– Ни в коем случае, – заверил Одинцов.

Он взял с подноса барные щипцы, зацепил ими стопку с прозрачным напитком и аккуратно опустил в бокал, заполненный светлым пивом на три четверти. Стопка осталась на плаву: её кромка едва выглядывала из пива.

– Это текила, – сообщил Одинцов и под любопытными взглядами компании проделал то же со вторым бокалом и такой же стопкой.

Следом он с прежней аккуратностью по краю бокала налил Рихтеру и себе в пиво по полстопки разноцветных ликёров: ярко-голубого Blue Curacao, рубиново-красного Strawberry и тягучего прозрачного Cointreau.

Одинцов так ловко справлялся с работой бармена, что Ева поцокала языком и заметила:

– Не перестаёшь удивлять…

– Тебе же сказали: мир меняется, – ответил Одинцов, заканчивая священнодействие. – А я что могу добавить? Пусть нас объединяет всё, что только может объединить. Тогда, может, войны и правда не будет… Леди пьёт с удовольствием, джентльмены до дна. Будем здоровы!

Он поднял бокал и сделал первый глоток подкрашенного пива с текилой. Стопка тут же черпнула через край и утонула; напитки окончательно перемешались. Одинцов продолжал пить, и Рихтер, искоса поглядывая на него, старался не отставать.

Ева смаковала «Камикадзе». Апельсиново-лимонный вкус удачно ложился поверх пива с «Ягермайстером».

Мунину тоже пришлась по душе «Русско-японская война», но порция была микроскопической. Историк вздохнул при виде того, как аппетитно пьют старшие товарищи; медленно выцедил коктейль из рюмки и повертел её в пальцах, раздумывая насчёт вишенки – съесть или оставить? Закуска это или дизайн?

Одинцов и Рихтер почти одновременно стукнули донышками пустых бокалов о столешницу.

– Фейерверк вкуса, – почмокав губами, признался археолог.

– Можем в честь нашей встречи переименовать это дело в «Кёльнские огни», – добродушно предложил Одинцов и бросил в рот горсть орешков. – Как видите, ничего страшного не случилось, мы всё ещё живы…

Видимо, Рихтер посчитал, что коктейль получил название из-за стопки, тонущей в пиве, и не имел представления о действии настоящей глубинной бомбы. К ужасу моряков-подводников, её взрыватель срабатывает не сразу при ударе об воду, а с задержкой, когда бомба доныривает до цели. Зная об этом, Одинцов не стал откладывать важный разговор и сказал, обводя рукой пивную:

– Замечательное место. Мы только что летали в Израиль. Там нет ничего подобного.

– Наверняка есть, просто у нас времени было немного, – тут же возразила Ева и принялась нахваливать Иерусалим с Тель-Авивом. Она вроде бы защищала Израиль, но в действительности подыгрывала Одинцову. Мунин тоже понял затею старшего компаньона: сперва выбить Рихтера из привычной колеи, а потом навести на нужную тему.

Манипуляция удалась без помех благодаря раздражению и алкоголю. Услыхав об Израиле, заинтригованный археолог блеснул глазами, а историк наконец-то съел вишенку и включился в игру.

– Думаю, от нас не ждут мнения об израильских ресторанах, – сказал он как бы между делом. – От нас ждут совсем другого.

Рихтер насмешливо посмотрел на Одинцова.

– А вы говорили, что путешествуете. Выходит, поездка всё же деловая?

– В Германии мы туристы, – пришла на помощь Ева. – Мадам де Габриак очень рекомендовала ваш музей, поскольку знает, что в Израиль мы летали по личной просьбе мистера Вейнтрауба.

– Вот как?! – Рихтер был заинтригован ещё больше. – Я имел честь общаться с мистером Вейнтраубом. Это был великий человек. Его смерть – огромная потеря… Но, если не секрет, как ваше поручение связано с моим музеем? Я могу понять интерес уважаемого коллеги. – Археолог указал на Мунина и полувопросительно добавил: – А вы ведь не имеете отношения к науке…

– Я математик, доктор наук, – сказала Ева, подарив Рихтеру очередную лучезарную улыбку. – Занимаюсь аналитикой и работаю с Ковчегом Завета. Это, конечно, не история и не археология, но тоже кое-что.

Рихтер смущённо закряхтел, и Одинцов подвёл итог:

– Мистер Вейнтрауб достаточно высоко ценил каждого из нас. Мы с ним давно и близко сотрудничали. Поэтому нам была поручена задача, которую пока никто не решил.

Археолог обвёл троицу взглядом.

– Теряюсь в догадках, какую задачу вы могли бы решать. Историк, математик и военный…

– Я не совсем обычный военный, – сказал Одинцов; Ева с Муниным насторожились, а он продолжил: – Я военный, который не хочет войны.

Рихтер переспросил со смешком:

– Хотите сказать, что ваш тост был искренним? Простите, но я думаю, вы просто заглаживали свою неловкость. Какой же военный не хочет войны?!

– Хороший военный, – ответил Одинцов. – Плохим военным нужна война, чтобы оправдывать своё существование и деньги получать. Это как плохому врачу выгодно, чтобы люди болели. Хороший врач старается всех вылечить. Хороший военный защищает близких и старается сохранить мир.

Компаньоны с уважением смотрели на Одинцова. Рихтер тоже взглянул на него без прежней неприязни, но помотал головой.

– Тогда я тем более не понимаю, что вы могли делать для мистера Вейнтрауба и при чём тут мой музей.

Судя по тому, как наливались краской щёки археолога, «Глубинная бомба» начинала действовать. Мунин осторожно сказал:

– Видите ли, мистер Вейнтрауб считал, что некоторые артефакты Первого Храма уже найдены… или будут найдены в ближайшее время. Также он предполагал, что они помогут полностью расшифровать надписи на скрижалях Завета и обрести совершенное знание.

– Нет, нет и нет, – отрезал Рихтер. – Ничего не могло быть найдено; ничто не может быть найдено, и никаких откровений не будет.

Он повторил мысль, уже известную троице: раскопки в Израиле куда больше зависят от политики, чем от науки. А раввины имеют очень большой политический вес, поэтому священные храмовые ценности – даже если их удастся обнаружить – будут заново скрыты, и никто про находку не узнает.

– Такие артефакты слишком опасны, – воодушевляясь всё больше, говорил Рихтер. – Обретение древних святынь может ударить по основам современного мироустройства. За многие века сложились определённые религиозные догмы и ритуалы. Их пересмотр грозит последствиями, которые страшно себе представить. Мудрые евреи не хотят пилить сук, на котором сидят. В этом с ними полностью солидарны христиане и мусульмане. Всех устраивает status quo – пускай шаткое, зато привычное положение дел.

– Но ведь Ковчег Завета найден, и мир не рухнул, – попытался возразить Мунин.

Рихтер ответил со снисходительной улыбкой:

– У профессионалов к обнаруженному Ковчегу есть как минимум одна претензия. Вы о ней, конечно, знаете. А для ваших друзей поясню, что специалисты воспринимают любое археологическое открытие всерьёз только в том случае, когда известно, где и при каких обстоятельствах оно сделано….

По словам Рихтера, если бы Ковчег нашли в пещере у Мёртвого моря или на Храмовой горе, сомнения в его подлинности, скорее всего, были бы преодолимы. Но внезапное появление Ковчега в России, да ещё в разобранном виде, вызывает закономерный скепсис. Внешнее сходство с предполагаемым оригиналом и даже аномальные свойства – это далеко не всё. По крайней мере, для археолога.

