— Это был экспромт, Лидия Сергеевна… — продолжал шипеть Постоялов. — Байсахов кормит человека из милиции. Досыта кормит, на убой. Человек свою сытость отрабатывает. Какая же это секретность, Лидия Сергеевна, когда о вашей безумной затес знает полэтажа управления? Естественно, я бы не пошел с вами на контакт. Разве это можно — при превосходящих-то силах противника? Оттого и спал с чистой совестью. Но вы сами виноваты, разбудили меня, выпустили злого духа… Недальновидно поступили. Дай, думаю, пройдусь. Присел в кустах на Облепиховой. Смотрю, за вами двое скользнули — полный комплект. За последние двести лет милиция явно не поумнела. Один у будки остался. Вот и решение. Не зря человек из милиции мне глушитель доверил… Первого я снял, а второй вперед ушел. Пришлось карабкаться через Фаринзонов, через Красноперова… И все бы ничего, Лидия Сергеевна, кабы ваш капитан не вздумал к первому вернуться. А тот лежит. Он обратно, скачками, вас выручать. На крыльце так удачно подставился — не устоять перед искушением…

— Дорогой, пора уходить, — напомнила Сургачева.

«Хоть бы он не погиб», — думала я. — Все что угодно, лишь бы не погиб… Пусть очнется, к Рябининой ползет, она не последняя сволочь, поможет, у нее образование медицинское…»

— Пора, — согласился Постоялов. — Изменим жизнь к лучшему, дорогая. Хороша страна Болгария? Визы ждут, Байсахов нервничает… Ты знаешь, ему абсолютно до фени, пасет ли ментура вексель. Это здесь они хозяйничают, а в Дагестане его банк охотно примет, там свои законы. Горные. И нашу милицию они видели в белых тапочках… На вас позавчера напали люди Байсахова, Лидия Сергеевна. Слабые профессионалы. Я не рекомендовал, не видел резона, но Байсахов очень торопился — вот в итоге и насмешил людей. Мой человечек добросовестно подложил баксы, а его люди тут как тут — все испортили… Они не успели получить данные, что вексель уже в милиции, оттого и напали. Узнали гораздо позже, и я узнал гораздо позже, обмануть хотели?.. Ну да ладно, что ни делается — к лучшему.

— А Лидунька как?.. — затянула паузу Сургачева.

«Секир башка, — подумала я, — и в колодец. Ну и ладно».

— Пока в машину ее, — обдумав вопрос, вынес щадящий вердикт Постоялов. — Я не привык висеть на волоске, милая. Пусть почленствует в нашем коллективе. Улетаем из Красноярска, там терминал. Путь неблизкий, мало ли что. Вот выедем за пределы области…

— Понял, — хихикнула Сургачева. — Слушали, постановили… Лидунь, чуешь, ты теперь у нас заложница. Веди себя смирно, не буйствуй… Дорогой, ты представляешь, как она будет дергаться?

— Не будет, — убежденно заявил Постоялов. — Мы подружимся.

«Да уж, — подумала я, — с такими друзьями и враги не нужны».

— Если влить в нее бутылку, она угаснет?

Сургачева задумалась:

— Должна.

— Прекрасно. Подгулявшая приятельница. Везем домой после бурной презентации… Лидия Сергеевна, — он опять наклонился к моему уху, — у вас веревка в доме есть? Мы вас свяжем ненадолго, хорошо?

Такое ощущение, что все это было не со мной. Я наблюдала со стороны за несчастной женщиной, угодившей в ловушку, а физические мучения, которые она испытывала в те минуты, были лишь виртуальными эффектами.

