжественной лиги и Ковенанта» (договора, который обязал страну к пресвитерианскому соглашению с Шотландией) без долгих размышлений сжег городской палач в Вестминстере и в других местах города. Джон Ивлин заметил: «О, поразительная перемена!»

По Закону о корпорациях 1661 года в муниципальные советы городов и поселений могли войти только лица англиканского вероисповедания; от майоров и олдерменов также требовалось принесение клятвы верности королю и согласие на то, что они не имеют права поднимать оружие против короля. Закон задумывался с целью удалить сектантов, чья лояльность подвергалась сомнению.

В следующем году парламент принял «Акт о единообразии», который ограничил рамки духовенства только теми людьми, кто был посвящен в сан епископом и принимает положения Книги общих молитв. Эти условия эффективно вывели из рядов священников 1700 пуританских пресвитеров, таким образом изгнанных из их приходов. Это было самое стремительное преобразование в религиозной истории страны. Кто-то говорил, что оно было актом отмщения англиканцев после гонений на них в дни содружества, однако нельзя исключать, что такими средствами джентри роялистских убеждений восстанавливали контроль над церковными приходами своих земель.

Некоторых отстраненных священников доводили до нищеты и самого бедственного положения. Один из их числа, Ричард Бакстер, вспоминал, что «прихожанам тогда было чем заняться… вызволять пастырей из тюрем или поддерживать в тюремном заключении». Джона Баньяна, например, взяли под стражу в Бедфорде за сектантские проповеди. Он писал: «Расставание с женой и несчастными моими детьми часто терзало меня там, как сдирание мяса с костей»; однако в своей тюремной камере грезил о вечной жизни.

Широко распространилось глумление над благочестивыми пуританами. На улицах их проповедников провожали улюлюканьем. Возобновили постановку комедии Бена Джонсона «Варфоломеевская ярмарка», в которой резко высмеиваются пуритане, и она привлекала массу зрителей. Особенно жестко относились к квакерам, за время правления Карла 4000 из них попали в тюрьму. Кларендон говорил, что они «тот сорт людей, на который совсем не распространяется милосердие и сострадание».

Однако в некоторых районах страны избегали суровости нового закона. Многие пресвитериане и «церковные пуритане» более гибко подходили к соблюдению законов. Духовенство этих общин могло сохранять свои посты, соглашаясь на незначительные компромиссы. Часть местных властей ни в каком случае не желала исполнять этот закон, церковные суды не всегда действовали эффективно.

Также в двух законах последующих лет устанавливалось тюремное заключение за посещение молитвенных собраний вместо богослужений государственной Церкви, а пуританские священнослужители и учителя лишались права подходить к большим и малым городам ближе чем на 8 километров. Такие меры не соответствовали обещанию короля терпимо относиться ко всем честным христианам, которое он закрепил в Бредской декларации перед отплытием в Англию, но, по всей вероятности, на него давили молодые парламентарии. Он уступил их требованиям, потому что не хотел лишаться их поддержки при одобрении финансирования расходов короны.

В конце концов окажется невозможным подчинить всех людей, исповедовавших другие формы христианства, которых теперь объединили общие гонения. Пытаясь навязать англиканскую конфессию, члены «Кавалерского парламента» создали пропасть между англиканством и другими вероисповеданиями, которую больше не удастся преодолеть. Неофициальная сеть собраний свела вместе индепендентов, баптистов и пресвитериан, находившихся в остром конфликте с государственной Церковью. Никакого национального религиозного умиротворения достигнуто не было, и вскоре настанет время столкновения англиканской и неангликанских конфессий.

В напряженных парламентских сессиях разработали и другие меры. Весной 1662 года приняли так называемый налог на очаги с уплатой 1 шиллинга за каждый очаг дважды в год; возмущение в ответ на него было немедленным и громким. На улицах Лондона заговорили, что «епископы получили все, придворные все растратили, горожане за все платят, король все игнорирует, а дьявол все забирает». Парламент также одобрил «Лицензионный закон», который запрещал издавать книги без разрешения официального цензора. Он был направлен прежде всего против еретических произведений: теперь печать оказалась под надзором епископа Лондонского и архиепископа Кентерберийского. Атмосфере свободных дискуссий, свойственной значительной части периода правления Кромвеля, наступил конец.