– Конечно, мне известна ваша теория о том, как составные части Ковчега проделали такой долгий и в высшей степени странный путь, – сказал Рихтер. – Теория достаточно стройная, но всё же – простите, я не могу в неё поверить. Мы с коллегами обсуждали ситуацию с разных сторон…

Одинцов перебил:

– Думаю, вашим коллегам было бы интереснее обсудить это непосредственно с тем, кто нашёл Ковчег. – Он похлопал Мунина по плечу. – Раз уж мы здесь, организуйте ему лекцию в узком кругу и проверьте свои сомнения на прочность.

– О! – Рихтер не сразу нашёлся с ответом: предложение застало его врасплох. – Честно говоря, я не рассчитывал на такую щедрость при первой встрече. Надеялся разве что получить интервью для нашего сайта. Лекция – это предел мечтаний. Теперь даже не знаю, как вас благодарить…

Мунин тоже был удивлён словами Одинцова, но для виду скромно потупился.

– Не стоит благодарности. Впрочем… Нас интересует ваше собрание артефактов с Ближнего Востока и ответы на некоторые узкоспециальные вопросы, – сказал он, а Ева добавила:

– Я действительно ничего не понимаю в археологии, но кое-что смыслю в логике. Вы говорите, что раввины требуют заново прятать особо ценные находки там, где они обнаружены. Однако в музее хранятся экспонаты, которые мадам де Габриак называла уникальными. Чем объяснить это несоответствие?

– Нет никакого несоответствия, – пожал плечами Рихтер. – У меня действительно есть уникальные экспонаты, но любой из них не идёт ни в какое сравнение, например, с Урим и Туммим. С ними вообще практически ничто не может сравниться.

При упоминании камней бокал с коктейлем дрогнул у Евы в руке. Мунин растерянно посмотрел на Одинцова, который сохранил покерное лицо и кивнул Рихтеру:

– Судя по тому, что с мистером Вейнтраубом вы встречались недавно, разговор у вас был на ту же тему, что и у нас. Мы не имеем права ни с кем обсуждать свою задачу. Однако Урим и Туммим действительно имеют к ней отношение. Глупо скрывать друг от друга очевидные вещи до тех пор, пока обмен информацией не нарушает режим секретности.

Похоже, Рихтер был доволен скоростью реакции Одинцова и чёткостью формулировки.

– Нет смысла надеяться на то, чтобы найти Урим и Туммим, – повторил он. – Увы, при всём уважении к покойному мистеру Вейнтраубу эта затея не имеет шансов на успех. Но даже если камни каким-то невероятным образом будут найдены, – а я утверждаю, что это невозможно! – даже в этом случае никто, ни один большой раввин и ни один авторитетный учёный не подтвердит их подлинность.

Одинцов опередил Мунина, который хотел что-то сказать, и предложил:

– Давайте обсудим это завтра, иначе наша милая вечеринка превратится в научную дискуссию. А я в науках не силён, зато приучен уважать мнение специалистов и религиозные чувства. Бог с ними, с раввинами… да и со всеми остальными тоже. Я прагматик. Для меня главное – не история предмета, а функция. Мне важно, чтобы устройство работало, и остальное уже по вашей части, про науку я судить не берусь. Вот, например, в Иерусалиме мы видели менóру…

Это был золотой ритуальный семисвечник высотой в рост человека, выставленный в специальной витрине на раскопках центральной улицы Старого города. Светильник изображал дерево; по три ветви выходили из ствола справа и слева и тянулись вверх. Сияющий ствол и ветви оканчивались на одном уровне чашечками в форме миндального цветка. Семи фитилям в этих чашечках полагалось освещать Святая Святых в Храме. Тонкая чеканка с изображениями яблок и цветов покрывала всю менору.

Гид рассказывал, что такой семисвечник служил христианским символом наравне с крестом чуть ли не тысячу лет. А золотая менора в Иерусалиме, по его словам, в точности повторяла ту, которая описана Моисеем в Книге «Исход».

– То есть никто не спорит, что это новая вещь, – рассуждал Одинцов. – Но её сделали под присмотром раввинов и в полном соответствии с Библией. На случай, когда появится Третий Храм, менора у евреев уже готова. А я что хочу сказать? Если можно заново сделать полноценный рабочий светильник, значит, можно заново сделать полноценные рабочие Урим и Туммим. Почему нет?

Рихтер надул раскрасневшиеся щёки и с шумом выдохнул, сделав брови домиком.

– Почему нет, слишком долго объяснять, – сказал он.

– О’кей, – неожиданно легко согласился Одинцов. – Завтра мы поделимся с вами кое-какими подробностями. Тогда, может быть, вы измените свою точку зрения…

– …или, может быть, мы изменим свою, когда посмотрим экспонаты музея, – сказала Ева из дипломатических соображений.

– А пока, может быть, ещё выпьем? – в тон собеседникам с надеждой спросил Мунин, и Рихтер просиял:

– Выпить – это прекрасная мысль! Но помните…

С этими словами он прицелился в историка пальцем, как персонаж знаменитых плакатов столетней давности. Еве этот жест напомнил нахрапистого дядю Сэма с подписью: «Ты нужен мне для армии Соединённых Штатов!», а Одинцов увидел в подгулявшем археологе красноармейца, который строго спрашивал: «Ты записался добровольцем?».

– Помните, – продолжал Рихтер, не опуская палец, – что я поймал вас на слове! Мы договорились, что вы расскажете про Ковчег.

– Чем скрепим договор? – осведомился Одинцов, и археолог развёл руками:

– На ваше усмотрение. Я под впечатлением от «Глубинной бомбы»… которая теперь «Кёльнские огни». В вашем военном арсенале есть ещё что-то подобное?

Одинцов удержался от соблазна предложить суровую армейскую смесь «Удар копытом». Наверняка можно было договориться с баром, чтобы там вскипятили пол-литра светлого пива, растворили в нём стакан сахара и, остудив, позволили гостям по вкусу добавлять в этот сироп водку. Но, во-первых, не хотелось долго ждать. Во-вторых, оригинальный рецепт всё же предполагал не водку, а чистый спирт, которого не держат в барах. И в-третьих, Одинцов собирался получить от размякшего Рихтера ещё кое-что, а «Удар копытом» уложил бы археолога наповал слишком быстро.

– Есть два военных коктейля, – сказал Одинцов. – «Шилка» и «Московский мул». Выбирайте.

С «Шилкой» всё было просто: на пол-литра светлого пива – сто граммов ликёра Cointreau.

– Почему «Шилка»? Что это? – спросил любознательный Рихтер.

– Город в Сибири, далеко за Байкалом, – откликнулся Мунин. – Знаете такое озеро?.. Боевые отряды казаков двигались оттуда на Дальний Восток и по пути основали Шилку на одноимённой реке. Восемнадцатый век.

Одинцов не стал поправлять историка. В действительности название предупреждало, что смесь пива с ликёром вырубает людей так же лихо, как зенитная самоходная установка «Шилка» крошит вертолёты и лёгкую бронетехнику. Четыре ствола, больше трёх тысяч выстрелов за минуту… Рискованный коктейль: ещё неизвестно, сколько продержится Рихтер после такого залпа.