Я не дала им веревку. Сами нашли. Постоялов вязал мне руки за спиной, а Сургачева побежала переодеваться. Он возился с узлами, попутно развлекая меня новыми откровениями. Какая я дура — могла бы догадаться!.. У них намечалось свидание в воскресенье 14 октября! Не случись нашей слежки, любовнички сошли бы на «Речном вокзале», а далее по всем правилам конспирации…

— У вас характерная родинка, Лидия Сергеевна… — пыхтел Постоялов, путаясь в элементарном шнуре. — А главное — редкая. Да-да, та самая, на тыльной стороне ладони. Закамуфлировать вы ее, конечно, не удосужились. Держались за поручень, словно нарочно выставляли. Ай-я-яй, Лидия Сергеевна, не очень толковая из вас сыщица… А у меня мобильник в левом кармане, я на ощупь набрал номер Киры — она сняла в соседнем вагоне. Алло — а в ответ тишина. Сигнал такой условный, понимаете? В переводе означает: опасность, ко мне не подходи… Я не планировал к жене в больницу, там сутолока по выходным. А Кира не намечала левых свиданий. Хотела пройти мимо, подняться на Восходную и дальше — куда глаза глядят. Ничего катастрофичного — я понимал, вы работаете отдельно от милиции. Но тут моя девочка замечает парня — красавчика от кутюр, в школе учились, роман крутили в юности. Он и поныне на нее неровно дышит, засранец. Просто совпало так — газету покупал мужчина… Кира и сыграла экспромтом, для пущей убедительности. Эффектная была сцена, согласитесь, Лидия Сергеевна…

Меня проволокли через участок Постоялова, усадили на заднее сиденье «опеля» и заткнули рот какой-то воняющей солидолом ветошью. Я чуть не задохнулась.

— Это ненадолго, Лидия Сергеевна, — успокоил меня Постоялов. — Да не делайте вы такие глаза. Дышите глубже.

Пост они проехали беспрепятственно — местные иномарки казаки знают наизусть, без нужды не тормозят. Грубая рука Сургачевой вдавила мою голову в колени и держала в таком положении, пока ворота кооператива не пропали из виду.

— Пронесло, — хохотнул Постоялов, сворачивая с дороги в лес. «Опель» запрыгал по кочкам. — Признаться, дорогая, мандраж присутствовал. Милиция лопухнулась в лучших традициях. Они настолько самоуверенны, что даже охрану не поставили в известность о проводимой операции. Боятся, видать, охраны. А чего ее бояться?.. Однако мы не будем спешить, правильно? Поспешишь — ментов насмешишь. Мы отъедем в лесочек и постоим, понаблюдаем за дорогой. А потом по объездной через Юность — погоним наши городских… Дорогая, ты взяла самое необходимое? Я имею в виду зубную щетку, помаду, документы…

— Конечно, дорогой, — проворковала Сургачева. — Ты же предупредил, что есть шанс убраться. Как в воду глядел, милый.

— Я сам поражен, сладенькая моя. После неудачи у Розенфельд я, честно говоря, начал хоронить эту затею… Ага, вот и местечко уютное.

«Опель» дернулся и встал. Постоялов выключил двигатель. Я подняла голову — шейные позвонки жалобно заныли. Мы стояли в лесу. Погасли фары. В лобовом стекле очень смутно прорисовывался кювет и дорога, выходящая на берег. С остальных сторон мы были окружены густым ельником — мохнатые лапы, напоминающие Новый год, мягко терлись по стеклу. Сургачева выдернула кляп. Я отдышалась. — Окошечко откроем, не возражаете? Чудная ночь. — Постоялов включил стеклоподъемник. Свежий запах леса наполнил салон. Закружилась голова. Я откинула ее на подголовник — снова заплясали круги перед глазами. — Развяжи ее, дорогая, — попросил Постоялов.

— Конечно, дорогой, — мурлыкнула Сургачева.

Она опять прижала мою голову к коленям. Вывернула руки до хруста (я молчала) и стала не спеша развязывать.

Пока она это делала, Постоялов заблокировал дверь с моей стороны:

— Без глупостей, Лидия Сергеевна. Видите вот эту штуку? — Слава богу, пистолет с глушителем на фоне лобовика я разглядела. — Одно неверное движение, Лидия Сергеевна, и остаток ночи вы проведете в позе эмбриона. Это неудобно, уверяю вас. А теперь, с вашего позволения, приступим к приятной процедуре.