Меры против «терпимости» обошлись недешево. Пипс сообщал, что все «фанатики очень недовольны», а «король фактически отнял у них свободу вероисповедания». Пипс осуждал «высокое положение епископов, которые, я боюсь, снова все разрушат». Пуританским священнослужителям было приказано оставить свои приходы 24 августа 1662 года, в День святого Варфоломея, и во многих местах собралось большое количество прихожан, чтобы послушать их «прощальные проповеди» и погоревать. Ожидали и более ярких протестов. С самого приезда короля в Англию мир нарушали небольшие выступления «фанатиков», но весной и летом 1662 года возникли опасения относительно согласованного пуританского противостояния. Предполагалось, что общее восстание назначено на август, со всех концов страны приходили донесения о мятежных собраниях и изменнических речах. Лорд Фоконберг, наместник короля в Норт-Райдинге графства Йоркшир, утверждал, что в Ланкашире «ни один человек из всего графства не собирается подчиниться установленным правилам». Подобные донесения поступали и из его графства Йоркшир, и со всей Юго-Западной Англии, а Лондон вообще считался гнездом фанатизма и сектантства. Наместникам короля в различных графствах поступили приказы вести наблюдение за «всеми известными членами республиканской партии».

Однако мрачные предчувствия не имели под собой оснований. Англиканская церковь теперь играла главенствующую роль под руководством человека, который в 1663 году был рукоположен в сан архиепископа Кентерберийского. Гилберт Бернет писал об архиепископе Шелдоне, что «он, казалось, не имел глубокого религиозного чувства, если вообще у него было таковое, и говорил о вере чаще всего как об инструменте управления и деле политическом». Епископов, к примеру, вернули в палату лордов, где они могли оказывать значительное влияние на национальное законодательство. Тем не менее именно парламент, а не Церковь контролировал вид и направление развития государственной религии.

Реальные религиозные убеждения людей находились, как никогда, в запутанном, бесформенном состоянии. Ланкастерский подмастерье Роджер Лоув записал в 1663 году: «Я задумался и загрустил, пошел на городской луг и молился Богу. Надеюсь, Господь услышал меня».



На заседании Совета, сразу после созыва парламента, Карл сообщил советникам, что решил жениться на португальской инфанте Екатерине Браганца. Ранее он уже объявил о своих предпочтениях, сказав, что ненавидит «немок и принцесс из холодных стран». Мать предполагаемой невесты, королева-регентша Португалии, предложила также 800 000 фунтов стерлингов и две колониальные территории, Бомбей и Танжер, чтобы подсластить сделку. Кроме того, английские купцы получали разрешение свободно торговать по всей Португальской империи, тем самым выигрывая в давнем соперничестве с голландцами. В ответ Португалия хотела вербовать английских солдат для войны с соседней Испанией, которая стремилась вернуть ее мятежную провинцию. Брак мог оказаться весьма полезным.

Еще один брачный союз дополнил то, что условно можно назвать внешней политикой Карла. Его сестра Генриетта вышла замуж за гомосексуального брата Людовика XIV и помогла установить более близкие отношения между Францией и Англией, которые в итоге стали даже чересчур близкими. Людовика XIV боялись и подозревали в попытках возвысить себя как «всемирного монарха» в условиях упадка влияния Испании; однако Карл восхищался его абсолютистским централизованным режимом, не имея надежды добиться подобного сам.

Король отправился в Портсмут встретить невесту и доложил Кларендону, что «лицо ее не настолько совершенно, чтобы назвать красивым, однако глаза прекрасны, и в ней нет ничего, что могло бы шокировать даже в малейшей степени». Не то чтобы это громкое одобрение, но для королевского союза вполне достаточно. Ее передние зубы немного выступали, а волосы были уложены на одну сторону по португальской моде. Говорят, в узком кругу король заметил: «Джентльмены, вы привезли мне летучую мышь». Сначала Екатерина попросила чашку чая, тогда это было новинкой. Вместо чая ей предложили бокал эля.

С ней приехали, как описал их граф де Грамон, «шесть страшилищ, которые называли себя фрейлинами, и дуэнья, тоже уродка, принявшая титул наставницы этих выдающихся красавиц». Массу насмешек вызывали также их огромные юбки с фижмами на китовом усе.

Екатерина имела серьезную конкуренцию. Король славился как ненасытный заядлый волокита. Пипс подсчитал, что еще до Реставрации у него было семнадцать любовниц. Джон Драйден в поэме «Авессалом и Ахитофель» пишет, что он щедро «разбрасывал свое семя по всей земле»[43]. А граф Рочестер в своих стихах прямо пишет, что «веселый король переходил от шлюхи к шлюхе безостановочно»[44].