– Шилка, Шилка… Нет. Между Москвой и Сибирью я всё-таки выбираю Москву! – шутливо заявил археолог, и Одинцов поманил к столу кельнера.

Мунину была снова заказана рюмка «Русско-японской войны». Ева ограничилась чашкой кофе, а Одинцов проявил своеобразные познания в истории: он рассказал, как в Соединённых Штатах изобрели рецепт «Московского мула» – облегчённую версию «Удара копытом».

– В тридцать третьем году американцы отменили «сухой закон», – говорил Одинцов. – Штаты снова начали пить, но тамошнее имбирное пиво и водка «Смирнофф» продавались плохо. Их производителей от банкротства спасла Вторая мировая война – простите, что было, то было. Россия и Штаты стали союзниками. В барах по всей Америке начали смешивать русскую водку с американским пивом. Ну, ещё лёд и сок лайма – это как обычно. Получился мощный интернациональный коктейль «Московский мул». Кстати, важный нюанс: пить полагается из медных кружек, как в армии дяди Сэма. Не знаю, найдут здесь правильную посуду или нет…

Пивная снова заслужила похвалы Одинцова. Медные кружки нашлись. «Московский мул» произвёл на Рихтера не меньшее впечатление, чем «Глубинная бомба». Действовал коктейль помягче «Удара копытом» или «Шилки», но археолога основательно развезло. К выходу он шёл нетвёрдой походкой.

На улице Рихтер захотел сделать селфи, и троице пришлось позировать с ним в обнимку на фоне пивной. Переполненный алкоголем и чувствами археолог требовал отныне называть его только Маркусом – на «ты». Компания едва не вернулась к столу, чтобы выпить на брудершафт. Наконец, прощаясь до завтра, Одинцов будто невзначай обронил:

– Мы с Евой поищем какую-нибудь гостиницу неподалёку… Маркус, дружище, не обижай нашего коллегу! Ты ведь его забираешь, верно?

Ева и Мунин с изумлением посмотрели на Одинцова. Он не говорил компаньонам, что Жюстина в рассказе про Рихтера упомянула мини-отель при музее, где гостеприимный директор селит приглашённых учёных. Одинцов решил это использовать и предложил историка в лекторы, чтобы устроиться на ночлег без регистрации, сохраняя инкогнито для преследователей.

Эта хитрость тоже удалась. Вопрос прозвучал вполне естественно для Рихтера. Подгулявший археолог раскинул руки, словно собирался обнять Мунина, и ответил:

– Забираю с радостью… Стоп, а зачем вам искать гостиницу? У меня всем хватит места! Идёмте, идёмте, это рядом.

37. Про затишье перед бурей

– Второй закон Чизхолма, – сказала Ева на следующий день. – Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили.

– Если вам что-то показалось, то скорее всего вам не показалось, – сквозь зубы процедил Одинцов…

…который после вечеринки с Рихтером надеялся на передышку. О том, что троица в Кёльне, никто не знал, а из центра Германии пути ведут куда угодно. Преследователи наверняка оказались в замешательстве. Значит, можно было колесить по Европе и оставаться невидимками достаточно долго, если не использовать паспорта и кредитные карты.

Запас наличных Одинцов пополнил ещё в аэропорту Франкфурта. Там по его команде Мунин перевёл деньги с карты Конрада Майкельсона на свою российскую кредитку – и снял с неё максимальную сумму.

– Кто бы за нами ни шёл, если даже они это отследят, пусть думают, что мы разделились, потому что засвечена единственная карта, – пояснил Одинцов. – Версия тáк себе, но проверять им всё равно придётся. Выиграем ещё немного времени.

Он рассчитывал манипулировать любопытством Рихтера и без регистрации провести три-четыре ночи в мини-отеле при музее, а дальше тем же способом найти новую крышу над головой. Одинцов был уверен, что кто-нибудь из учёных, приглашённых Рихтером на лекцию Мунина, непременно захочет продолжения разговора. Для троицы это – повод напроситься в очередные гости ещё на денёк-другой. Или можно разведать хороший кемпинг поблизости от Кёльна, думал Одинцов, и поселиться в палатках с видом на живописный Рейн… Красота!

Впереди почти месяц календарного лета. Мягкий здешний климат позволяет наслаждаться хорошей погодой до средины осени, а дальше вслед за уходящим теплом неспешно кочевать к югу Европы хоть до самой Сицилии, или на запад – в Португалию. Впрочем, Одинцов не загадывал слишком надолго, поскольку был уверен, что райская жизнь не помешает – и даже поможет вскоре найти разгадку тайны двух реликвий.

Мини-отель занимал второй этаж старого здания по соседству с музеем и в полной мере оправдывал приставку мини. Подгулявший Рихтер оставил троицу в музейного вида квартире из четырёх комнат с туалетом и душевой в обоих концах коридора. Путь к женским удобствам обозначался знаменитым профилем царицы Нефертити. С двери противоположного туалета смотрел скульптурный мужчина с грубым лицом.

– Император Веспасиан, – опознал его Мунин. – Который брал налог с уборных и говорил, что деньги не пахнут.

Антикварный холодильник тихо свиристел компрессором в закутке крохотной кухни. Каждому гостю полагался жилой пенальчик с узкой кроватью и столешницей размером немного больше ноутбука. Стул или хотя бы табуретка были бы здесь излишней роскошью. Роль шкафа выполняла гнутая настенная вешалка.

Одинцов оценил спартанские условия:

– В тесноте, да не в обиде!

Пока компаньоны осваивали новое место, он совершил марш-бросок до вокзала и на такси привёз оттуда багаж. Ева оценила подвиг, но пускать Одинцова в свой номер отказалась.

– Мы вдвоём на этой кровати не поместимся, – заявила она. – И от тебя ужасно пахнет. Пить надо меньше. А я хочу выспаться.

Претензию к тяжёлому духу коктейлей Одинцов счёл справедливой и отправился в свою комнату. Он уснул до того, как мобильный телефон пиликнул, отмечая наступление третьего августа…

…и был разбужен в шестом часу звонком Жюстины: в Майами ещё не кончился предыдущий день.

– Спасибо, что нашла время, – сказал Одинцов, – хоть поговорим спокойно.

Он хотел, наконец, рассказать про Урим и Туммим, но Жюстина оборвала его на полуслове:

– Спокойно не получится. У меня тут интересные дела происходят.

– Штерн объявился?

– Нет. От Штерна никаких вестей. А Лайтингер сменил тактику.

До сих пор Генрих Лайтингер требовал немедленно вскрыть хранилище деда и составить подробную опись коллекции. Энергичный внук Вейнтрауба науськал на Жюстину своих юристов, которые не давали ей проходу и первым делом опротестовали в суде распоряжения миллиардера о передаче имущества Фонду.

– Малыш Генрих за три дня успел нагадить больше, чем другие сумели бы за месяц, – говорила Жюстина. – А сегодня внезапно успокоился. Теперь он согласен со стандартной процедурой и готов ждать, сколько надо.

– Это не хорошие новости? – уточнил Одинцов, и Жюстина ответила:

– Это плохие новости. Он нанял «Чёрный круг». Понимаешь, что это значит?

– Нет, я и название слышу первый раз, – честно признался Одинцов и, пощёлкивая чётками, выслушал объяснения Жюстины.