Раздался стук открываемого бардачка, скрип отвинчиваемой крышки, и что-то куда-то забулькало.

— За День милиции, Лидия Сергеевна. Меньше месяца осталось. Не забывайте про глупости.

— Меня вырвет… — пробормотала я.

— Не свисти, — возмутилась Сургачева. — Ты пьешь как докер. Давай-ка не ломайся.

— Небольшими дозами, Лидия Сергеевна. Для пущей усвояемости. Это не водка, к сожалению, а виски. Довольно мерзкое, за десять баксов. Я бы вам составил компанию, но не могу, извините, за рулем. Прозит, Лидия Сергеевна.

Я взяла складной стаканчик, выпила мелкими глоточками. Что я делаю, господи?

— Добро на дерьмо переводить, — фыркнула Сургачева. — Такая большая бутылка.

Да мне и половины за глаза… Крепкое виски обожгло горло, во рту остался привкус овчарни. Они внимательно за мной наблюдали — два черных силуэта. Один впереди, неловко извернувшись, другая справа — готовая бить в зубы, если надо.

— Так как же насчет кошки, Борис Аркадьевич? — прохрипела я.

— Бредит, — посочувствовала Сургачева.

— Кошки? — переспросил Постоялов. — Ах кошки… — Он выдавил из себя несколько означающих веселье звуков. — Кошка и правда имела место и произвела на меня неизгладимое впечатление. Все мы с чего-то начинаем, верно?

— О чем это вы? — удивилась Сургачева.

— У нас свои секреты, любовь моя. О любопытных, которых убивают. Впрочем, это второстепенно. Выпейте, Лидия Сергеевна.

Я содрогнулась.

То ли зрение у меня от выпитого повело, то ли в районе кювета что-то и впрямь шевельнулось. Словно человек гусиным шажком перебежал дорогу и замер в траве под откосом…

Постоялов наполнил третий стакан. Спешил, гад. Беспокоила я его.

Я могла контролировать ситуацию до четвертого… ну до пятого стакана. Дальше — тишина…

— Борис Аркадьевич, — пробормотала я, — я, конечно, понимаю, что вы скотина редкая, но не откажите даме — растолкуйте смысл этой вакханалии…

Постоялов рассмеялся:

— С удовольствием, время терпит. Выпейте, пожалуйста… Выпили? Славно, Лидия Сергеевна. Некто Байсахов — большой человек с Кавказа — выступил в роли покупателя банковского векселя номиналом в шестьдесят пять миллионов рублей. На финансовый рынок этот залоговый документ Дербентской ювелирной фабрики за семьдесят пять процентов от ее стоимости и по поручению ее руководства выставил вице-президент банка «Эллада» Грушников, институтский, кстати, приятель Тамбовцева, и за восемь процентов комиссионных заручился его же поддержкой. Байсахову эта разорившаяся фабрика нужна как воздух. Дербент его вотчина, он скупает тамошние предприятия, где бы они ни выставлялись; на этот счет у него своя контрразведка. А денег свободных нет. Он предложил Грушникову кафель, линию волоконной оптики, прочую дребедень, но тот, естественно, отказался, настаивая на получении наличных. Байсахов вроде бы согласился, получил от Грушникова реквизиты счета для перечисления суммы. Но в свою очередь выразил желание убедиться в подлинности векселя — и был приглашен в «Комприватбанк», где в депозитарной ячейке на имя Тамбовцева хранилось долговое обязательство. Там он и познакомился с Тамбовцевым… Но вдруг объявляется новый покупатель — директор фирмы «Гранит» (памятники лепит) некий Владимир Ревень. Фигура, безусловно, подставная — легальный представитель, назовем ее так, одной славянской группировки. Видимо, эта фигура больше внушала доверия Грушникову. Оба русские, оба сибиряки… Никуда не денутся друг от друга. И денежная состоятельность партнера не вызывает сомнений. Собственно, и правильно — чем собирался рассчитываться Байсахов с Грушниковым, я не совсем представляю… Короче, сделка рушится, заключается новая — с фирмой «Гранит», а точнее, с ее руководителем господином Ревенем. Байсахов в ярости, включает всех своих «экономических» шпионов и с напрягом узнает, что в субботу, шестого октября, в двадцать ноль-ноль, вексель должен быть передан в присутствии представителя «Эллады» в руки Ревеня. Произойдет сие знаменательное событие в офисе фирмы «Гранит» в Академгородке. Естественно, будет банковская охрана. А с понедельника вексель начнет движение на финансовом рынке. Там его не поймать. Тупик…