От бывшей любовницы Люси Уолтер Карл имел сына, который в 1663 году станет герцогом Монмутом. Теперь место его фаворитки занимала Барбара Палмер, чей муж был пожалован в графы Каслмейн. Леди Каслмейн скоро стала необходимой для удовольствий его величества. Пипс сообщал, что она властвовала королем, используя «все трюки Аретино [поэт непристойности]… в которых он был весьма ловок, имея большой…». Дальнейшее – молчание. Леди уже была на сносях к моменту приезда Екатерины в Англию.

Влечение короля к леди Каслмейн было так сильно, что он назначил ее фрейлиной при спальне своей жены. Екатерина возразила против столь удобной схемы, гнев ее привел к отчужденности в отношениях королевской четы. Новая английская королева принимала гостей в Хэмптон-Корте, когда ее муж ввел в комнату леди Каслмейн. Екатерина, по-видимому, не расслышала названного имени, поскольку встретила ее достаточно спокойно, но осознав, кто перед ней находится, королева разрыдалась и упала в обморок. Король пригласил Кларендона в качестве посредника, и в итоге королева отступила и пригласила свою соперницу.

На самом деле она полюбила своего мужа и ни в коем случае не хотела охладить его чувства к себе. Однако она не смогла выполнить свою главную роль: оказалось, что она не способна выносить ребенка, и не потому, что не пыталась. Итальянский путешественник при английском дворе Лоренцо Магалотти слышал, что королева была «необыкновенно чувствительна к удовольствию» и после соития «из ее детородных органов шла кровь в таком большом количестве, что не останавливалась несколько дней».

Со временем король завел другую возлюбленную, Фрэнсис Стюарт. О ней граф де Грамон говорил, что трудно вообразить меньше ума в сочетании с большей красотой. Снабженная шлемом и трезубцем, она стала моделью для изображения Британии на английских монетах. Карл постоянно влюблялся то в одну, то в другую. От семнадцати известных любовниц он имел тринадцать внебрачных детей, некоторые из них стали герцогами или графами.

Сам королевский двор превратился в объект многочисленных сплетен и злословия. Маколей в эссе для журнала Edinburgh Review изложил безусловно преувеличенный случай: «Во дворце обнаружен мертвый ребенок, отпрыск какой-нибудь фрейлины от некоего придворного, а возможно, и самого Карла. На него слетается целая стая шутов и несет его в королевскую лабораторию, где его величество, после отвратительной остроты, препарирует его на потеху собравшихся, и, вероятно, отца ребенка среди всех прочих».

Правление святых сменило правление грешников, которые, казалось, соревновались друг с другом в пьянстве и распутстве. Когда епископ в королевской капелле наставлял против «неправильных увеселений», паства хохотала ему в лицо. После посещения двором Оксфорда ученый Энтони Вуд отметил, что «они вели себя как мерзкие животные, после своего отъезда в каждом углу оставили экскременты: в каминах, кабинетах, на угольных кучах, в винных погребах. Невежественные, невоспитанные развратники; самодовольные, пустые, легкомысленные». И конечно, в моральных устоях и манерах они следовали за своим королем. Нет сомнений, что и в других королевских дворах процветало расточительство и разврат – сразу вспоминается двор Вильгельма II, – но никогда они так не выставлялись на всеобщее обозрение и осуждение.

Вокруг короля сложился кружок «острословов»; среди них были Джордж Вильерс, герцог Бекингем и сэр Чарльз Седли. Обычно они собирались в апартаментах последней любовницы короля или в жилище печально известного Уильяма Чиффинча, который стал «хранителем личного кабинета короля». Наиболее значительный вклад умников в жизнь королевского двора составляли крайне непристойные стихи и рассказы. Их остроумие проявлялось в словесной экстравагантности и мастерстве, каламбурах и намеках, или, как сформулировал Роберт Бойль, «тонкости понимания вещей… быстроте и ясности их выражения».

А предметов для насмешек находилось немало. Летом 1663 года Седли голым вышел на балкон гостиницы «Петух» на Боу-стрит и принялся, по словам Сэмюэла Пипса, изображать «все позы похоти и содомии, какие только можно себе вообразить, оскорбляя Священное Писание». Он произнес издевательскую проповедь, в которой объявил, что «продает такой порошок, который заставит бегать за ним всех сук города». После этого «он взял стакан вина, прополоскал в нем свой член, а потом выпил; затем взял еще один стакан и выпил за здоровье короля». Потом он начал «испражняться».