Речь шла о международном детективном агентстве, которое лет десять назад создали ветераны военной разведки в содружестве с юристами и экономистами. Уровень можно себе представить: среди учредителей и попечителей компании числились бывшие руководители силовых структур нескольких государств. Официально «Чёрный круг» помогал урегулировать сложные ситуации в большом бизнесе, транснациональных деловых конфликтах и судебных спорах, а на деле – занимался коммерческим и политическим шпионажем, вёл слежку и собирал компромат.

– «Чёрный круг» – это профессионалы высочайшей квалификации, – говорила Жюстина. – Законченные циники с блестящими техническими возможностями. Не особенно скрывают, что работают на грани закона. Притом регулярно эту грань перешагивают, но редко попадаются. На моей памяти всего раза два-три. Контракты по миллиону евро для них – далеко не предел…

– Погоди, – сказал Одинцов. – Если «Чёрный круг» – это настолько серьёзно, как могла произойти утечка? Откуда тебе известно про контракт с Лайтингером?

Жюстина усмехнулась.

– Привет из прошлого. Много лет назад мой… о-ла-ла!.. Ну, не важно… Один мой коллега попал в некрасивую историю и мог сесть в тюрьму, а я помогла ему сохранить лицо и просто уйти со службы. Теперь он работает в «Чёрном круге». Нашёл возможность связаться и предупредить. Малыш Генрих нанял агентство, чтобы копали всё про Фонд Вейнтрауба и про меня… И про вашу троицу, кстати.

– Ты уверена, что это благодарность? – спросил Одинцов, задумчиво перебирая чётки. – Или твой о-ла-ла слил информацию, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь и не начнёшь ли метаться?

– Может быть, – с неохотой согласилась Жюстина, – только это ничего не меняет.

– Меняет. Ты же сама сказала, что Лайтингер вдруг перестал требовать, чтобы вскрыли хранилище.

– Я думаю, юристы «Чёрного круга» просто хотят в спокойной обстановке ознакомиться с документами. Поищут лазейку или переформулируют требования, – сказала Жюстина, и Одинцов возразил:

– А я думаю, эти ребята уже знают, что спешить с хранилищем нет нужды, потому что главной ценности там нет.

– Что значит – нет?

– Это значит, что Урим и Туммим у меня.

Жюстина помолчала мгновение, пытаясь осмыслить слова Одинцова.

– Ты сошёл с ума… Как они могут быть у тебя?!

Одинцов рассказал про последнюю волю Вейнтрауба и доставку реликвий в Израиль.

– Если бы Штерн затевал интригу, он не отдал бы нам камни, – говорил Одинцов. – Никто не знал, что их нет в хранилище. Видимо, твои знакомые захватили Штерна. Теперь Лайтингеру известно, что Урим и Туммим у нас. А значит, кроме всех остальных за нами будет охотиться ещё и «Чёрный круг»…

– Второй закон Чизхолма. Если вам кажется, что ситуация стала лучше, значит, вы чего-то не заметили, – сказала Ева через пару часов, когда Одинцов передал им с Муниным слова Жюстины.

– И что мы будем делать? – спросил Мунин.

– То же самое, – ответил Одинцов. – Вести себя тихо и решать поставленную задачу. Только намного энергичнее. Потому что если до нас доберутся раньше, чем мы её решим, мало не покажется.

Он старался быть искренним, но снова кое-что утаил от компаньонов.

В долгом разговоре Жюстина пообещала использовать знакомство с главой полицейского департамента Майами, чтобы секретаря Вейнтрауба скорее объявили пропавшим и начали поиски. Больше в Штатах пока ничего нельзя было сделать…

…зато в Израиле как минимум двое могли пролить свет на исчезновение Штерна. Ведь он до последнего момента связывался со Штольбергом и с начальником охраны Бориса.

Штольберга беспокоить Одинцов не стал. Только вчера он расписывал старику отдых в Италии, ради которого троица на время позабыла про свои деньги и недвижимость. После этого внезапный интерес к Штерну выглядел бы странно.

В седьмом часу Одинцов набрал номер начальника охраны Бориса; поинтересовался из вежливости – как служба, всё ли в порядке? – и вдруг услышал в ответ:

– Я отозвал своих людей в полночь.

Вот уж сюрприз так сюрприз… Контракт Штерна с агентством темплеров оказался ещё короче, чем предполагал Одинцов. Бориса продолжали охранять первого августа, хотя календарный месяц закончился. Израильтяне учли, что в этот день хоронят Вейнтрауба, и Штерну просто не до них. Но второго августа он тоже не сообщил о продлении контракта. Темплеры держали охранников на местах сначала из-за разницы во времени, ещё надеясь на связь со Штерном, а потом просто до конца смены.

– Простите, но в Израиле не принято работать бесплатно. – Начальник охраны зевнул: время было раннее, а смысла продолжать разговор он не видел.

– Вы можете вернуть людей на места прямо сейчас? – спросил Одинцов. – Я заплачу, сколько надо, за те два дня и вперёд за неделю. Дайте номер счёта, и…

– Это не в моей компетенции, – продолжая позёвывать, сказал собеседник. – Офис открывается в восемь. Я сообщу про ваше предложение начальству, они вам позвонят, вы заключите новый контракт, мне дадут команду и мои люди вернутся.

– Только так?

– Только так.

Одинцов не стал тратить время на уговоры. Если Борис теперь беззащитен перед охотниками – значит, они с ним уже покончили или вот-вот покончат. А после этого вплотную займутся троицей, которая стоит следующей в очереди на зачистку.

Впрочем, сохранялась надежда, что ночной уход охраны остался незамеченным и Борис пока на свободе. К тому же Одинцов не привык бросать в беде даже того, кто ему не симпатичен. Компьютерщик ещё мог немедленно исчезнуть из «Краун Плазы» и скрыться; Одинцов придумал – куда и как…

…но, увы, Борис ответил на его звонок слишком быстро для такого раннего времени – и по громкой связи. Охотники наверняка уже были рядом и слушали разговор. Одинцов без труда это проверил.

– Привет! – сказал он. – И сразу, чтобы ты не удивлялся: я обещал охрану не снимать, но тебе она больше не нужна.

– Вам виднее, – ровным тоном ответил Борис, хотя должен был устроить истерику или по меньшей мере возмутиться.

– Может, видеосвязь включим? – предложил Одинцов. Последние сомнения развеял такой же бесстрастный ответ Бориса:

– Ни к чему. Я не одет. И предпочитаю личную встречу. Есть не телефонный разговор. Когда и где мы могли бы увидеться?

Пленнику явно подсказывали, чтобы выманить Одинцова с компаньонами в удобное место и там взять без помех. Что ж, это давало возможность прикинуться простачком и перехватить у охотников инициативу. А заодно, глядишь, удастся спасти самого Бориса…

– Значит, смотри, – сказал Одинцов. – Во-первых, чтобы ты всё-таки не переживал насчёт охраны. Её держали на случай, если тобой кто-то будет интересоваться. Мне сейчас из Штатов звонили насчёт файлов с флешки. Говорят, проверили-перепроверили, ничего там особо интересного не нашлось, такого добра в Интернете навалом. Поэтому и к тебе вопросов быть не может. А охранники денег стоят. Чего им зря платить? В общем, живи спокойно… Ты слушаешь?

– Слушаю, – издалека откликнулся Борис.