В водостоке над дорогой опять что-то шевельнулось. Вроде бы поднялась человеческая фигура, отошла под деревья. Пить надо меньше, Лидия Сергеевна. Или закусывать иногда.

— Мы с Байсаховым вместе в армии служили, — усмехнулся Постоялов. — Как уж он узнал мои координаты… В контору не зашел, конспиратор хренов, позвонил по мобиле, потащил в ресторан, напоил, накормил, поделился проблемой… «Ты мне брат, — говорит, — или сволочь страшная? Помоги». Мол, в нашей сибирской бизнес-специфике он не светоч. Я предложил ему задействовать человеческий фактор. А он в свою очередь предложил процент, потому как с человеческим фактором у него туго, а если в понедельник двадцать второго октября банковский документ не будет предъявлен руководству фабрики, правление банка аннулирует вексель. И что вы думаете, Лидия Сергеевна? В полный рост этот самый фактор! Не прошло и суток, как несчастный в браке Тамбовцев встречается в кафе с женщиной. Сидят, милуются. Я за ними уныло наблюдаю. Вдруг вижу — у женщины знакомое лицо. Вот это да, думаю. Соседка по даче! И видок — ну самый блеск. Лет на тридцать. Правильно, думаю, это вам, Зоя батьковна, не в фуфайке тяпкой махать. И как влюбленно она на него смотрит! Словом, сижу подсматриваю. Кавалер глядит на часы, вздыхает, уходит, дама остается. Грустная, глаза пустые — влюблена по уши. Я к ней — так и так, Зоя батьковна, здрасте — здрасте, а чего это вы с Генкой Тамбовцевым тут сидели? Мой дружбан это, говорю, лучший. Ему в жизни очень не повезло. Зойка сидит, глазами хлопает. И тут меня как бы просветляет: ба! — говорю, так вы и есть прекрасное создание, о котором он мне шепотом долдонит каждый вечер в телефон? Ее еще Зоей зовут… Ну конечно! Макарова — наивняк стопроцентный — взрывается от радости и все свои амурные дела на меня выплескивает. Мол, любовь у них до гроба, а встречаться негде. У нее — однокомнатная с собакой, у него — пятикомнатная с женой (тоже лает). На улице холодно, в гостиницу он не хочет — слишком мелькаема его физия в городе. Правильно, говорю, мне тоже Генку жаль. Не сложилось у человека. Видный мужик, солидными делами заворачивает, а в личном плане — полная непруха. Послушайте, Зоя, говорю, а что значит — встречаться негде? Пригласите его на дачу. Завтра суббота, часиков до семи он — вольный ветер, а вот в воскресенье никак, извините, будет в семье сидеть и жену орущую слушать… Но только ни в коем случае, Зоя, не упоминайте про меня. Гена человек ранимый, устыдится, и вы его никогда больше не увидите. Вам это надо? У Зойки глазки блестят — хорошо, говорит, попробую, мы как раз сегодня вечерком в кафе встречаемся… Не было у меня надежды на эту авантюру. Абсолютно не было. Но ведь шанс из ста — тоже шанс. А как удобно — ехать в Академгородок, а Зойкина дача как раз по пути… Каково же было наше изумление, когда в субботу в четырнадцать тридцать Тамбовцев появляется в банке, убеждается в перечислении Ревенем денег, изымает вексель из депозитной ячейки и в сопровождении банковского «уазика» выезжает на Бердское шоссе. Но в Кирилловке внезапно отпускает конвой, сворачивает на дамбу и дует к Зойке! Без охраны!..