На следующий день его доставили к главному судье, который спросил, читал ли Седли наставление Генри Пичема для юношей «Совершенный джентльмен». Затем его обязали не нарушать покой короля под залог в 500 фунтов стерлингов, после чего Седли заявил, что «он первый человек, который платит за собственные фекалии». Залог был внесен деньгами, взятыми у самого же короля.

37. На дороге

Во время пути Верный и Христианин встретили Краснобая, человека, который «издали выглядел приятнее, чем вблизи». Он вступил в беседу с друзьями-попутчиками.



Краснобай. Я могу поговорить о небесном и земном, о морали и евангельском, о духовном и мирском, о прошлом и будущем, о жизни за границей и дома, о важном и случайностях; главное – чтобы нам это пошло на пользу.



Он немного отошел от них, и Христианин с Верным начали обсуждать нового попутчика.



Верный. Так ты его знаешь?

Христианин. Как не знать! Лучше, чем он сам себя знает.

Верный. И кто же он?

Христианин. Его зовут Краснобай. Он из нашего города. Странно, что ты его не знаешь, хотя, конечно, город наш немаленький.

Верный. Из какой он семьи? И где живет?

Христианин. Он сын Болтуна, а живут они на Завиральной улице. Все, кто с ним знаком, называют его Краснобаем с Завиральной улицы. Несмотря на хорошо подвешенный язык, это жалкий, дурной парень.

Верный. Да ну? А кажется очень приятным человеком.

Христианин. Так кажется, пока не узнаешь его получше. Это он чужим пускает пыль в глаза, а со своими ведет себя как скотина.



«Путешествие пилигрима» (The Pilgrim\'s Progress) Джона Баньяна нередко называют первой английской повестью. В этом произведении автор как будто видит в своем воображении реальных персонажей и просто записывает, что они говорят. Кроме того, он использует обычную речь своего времени, причем в таком объеме, что читатель может слышать, как говорят друг с другом простые люди конца XVII века. Однако «Путешествие пилигрима» больше чем повесть.

Джон Баньян родился в Бедфордшире в 1628 году, в детстве учился мало и, по всей вероятности, в основном самостоятельно. Он основательно знал английский перевод Библии и «Книгу мучеников» Фокса, но в юности любил читать баллады и романсы своего времени. В пятнадцать лет Баньян вступил в Армию нового образца, через три года демобилизовался, однако неизвестно, принимал ли он участие в военных действиях.

После женитьбы на бедной девушке у него начался период духовных борений, отраженных в «Преизобилующей благодати» (Grace Abounding), он впал в отчаяние и ужас, а потом прельстился ложной надеждой. Все еще пребывая в тревоге и унынии, в 1655 году Баньян присоединился к баптистской церкви в Бедфорде. Он начал проповедовать перед паствой и постепенно обрел силу и уверенность. Его паства расширялась, и по этой причине он вошел в конфликт с властями. В 1661 году его посадили в бедфордскую тюрьму, где, отказавшись отречься от права проповедовать, он провел следующие одиннадцать лет. За это время Баньян написал много книг и трактатов, но самой популярной и значительной работой осталось «Путешествие пилигрима».

С одной стороны, произведение можно прочесть как рассказ о путешествии в XVII веке по ухабистым дорогам с грязью и лужами, через трясины и канавы, ямы и ямищи. Иной раз путешественникам приходится преодолевать крутые холмы, где они могут «поскользнуться пару раз». Время от времени они «сбиваются с дороги», а после «поворотов» и «разворотов» теряют друг друга из виду; «поэтому, встретившись наконец под небольшим укрытием, они садятся там до рассвета и от усталости засыпают». Мы слышим лай собак при их приближении. Если не повезет, их могут принять за бродяг и посадить в колодки или в клетку. Если удача улыбнется, они найдут кров во время путешествия, где их спросят: «Что вы будете есть?»

Им, конечно, придется столкнуться с грабителями, ожидающими их на дороге: «Они подошли к нему и угрожающими словами заставили остановиться. Маловерный побледнел от страха, у него пропали силы и сопротивляться, и бежать. Тогда Трус сказал ему: “Доставай твой кошелек…” Уже потом Маловерный завопил: “Воры! Грабят!”»

Перед лицом таких опасностей путешественники собирались в компании, ради дружбы и безопасности.

– Тогда, я надеюсь, мы сможем насладиться вашим обществом.

– С радостью составлю вам компанию.

– Ладно, давайте пойдем вместе…

Такие фрагменты разговоров нередко звучат на дороге. Люди стремятся встретить друг друга и, опираясь на свои посохи, начинают беседу.

– Эта дорога ведет к Небесному граду?

– Вы стоите на верном пути.

– Далеко ли еще идти?