– И, во-вторых, насчёт встречи, – продолжал Одинцов. – Ты работу сделал, файлы распаковал, вопросов нет. Мне отмашку из Штатов дали, готов платить. Твои десять тысяч могу перевести на счёт хоть сейчас. Или хочешь всю десятку наличными, как договаривались?

Борис повторил за ним:

– Наличными, как договаривались. И как можно скорее.

Никакого договора про деньги, конечно, не было. Но вряд ли Борис понял хитрость Одинцова и пытался подыграть – скорее, охотники поддались на провокацию и велели настаивать на встрече.

Одинцов изобразил озабоченность.

– С наличными не так просто, – вздохнул он. – Ты же знаешь Еву. Новые капризы каждый день. Мы умотали в Европу. Италия, Германия… Сегодня-завтра будет понятно, где застрянем и на сколько. Как узнаю, сразу перезвоню, и договоримся про место и время. Потерпишь?

Притворно лёгкой болтовнёй Одинцов решал несколько важных задач. Обещание скорой встречи должно было убедить охотников, что с помощью Бориса им удастся заманить в ловушку всю троицу. Зачем же его убивать? А если не убьют сразу – через день-другой шансы компьютерщика остаться в живых заметно вырастут.

Упоминание стран, где могла произойти встреча, придавало разговору достоверности: в Израиле троица появилась по делу – и уж точно не ради встречи с Борисом, а забронированные билеты в Италию и вчерашний перелёт во Франкфурт несложно проверить.

Одинцов сказал, что распоряжения насчёт файлов с флешки приходят из Штатов, желая отвлечь внимание охотников. Если троица и Борис только исполняют команды, кто ими командует? Охотникам придётся это выяснять. А выяснение потребует времени, потребует ресурсов и заставит не спешить с ликвидацией исполнителей, которые могут привести к американским заказчикам. Конечно, Бориса допросят. Он скажет правду и назовёт Вейнтрауба со Штерном. Но миллиардер умер, его секретарь исчез – и поди сообрази, куда теперь тянутся ниточки…

…а главное – время, которое выгадывал Одинцов, нужно было не только для того, чтобы продлить жизнь Бориса или отсрочить столкновение троицы с преследователями. За пару дней предстояло хорошенько подготовиться – и первым нанести удар.

Одинцов решил, что назначит передачу денег в Германии. Само собой, с Борисом полетят охотники, уверенные, что троица в ловушке. На самом деле в ловушку попадут они сами. Информацией о дате вылета и месте встречи Одинцов поделится со следователями, а Жюстина – с чеченцами. Кто-то из них обязан перехватить охотников. Это проще простого, ведь для опознания не нужна даже видеозапись убийства Салтаханова: достаточно того, что они будут с Борисом.

Израиль – неподходящее место для такой операции, а Германия – самое то. Впрочем, богатый опыт подсказывал Одинцову, что перехват охотников может сорваться. Второй закон Чизхолма, о котором упоминала Ева, лишь развивал знаменитую идею первого и главного закона Мёрфи: всё, что может произойти неправильно, произойдёт неправильно. Поэтому Одинцов хотел подстраховаться на случай, если перехвата не будет…

…но пока не стал рассказывать своим спутникам об очередной буре, которая надвигается на них после короткого затишья. Он поднял Мунина и Еву в семь утра. В начале девятого, когда Ева закончила приводить себя в порядок, троица вышла на улицу: гостеприимство мини-отеля не распространялось на завтрак.

Уютные кафе зазывали к себе разнообразными вывесками на каждом шагу, но компаньоны едва успели отойти от двери. На самокате их обогнала стриженная ёжиком рыжеволосая девушка в бесформенном балахоне и громадных армейских ботинках.

– Момент! – попросила она, перегораживая путь самокатом. – Куда же вы? Здравствуйте. Я Клара. Меня прислал Рихтер. Он велел не торопиться и вас не будить, а то я приехала бы раньше. Сейчас, одну минуту, пожалуйста…

Татуированными руками в браслетах девушка перебирала складки балахона и разглядывала троицу. Ева у неё интереса не вызвала, зато Мунин удостоился внимания как звезда теленовостей, а Одинцов – как обладатель мужественного вида и атлетического сложения.

Молодой историк тоже не мог отвести глаз от Клары: в ушах, носу и нижней губе у неё сиял сталью пирсинг, а мочки ушей были растянуты чёрными титановыми кольцами. Удивительным образом эти украшения нисколько не портили миловидного лица девушки.

– Держите! – Клара, наконец, выудила из потайного кармана несколько флаеров и протянула Мунину. – Это ваучеры на завтрак. У нашего музея договор с кафе, скидка пятьдесят процентов. Во-он там, видите вывеску?.. Рихтер думал, вы ещё спите. Он болеет и появится позже. А вас после завтрака ждут в музее.

Ещё бы Рихтеру не болеть после вчерашнего! Одинцову на ум пришла старая присказка – что русскому потеха, то немцу смерть, – но шутить над перебравшим археологом он не стал. Одинцов и сам недолюбливал коктейли, предпочитая патриотичный ржаной полугар или односолодовый виски. Даже сейчас, после холодного утреннего душа, остатки тяжести в затылке напоминали ему про пивную «Три святых короля». Неудивительно, что бедняга Рихтер до сих пор страдал от экспериментов с боевыми смесями.

– Простите, Клара… Вы не составите нам компанию? Я приглашаю! – вдруг выпалил Мунин, и Ева с Одинцовым в изумлении переглянулись: для историка такое выступление было смелостью необычайной.

– Мне на работу надо, – шмыгнув проколотым носом, ответила девушка. – Музей открывается в девять… – Она взяла самокат, развернула его в обратную сторону и с улыбкой добавила: —…а закрывается тоже в девять, и потом у меня два дня выходных.

– Да ты ходóк! – уважительно сказал историку Одинцов, вместе с ним провожая Клару взглядом.

– Хорошая девочка, – с особенным женским дружелюбием процедила Ева.

Дойдя до кафе, компания расположилась на уличной террасе. Завтрак со свежайшими домашними булочками заставил вспомнить Рихтера добрым словом. Но разговор не клеился: каждый думал о своём.

Мысли Мунина метались между прелестной посланницей из музея – и диссертацией, на которую в нынешней суете не оставалось времени. А додумался историк до того, чтобы работать в таком вот кафе – да хоть в этом самом! – как многие знаменитости. Материал большей частью уже готов, и кто сказал, что учёный обязан запираться в душном кабинете или архиве?! Здесь можно сидеть с макбуком с утра до вечера, прихлёбывать кофе, щедро заправленный сливками; щипать булочку с марципаном, строчить страницу за страницей в своё удовольствие – и ждать, когда у Клары закончится рабочий день, чтобы провести вместе ночь, и следующую, и следующую…

Ева прикидывала, когда ей удастся съездить в Дюссельдорф. Может, в то время, пока Мунин будет выступать перед учёными? От Кёльна дотуда рукой подать, всего километров пятьдесят, а Дюссельдорф – это не только столица соседней федеральной земли, это столица моды всей Германии. Дела делами, но разве может женщина не использовать такую возможность и не побывать в бутиках на Королевской аллее?!

Одинцов – единственный, кто знал правду о незавидном положении троицы, – размышлял о том, что главные ворота Израиля, через которые лежит быстрый путь в Германию, – аэропорт «Бен-Гурион». А там начеку хоть и заторможенные с виду, но достаточно бдительные сотрудники службы безопасности. Что придумают охотники, чтобы без помех провести в самолёт похищенного Бориса?