— Дальше можете не рассказывать, — пробормотала я. — Когда вы остановили его в половине восьмого, вытряхнув из машины, векселя при нем не оказалось. А технология пыток меня не интересует.

— Но это не все, Лидия Сергеевна! В тот же день в девятнадцать сорок пять господин Ревень скоропостижно отдает концы прямо на рабочем месте, где он поджидает Тамбовцева. Говорят, сердечный приступ. Клянусь, Лидия Сергеевна, это не я. Спросите Байсахова. Он очень хотел остаться один на один с векселем. А остался в итоге с его ошеломляющим отсутствием… Как и Ревень. А Ревень, мне думается, помер по… хм, естественным причинам — от горя. Да и ладно, забудем, для нас он персонаж второстепенный, проходной…

В десяти шагах от машины шевельнулись ветки. Еще раз шевельнулись…

— Куда вы смотрите? — спросил Постоялов.

— Думаю, — проворчала я.

— Лучше выпейте. — Он в четвертый раз наполнил стакан. Сургачева что-то притихла. А у меня в голове уже все ломалось и пучилось. Четвертый стакан я, положим, выдержу, но вот пятый…

— А что вам сказал Тамбовцев? — спросила я, чувствуя, как язык начинает деревенеть. — Почему вы как озверелые набросились на мой дом?

— Зубов перестарался… «Не бейте меня, положите в кровать, и я все расскажу…» — стонал Тамбовцев. Мы перетащили его из подвала Рихтера к Кире — Марышев все равно дрых беспробудно, — а он возьми да начни издыхать. Зачем тащили? Давай его трясти, а он уже в бреду, твердит: «Облепиховая, двадцать два, Облепиховая, двадцать два, наш человек, наш человек…» Не сообразил я, Лидия Сергеевна. Сам же эту книгу и выбросил. И мусорка в трех шагах от вашего номера на доме…

А сообразил лишь после того, как вы с милицией поехали допрашивать Розенфельд.

— Вы решили, что я его человек?

Постоялов смутился:

— Да нет, я понимаю, что это смешно… Но что нам оставалось думать?

Лапы за окном уже не шевелились, но я объективно чувствовала присутствие человека. Он стоял буквально в нескольких шагах и слушал разглагольствования Постоялова. Кто он? Верест не может — дай ему Бог до Риты доползти… Ночной дачник тоже не может. Это персонаж сказочный. Бомжи дальше дамбы не ходят. Милиция в одиночку не работает…

Я выпила. Куда деваться?

— А п-почему п-погибла Макарова? — На этом месте я, кажется, поплыла. Язык не слушался, в голове застучали бубны. Но надо поддерживать беседу, надо…

— Глупо, — признался Постоялов. — Она звонила Тамбовцеву домой, представилась секретаршей. Выяснила, что Тамбовцев не ночевал дома, и вспомнила о нашей беседе. Примчалась, мокрая, взъерошенная. А у меня Зубов — и обсуждаем мы ни много ни мало возможность обследования вашего дома и лично вас, Лидия Сергеевна. Я выдворил Зубова в соседнюю комнату, а ее попытался урезонить. Но Зойка слушать не хотела: орала, что с утра побежит в милицию, все им расскажет. Выскочила на улицу, я за ней. Опять стояли ругались. Потом все и произошло…