Одинцов знал, как в такой ситуации поступил бы он сам. Пожалуй, перед выездом заставил бы компьютерщика принять несколько таблеток. Или порошок. Что-нибудь безвредное, вроде витаминов. Но сказал бы, что это сложный яд медленного действия. И предупредил: если Борис начнёт кочевряжиться по дороге, в аэропорту или в самолёте; если станет привлекать внимание и мешать – он умрёт. Потому что яд делает своё дело, а укол с противоядием ждёт только по прибытии, например, в тот же Франкфурт. Напуганный неопытный человек предпочтёт поверить. Да и не напуганный поверит, и опытный тоже. Кому охота ценой собственной жизни проверять, обманули его или нет?!

Впрочем, Одинцов скоро прогнал мысли про Бориса. Так или иначе в ближайшие дни всё выяснится, а пока надо было думать о безопасности своей команды. Ева последнее время всё чаще капризничает. Мунин, того гляди, сболтнёт что-нибудь лишнее учёным во время лекции – или этой расписной девчонке из музея… За обоими нужен глаз да глаз!

После завтрака компаньоны вернулись к музею и с первыми посетителями вошли внутрь. Администратор встретил их в прохладном фойе. Он тоже обращался в основном к Мунину, признавая в нём коллегу.

– Директор хотел бы сам провести для вас экскурсию. Но мы ждём его несколько позже. А пока, вероятно, вам будет интересно познакомиться с особенной экспозицией, которая составляет гордость музея. Наша сотрудница вас проводит.

По вызову администратора, цокая невысокими каблуками лёгких туфель, к троице вышла девушка в строгом брючном костюме. Лишь по стрижке и пирсингу можно было узнать в экскурсоводе Клару. Ева профессиональным взглядом оценила её точёную фигуру, а Одинцов подмигнул зардевшемуся Мунину:

– Смотри-ка ты… Везёт же людям!

38. Про игру света и мысли

Экспозиция занимала просторный подвал музея, разделённый на залы. Серые каменные плиты пола напоминали о Кёльнском соборе, но никаких украшений здесь не было. Стены розовели кирпичом старинной кладки, а побелка зрительно увеличивала небольшую высоту сводчатого потолка.

В освещении тоже царил минимализм. Источниками света на выставке служили сами стеклянные колпаки-витрины, равномерно расставленные в трёх шагах друг от друга на узких высоких постаментах. Каждая витрина заключала в себе один экспонат, который можно было осмотреть с разных сторон.

Сквозь ближайший ко входу прозрачный колпак на гостей бесстрастно глядела царица Нефертити. Знаменитая скульптура напомнила Одинцову времена, когда в интеллигентных ленинградских домах было модно иметь крашеный бюстик прекрасной египтянки в комплекте с портретом Хемингуэя. Вдобавок её профиль он только что видел в мини-отеле Рихтера. Одинцов успел подумать, что оригинал намного выигрывает у любой копии, когда Клара сказала:

– Конечно, вы понимаете, что это не оригинал. Настоящий бюст хранится в Берлине. И всё же наш экспонат не хуже, а кое в чём даже лучше оригинала.

– В чём же? – с недоумением спросил Мунин.

– Он идеально точный и вечный, – ответила девушка.

Экспонаты выставки были голограммами самых известных произведений искусства древности, разбросанных по музеям всего мира.

Одинцов с Муниным прильнули к стеклу, разглядывая прекрасную египтянку. Местами на её лице из-под оцарапанной краски телесного цвета виднелось белое гипсовое покрытие. Сколы на кончиках ушей обнажали известняк, из которого мастер Тутмос ваял портрет царицы. Казалось, можно протянуть руку и ощупать каждую щербинку, настолько натуральным выглядело изображение. Мозг отказывался верить, что полуметровый бюст за стеклом – всего лишь игра света.

Витрины своим видом напоминали аквариумы с рыбой из рассказа Евы о холономной теории. Слово за слово, в самолёте до Франкфурта ей пришлось объяснять компаньонам, что такое голограмма.

– Если вы бросаете камень в воду, от него кругами расходятся волны, – говорила Ева. – Если рядом бросить второй камень, от него тоже пойдут круги. При встрече волн произойдёт интерференция: вершины и впадины где-то друг друга погасят, а где-то, наоборот, увеличат. Эту картину называют пáттерном…

Любые волны при наложении создают паттерн, говорила Ева, в том числе волны света. А самый чистый свет – лазерный: это как будто идеальный камешек в идеальном пруду.

Чтобы создать голограмму, два луча от лазера направляют на предмет и на зеркало. Лучи отражаются. Отражение от предмета называется предметной волной, отражение от зеркала – опорной. Две отражённых волны накладываются друг на друга и возникает паттерн. Его сохраняют на фотоплёнке.

Снимок паттерна – это комбинация вершин и впадин, как у кругов на воде. Для человеческого глаза – бессмысленное чередование микроскопических пятен и полосок. Но если паттерн осветить опорной волной, мгновенно восстановится предметная волна. Над плоской плёнкой возникнет объёмное изображение предмета, которое в мельчайших подробностях соответствует оригиналу. Его можно разглядывать с разных сторон. Мозг воспринимает голографическую картину как трёхмерную реальность, хотя руками предмет не потрогаешь, поскольку невозможно потрогать свет.

– Это просто, – говорила Ева. – Что делает телевизионная камера, которая снимает рыбу в аквариуме? Она переводит визуальный образ в электромагнитные волны. А телевизор воспринимает эти волны и переводит обратно в образ рыбы. На экране вы видите не саму рыбу, а изображение, и не задумываетесь о том, как оно создано.

– Пощади, – взмолился Одинцов. – К чему вообще это всё? Ты же про теорию Бома рассказывала. Плазма, электроны, которые движутся хаотично, а на самом деле не хаотично… Я за тобой не успеваю.

Ева глянула на него строго:

– Терпи! Бом совершил революцию. До него учёные считали, что Вселенная – это машина космических размеров. Пространство, пронизанное полями и заполненное мельчайшими частицами. Частицы друг с другом взаимодействуют, как детали механизма, но каждая существует самостоятельно. Человеческий организм тоже представляли в виде машины. Если изменить одну деталь, механизм заработает по-новому, но другие детали останутся прежними. Например, у организма возникли новые свойства – значит, изменения произошли в молекуле ДНК…

– А разве не так? – удивился Мунин.

– Не совсем, – сказала Ева. – Знаешь песню «Пинк Флойд»? Про людей, которые одинаковые, как кирпичи в стене… Учёные разложили мир на одинаковые кирпичи. Изучали организм, дошли до клетки, начали её описывать, а дальше идти некуда. Тупик.

– Почему? – вскинул брови Одинцов, и Ева усмехнулась:

– Потому что если разрéзать великую картину на миллион кусочков и в самых мелких деталях описать один кусочек, такое описание не даст ни малейшего представления о шедевре в целом.

По словам Евы, учёные век за веком изучали всё более мелкие кирпичики мироздания. Дэвид Бом пошёл в обратном направлении. Он заявил, что нет смысла говорить об отдельной частице. Это именно часть целого: частица не существует сама по себе. А метафорой, удобным аналогом устройства Вселенной для Бома оказалась голограмма…

В самолёте Мунин слушал очень внимательно, и сейчас это пошло ему на пользу. По пути от витрины к витрине историк старался произвести на Клару впечатление своими бездонными знаниями, норовя невзначай коснуться её руки. Оба увлеклись разговором и совсем перестали обращать внимание на идущих следом.

– Опасная концентрация гормона в закрытом помещении, – шепнул Одинцов, и Ева сердито пробурчала:

– Завидуешь?

Одинцов не понял, с чего бы ей огрызаться. Клара моложе лет на пятнадцать, и что? Рядом с очаровательным экскурсоводом уже гарцует Мунин. И вообще кругом полно симпатичных фигуристых девчонок, но это не повод – нервничать из-за каждой… Одинцову вспомнилось, как в Майами, а потом в Яффо ни с того ни с сего Ева приревновала его к Жюстине. Красивая женщина, спору нет, но Еве-то с какой стати бояться конкуренции?

Наверное, это не страх, а обычное бабское чувство собственности, решил Одинцов. Ну и ладно. Впредь надо будет учитывать. У кого нет слабых мест? А Ева мало того, что красива, как богиня, так ещё и умна, как чёрт…

– Для человека голограмма – это трёхмерное изображение, – рассказывала Ева в самолёте, – но уникальность её в другом. Если разрезать пополам обычную фотографию, вы получите две части изображения. Если разрезать голографическую плёнку и осветить лазером любую половину, над ней опять возникнет целое изображение. Только качество картинки будет вдвое хуже. Если и эту половину разрезать пополам, вы по-прежнему увидите весь предмет, но подробностей будет уже в четыре раза меньше. Голографический снимок можно резать ещё и ещё: разрешение с каждым разом ухудшается, но каждая часть хранит всю информацию о предмете целиком.

Мунин сдвинул брови и помотал головой.

– Это как?

– Я не физик, я математик, – напомнила Ева. – Объяснять на пальцах мне сложно. Есть факт. По отдельному обрезку фотографии нельзя понять, что было на других частях снимка. Но даже маленький кусочек голографической плёнки в лазерном свете сохраняет снимок целиком. То есть на обычном снимке информация распределена локально. Каждый элемент привязан к месту – здесь одно, здесь другое; здесь голова, здесь ноги. А на голографическом снимке распределение нелокальное: всё содержится во всём. О кораблях в океане помнишь? Каждый корабль движется по своим делам, но в едином поле, благодаря которому знает про другие корабли, шторма и айсберги. Вспомни плазму. Хаотичное движение каждой частицы в отдельности – это часть абсолютного порядка, которому подчиняется весь объём. У каждого электрона есть вся информация об остальных…

Одинцов получил приказ терпеть – и терпел, дожидаясь, пока Ева от заумных теорий перейдёт к вещам более простым и понятным. Но финал его не порадовал.

– По мнению Дэвида Бома, – сказала Ева, – во Вселенной реализован голографический принцип. Её пронизывают бесчисленные волны самой разной частоты. Родственные волны встречаются и создают паттерны. Вселенная – это огромная плавающая голограмма. В любой её точке содержится информация обо всём мире, закодированная в паттернах…

Окружающий мир кажется материальным, говорила Ева, но это сложнейшая голографическая иллюзия. Наш уровень реальности – то, что мы видим. А на более глубоком уровне может скрываться порядок, порождающий предметы так же, как плёнка с бессмысленными закорючками создаёт видимую голограмму. И этот порядок мироустройства настолько глубок, что постигнуть его человеческий разум пока не в состоянии…

Тогда у Одинцова действительно вскипели мозги, а сейчас он путался в мыслях при виде витрин с древними артефактами. Казалось бы, под одним стеклянным колпаком – глиняная фигурка, под другим – бронзовый воинский шлем, под третьим – ажурная резьба по кости. Но это не глина, не бронза и не кость – это лишь отражённый свет, с виду неотличимый от реальных материалов. И что в таком случае считать реальным? Только то, что можно потрогать? А если ощущение прикосновения – тоже иллюзия, но следующего порядка?

Иллюзорность Евы, да и своя собственная, Одинцова категорически не устраивала. Он предпочитал материальное существование, даже если временами возникало желание кое-что в нём подправить.

От этих мыслей пришлось отвлечься, когда Клара подвела троицу к последней витрине. Стеклянный колпак был пуст, а на пьедестале под ним в несколько рядов серебрились кнопки, как в лифте или на панели домофона.

– Здесь хранится наш главный экспонат, – сказала девушка и нажала верхнюю кнопку. Свет, возникший в пространстве за стеклом, создал для зрителей бюст Нефертити.

– Что-то такое мы уже видели, – проворчал Одинцов.

Клара отпустила кнопку; изображение пропало, а когда она нажала следующую – внутри витрины тускло сверкнул наконечник легендарного копья, которым, по преданию, римский центурион Лонги`н заколол на кресте Иисуса. Несколько минут назад троица проходила мимо витрины с этим наконечником, и Мунин в очередной раз впечатлил Клару.

– Мне известны три артефакта, которые претендуют на звание подлинного копья Лонгина, – важно сказал историк. – Один хранится в Ватикане, один в Вене и один у армян в Эчмиадзине.

Кларе осталось только уточнить, что Рихтер выбрал для своего музея голограмму наконечника из Армении…

…а когда она нажала очередную кнопку и на витрине снова появился предмет из только что пройденной экспозиции, Ева сухо заметила:

– Ваш главный экспонат – плёнка. Я правильно понимаю?

Клара кивнула. Мунин потребовал объяснений, и Ева поделилась очередной уникальной особенностью голографических снимков: их может быть много на одной и той же плёнке.

Каждый снимок – это запись паттерна, который создали волны лазерного света, направленные на предмет и зеркало под определённым углом. Следующий предмет освещают теми же лучами, но под другим углом, – и новый паттерн записывают на ту же плёнку. Снова меняют предмет, снова меняют угол, делают ещё одну запись, и так далее. А чтобы посмотреть изображение любого предмета, достаточно направить на плёнку свет под тем углом, под которым сделан снимок.

На витрине лежал едва заметный кусочек плёнки с целым набором изображений. Кнопки позволяли выбрать угол освещения – и вызвать из небытия любой экспонат. Одинцов и Мунин уткнулись носами в стекло колпака, силясь разглядеть микроскопические пятна и завитки.

– Около ста пятидесяти тысяч линий на дюйм, – предупредила Ева. – Столько умели записывать, когда я этим интересовалась. А сейчас наверняка ещё больше. Голограмма – это самый эффективный способ хранения информации. С ней не могут сравниться никакие другие носители. Только мозг.

39. Про историю, археологию и парфюмерию

После экскурсии Клара проводила троицу в директорский кабинет, где гостей уже поджидал Рихтер.

– Надеюсь, вы не скучали в моё отсутствие, – глухим голосом сказал он, пряча в ящик стола упаковку растворимого аспирина. – Прошу простить, я вчера… гм… несколько переоценил свои силы. Чай, кофе?

Выглядел Рихтер в самом деле неважно и с жадностью пил минеральную воду. Вдобавок он пытался унять головную боль народными средствами и щедро втирал в виски одеколон: кабинет насквозь пропах цитрусовыми. Казалось, Рихтеру сейчас ни до чего нет дела, но при виде того, как Одинцов наливает сливки в кофе и поднимает чашку, в красных глазах археолога мелькнуло любопытство – его внимание привлёк перстень.