— Так это в-вы ее убили…

— А тут у трансформаторной будки вырастает мужичок с пистолетом! Руки, говорит, на забор и ноги врозь. Оказалось, менты следили за Красноперовым — но мыто не знали! Признаюсь, Лидия Сергеевна, обомлел. Благо Зубов спас положение — следил за нами из окна, приметил неладное и выбрался на Облепиховую через вашу калитку. Подкрался к менту сзади, всадил нож в спину… Глупо, Лидия Сергеевна. Стоим принимаем решение, и вдруг — бац! — вы… Все-то вам интересно. Ни минуты покоя. Рассыпаемся по кустам, а вы доходите до опера — и бегом на дачу. Я, право, растерялся. Пока дергался, время ушло. Пошел сдуру за вами, долбился в дверь, хотя ежу было понятно, что вы не откроете… Милиция, по нашим прикидкам, могла приехать не раньше чем через полчаса — они не гонщики. Опера мы оттащили в сад к Рябининой, частично замаскировали, а вот Зойку не успели: понаехали, законнички… На следующую ночь Зубов сделал попытку пробраться в ваш дом — надо было пользоваться случаем, пока менты разъехались, — но потерпел фиаско. Веселенькая была ночь, да? Разбросал вашу дачку, заявился ко мне с нелепыми претензиями, орал, что мы так не договаривались, требовал увеличения процента вдвое! Причем немедленно! Неслыханный наглец. Где я ему возьму? Словом, сам себе подписал. Наутро мы встретились с ним в Сосновом переулке… Жалко парня, он, если честно, Лидия Сергеевна, племянник моей первой жены; а милиция не вышла на нашу связь, поскольку так глубоко не копала. Да мы с ним на публике и не общались; он меня не помнил, я его не сразу признал. Выловил парня на остановке, поставил пиво, побухтел за жизнь: мол, так и так, Алеха, жизнь одна, а денег еще столько не заработано… Словом, поймал я его больную струнку, Лидия Сергеевна. Деньги. Ради денег этот казачок по трупам пойдет, для него убить что водки выпить, он в Чечне такую ораву людей жизни лишил, причем за бесплатно, что…

— Дорогой, — шепотом перебила его Сургачева, — не задавай вопросов… Слева от тебя кто-то стоит… Быстро ключ направо и ногу на газ…

Черт! Так вот почему она помалкивала. Она тоже чувствовала неладное, но не могла понять, откуда ждать беды…

Постоялов не дергался. Всем бы мужикам соображать без пинка… Практически не меняя положения, он чуть повел пистолетом в окно, а левой рукой повернул ключ зажигания…

— Они уезжают!!! — неожиданно для самой себя завопила я.

Громкий треск возвестил о переменах. Что-то тяжелое, корявое (предположительно коряга) вломилось в раскрытое окно! Двинуло сидящего вполоборота Постоялова в затылок и швырнуло его на коробку передач…

Выпавший пистолет брякнул об пол.

Сургачева взвизгнула. Жилистый мужчина, распахнув дверцу, рывком выдернул ошеломленного убийцу из салона. Раздался еще один удар, треснула кость. Я очнулась раньше Сургачевой. Въехала ей локтем в ребра — она опять завизжала и вцепилась мне в шею! Орущий рот, полный мелких белых зубов, завис прямо у меня над глазами…

Задыхаясь, испытывая режущую боль от впившихся в кожу ногтей, я резко, с оттягом, ударила лбом в этот ненавистный рот!..

Мы обе взревели от боли. Но теперь уже я ее держала за горло, а она давилась зубной крошкой, вжавшись в дверь. Я нащупала ручку — мы вывалились наружу. Она еще сопротивлялась, пыталась выцарапать мне глаза, но я быстрее, чем она, вскочила на ноги, увернувшись от ее хищных пальцев. Алкоголь придает необычайную легкость телу! Одна нога Сургачевой еще была в салоне, она никак не могла ее выдернуть оттуда. Воспользовавшись этим, я ударила ее дверцей. Схватила за волосы, впечатала виском в стойку. Издавая какие-то хрипы, Сургачева стала медленно сползать под колеса…

Мало. Расплата не должна быть половинчатой. Она должна соответствовать содеянному. Я присела на корточки и стала шарить руками по земле. Нащупала приличную корягу килограмма в полтора. Неплохое орудие возмездия.

— Не бей, Лидок, прошу… — хрипло взмолилась Сургачева. Она корчилась под раскрытой дверцей, выставляла ручонки. Я отчетливо различала ее трясущуюся макушку.

«Ненавидь грех и люби грешника», — сказано вроде бы в Писании. И радость мести не самое благородное состояние человека…

— Ну уж хренушки, дорогуша, это не про тебя, — сказала я. Даешь правосудие по-техасски! И ударила — как палач — секущим вертикальным ударом!..

Пошатываясь, я обошла машину. Человек сидел на земле и тяжело дышал. Постоялов лежал ничком, уткнувшись носом в землю. Именно так, а не иначе — Борис Аркадьевич в длинном плаще, а «спасатель» — в короткой курточке, смутно знакомой.

Сил стоять не было. Я прислонилась к бамперу:

— Мужик, ты кто?

Он поднял голову.

— Хрен с бугра, — помолчал и добавил: — Слушай, Лидка, я, кажется, его убил…

— Ромка? — изумилась я. — Вот так рояль в кустах…

— Сама ты рояль, — буркнул он. — Поцелуй лучше. Заслужил.

Еще бы не заслужил. Я нагнулась, облобызала его в обе щеки, в нос, в ухо, а напоследок в качестве контрольного — в лоб. Земное притяжение сработало с утроенной силой — я плюхнулась в холодную траву, отбросила голову и уставилась в несущееся на меня небо.

— Да ты пьяна до упаду, — совершенно верно заметил Ромка.

Я закрыла глаза. Слишком быстро неслось на меня это небо. Пусть проскочит.

— Ос-суждаешь?..

— Завидую…

— Я, кажется, тоже убила Сургачеву…

— Бывает, не бери в голову, — утешил меня Ромка. — Элементарная защита. Как в компьютере. Отморозки что ни попадя лезут в твои дела, норовят системному диску шею свернуть, память ликвидировать…

— Послушай, — прошептала я, — а у тебя правда с ней что-то было?

— С кем? — не понял Ромка.

— Ну с Сургачевой…

— Было, — вздохнул он, — подавно, поздней весной, она еще с Постояловым не снюхалась… Игорек, как водится, на работе пропадал, а Сургачева прикурить зашла. Я еще подумал тогда, а какого хрена, у нее же в машине прикуриватель…

— Прости… Ты знал, что у нее роман с Постояловым?

— Догадывался. Ну а что тут такого? У всех свои романы. У меня вон с Зойкой Макаровой позапрошлым летом тоже маленький романчик намечался. Раза четыре. Я понимаю Тамбовцева — в пределах кровати с Зойкой вполне можно было иметь дело…

— О господи, — простонала я. — А с Розенфельд ты не пробовал?

Но он не слушал.

— Подумаешь, романы, — бухтел он. — Нельзя же каждую любовную связь соотносить с бандитизмом и массовыми убийствами. Пока ты мне не сказала о виновности Постоялова, я бы эти два пункта и не связал…

— Эй, постой, паровоз, — опомнилась я, — ты о чем трындишь? О какой виновности Постоялова?

— Косичкина, у тебя че, совсем крыша рухнула? — разозлился Ромка и склонился надо мной (его голос зазвучал совсем рядом). Пришлось открыть глаза. Бог с ним, с падающим небом. — Ты же сама мне звонила, сказала, что милиция подозревает Постоялова. Из-за того, дескать, будто бы Тамбовцев хотел перекупить его «Артемиду», а самого Постоялова отправить на паперть. Вполне убедительно. Я, правда, не понял, чего он тут в машине нес… Но я догадался, что ты не зря эту ночь замутила. Решил тебя подстраховать. Нравишься ты мне, Косичкина. Отогнал я машину на Лесную, залез на чердак к Киргинцевым — это те, что за Риткой. От Киргинцевых вся наша округа видна. Одного я не учел — темноты. Видно, что народ шастает, а кто шастает, не поймешь. Потом вижу — трое к тебе побежали. Ну, думаю, убивать не будут, ты же не дура набитая отдавать им свою вещицу: я сразу понял, что ты блефуешь. Сижу дальше. Вдруг смотрю — «опель» Постоялова выезжает. Пора, думаю. Кубарем с чердака и на Лесную… Вы из ворот выезжали, когда я пристроился. Фары не включал, на ощупь ехал. Смотрю, в лесок забираете. Ну я метров за сто по тормозам и — медленным шагом, робким зигзагом… Чего ты хохочешь, Косичкина?