Это была очередная провокация Одинцова. Когда ещё выдастся время, чтобы навести справки про фамильную реликвию? А тут знаменитый музейщик под рукой. Грех не воспользоваться такой возможностью! Задавать мелкие личные вопросы, когда речь идёт про Урим и Туммим, Одинцов не хотел. Поэтому он нацепил перстень перед входом в кабинет и сверкал драгоценным камнем до тех пор, пока Рихтер сам не сказал:

– Красивая вещь. Можно взглянуть?

– Конечно, прошу! – Одинцов положил перстень на стол перед археологом. – Интересно, что ты скажешь как знаток.

Рихтер вооружился лупой, изучил печатку в форме рыцарского щита и вернул кольцо со словами:

– Я не большой знаток, но знаю хорошего специалиста. Могу переадресовать вопрос ему.

Довольный Одинцов согласился. Рихтер сделал смартфоном пяток снимков перстня, отправил коллеге и пригласил гостей смотреть основную экспозицию музея.

– Господин Рихтер, может быть, вы отдохнёте, а нас проводит Клара? – предложил Мунин.

– Мой дорогой друг, – с вымученной улыбкой ответил археолог, – во-первых, вчера мы перешли на ты. А во-вторых, я ценю твою заботу о моём здоровье и понимаю нежелание расставаться с такой очаровательной девушкой. Конечно, её общество намного приятнее. Но я обещал, что сам покажу вам троим самые ценные экспонаты. Прошу не лишать меня этого удовольствия.

Мунин густо покраснел и готов был сгореть со стыда. Одинцову стало жаль компаньона. Он увёл разговор в сторону:

– Дружище Маркус, мы сейчас видели голограммы потрясающего качества. Где гарантия, что ты нам покажешь реальные вещи, а не новый лазерный фокус? Они тоже под стеклом, или их можно потрогать? И точно там будут не копии, а подлинники?

– Придётся поверить мне на слово, – ответил уязвлённый Рихтер. – Трогать экспонаты у нас не принято, но многие я откопал собственными руками, и большинство из них этими же руками выложил на витрины.

Одинцов задел археолога сильнее, чем можно было подумать. По пути к музейным залам Рихтер оставлял за собой густой запах одеколона – и твердил о строгом следовании правилам покупки экспонатов. Ещё в 1816 году их разработал Антонио Канова, который ведал собраниями Ватикана. В первую очередь ценность представляли культурные памятники, не тронутые реставраторами. В 1820 году правила Кановы сделались общим законом для музейщиков. С тех пор находки реставрировали только по специальному разрешению, а мысль о замене подлинников копиями и вовсе выглядела кощунством.

– Ты даже не понимаешь, в чём сомневаешься! – возмущённо говорил Рихтер, заставляя Одинцова жалеть о неосторожных словах.

В зале с ближневосточными экспонатами археолог сменил гнев на милость и подвёл гостей к витринам, где были разложены округлые глиняные бляшки размером с монету.

– Самое ценное, что нам осталось от прошлого, это мусор, – сказал Рихтер, с любовью оглядывая свои сокровища. – Большинство захоронений давно разграблены, а мусор никто не трогает на протяжении сотен и тысяч лет. Он лежит слоями в хронологической последовательности, а мы его бережно просеиваем и в каждом слое находим что-нибудь интересное… Вот почему так важно знать, откуда взялась та или иная находка, – прибавил он, снова зыркнув исподлобья на Одинцова. – Вместе с предметами, найденными по соседству, они создают систему и позволяют точно датировать не только эпоху, но и эпохальные события.

Иерусалим – столица Иудейского царства – пал в пятьсот восемьдесят седьмом году до нашей эры, говорил Рихтер. Мусор это подтверждает. В катаклизмах такого масштаба архивы обращаются в пепел, а что не сожжено, то разодрано в клочья и бесследно истлевает в земле…

– Конечно, мы уже никогда не сможем прочесть эти документы, – говорил Рихтер, – зато сохранились многочисленные печати, которыми они были скреплены. Для специалистов каждый такой артефакт содержит бесценную информацию…

Гости стали приноравливаться к большим лупам, укреплённым над витринами. При увеличении на поверхностях бляшек хорошо читались древние письмена.

– Вот, например, эти две печати, – говорил Рихтер. – Они найдены в слое мусора, который образовался ещё до падения Иерусалима. И на обеих – смотрите, смотрите! – на обеих вытиснены слова Торы.

– Мы плохо знаем Тору и не понимаем по-древнееврейски, – призналась Ева.

Рихтер пояснил:

– Это цитаты из книги «Числа». Дело в том, что текст Торы был изменён примерно за пять столетий до нашей эры. Тогда появились две редакции: иудейская и самаритянская. Но в конце шестого и тем более начале седьмого века изменения в текст ещё не внесли…

Одинцов покосился на Мунина. Всего неделю назад Вейнтрауб рассказывал им о необходимости восстановить Тору в первоначальном виде для расшифровки скрижалей Завета. А историк тогда хвалился, что в Британской библиотеке видел текст Ветхого Завета без поздних искажений. И вот, значит, печати – ещё один источник для проверки…

Тем временем благоухающий Рихтер перешёл к экспонату, лежавшему на отдельной подушечке, и с гордостью произнёс:

– А это чудо я нашёл сам, когда промывал мусор в Кедронской долине.

Печать кирпичного цвета, покрытая письменами и закопчённая с одного края, ничем не отличалась от соседних бляшек. Одинцов хотел было спросить, чего в ней чудесного, но поостерёгся, чтобы случайно снова не задеть Рихтера. Мунин тоже молчал и сосредоточенно двигал увеличительное стекло над витриной, а Ева прочла на табличке:

– Печать времён царя Давида, десятый век до христианской эры.

– Вот именно! – подтвердил археолог и гордо взглянул на Мунина. – Историки до сих пор благодарят, как в первый день…

Эта находка, сказал Рихтер, положила конец многовековым спорам: библейский царь Давид – историческое лицо или собирательный образ? Вроде бы даты его правления и дела известны, а подробная биография содержится в Ветхом Завете. Но материальных подтверждений тому, что Давид в действительности существовал, до сих пор не было.

– На этой печати написано: «Адониягу, который находится в доме царя», – с воодушевлением продолжал Рихтер, преодолевая мучительную сухость в горле. – Мы знаем, в мусоре какого города, в слое какого времени я её нашёл. Что это значит? В Торе несколько раз упоминается Адониягу – как сын царя Давида и как один из высших сановников Израиля. Эта печать подтверждает, что царство со столицей в Иерусалиме, созданное Давидом, – не выдумка, и сам Давид – реальный человек. Теперь давайте вспомним библейское пророчество: из рода настоящего, а не вымышленного царя Давида произойдёт Мессия – Спаситель всего человечества. От настоящего, а не вымышленного царя Давида прослеживают родословную Иисуса. Вот почему такая маленькая находка имеет такую большую важность!

Одинцов поскрёб в затылке и смиренно попросил:

– Объясни ещё раз для тупого. Христиане считают, что Иисус – это и есть Мессия. Иудеи категорически против. Печать доказывает существование Иисуса, то есть это подарок для христиан. Почему раввины не возражают, чтобы она хранилась в музее, но требуют закопать Урим и Туммим? Где логика?