Я не просто хохотала, я изнемогала от хохота. Я надрывалась и давилась, даже не задумываясь над тем, что это хохот сквозь рыдания.

— Ромка… — выдавливала я из себя булькающие горловые звуки, — да я же пошутила… Это так совпало, Ромка… Я не знала, что Постоялов убийца, я звонила каждому из вас и несла околесицу, лишь бы вы зашевелились и начали что-то делать… В твоем случае случайно угадала, понимаешь?..

Я схватила его за руку, чтобы он не обиделся и не ушел. Даже в этой ситуации, когда кошмары остались в прошлом, враги лежали как попало, а ночь потихоньку шла на убыль, мне требовалась защита! Как компьютеру…

Глава 4

Рано утром меня в палату не пустили.

— Женщина, — сурово обозрев мой сомнительный, не изменившийся с ночи экстерьер, сказала дежурная медсестра, — ему час назад сделали операцию, куда вы рветесь со своими бананами?

Я пришла после обеда — красивая, нарядная, с подведенными глазками.

— Женщина, — сурово сказала медсестра, — ему час назад сделали операцию, куда вы претесь?

— Как? — возмутилась я. — Еще одну операцию? Вы что, ножницы у него в горле забыли?

Сестра оскорбилась и пообещала вызвать санитаров. Пришлось уйти от греха подальше. Очередной визит в больницу я нанесла на следующее утро, когда невзлюбившая меня медсестра уже сменилась. Другая, впрочем, оказалась не лучше.

— Велено пускать только близких родственников, — огорошила она меня. — Вы кто Вересту? Жена?

— Почти, — с достоинством ответила я.

— Не обманывайте, — разоблачающе прищурилась медсестра. — Жена уже приходила.

— Так то жена, — вздохнула я, — а я — почти. Вы русских слов не понимаете?

Пробиться в палату удалось только через день, изведя месячную норму нервных клеток и денег на такси. Других несчастных в палате не оказалось. «Дважды прооперированный» в мрачном расположении духа сидел на кровати и бросал в шторину булавки.

— Ну наконец-то, — вздохнул он, — дождался.

— Меня не пускали, — пожаловалась я. — Для свободного прохода к твоему телу нужно быть твоей женой.

Я села к нему на кровать, он обнял меня. Как жену. Неплохо устроился. Утром одну обнимает, вечером другую.

— Как же ты так неосторожно? — пожалела я его. — Предохраняться ведь надо.

— Не знаю, — ответил он. — Я верил, наверное, что родился в бронежилете. Но ничего, оклемаюсь, позвоночник не задет. Костяну гораздо хуже — он в реанимации. Лежит и грязно ругается. Зайди к нему.

— Зайду… Постоялов мертв, ты знаешь? Красноперов очень хорошо приложил его о кабину…

— Меня информируют. Думаю, Красноперов не обретет неприятностей.

— А Сургачева жива… Так, мелкие дефекты лица… Слушай, Верест, а в тюрьме есть стоматологи?

Он недоуменно пожал плечами:

— Никогда не интересовался. Наше дело — довести человека до тюрьмы, а дальше наша компетенция обрывается… Что у тебя на лбу?

— Сургачева кусалась, чудачка… Оказывается, мой лоб крепче, чем ее зубы… Сколько ей дадут?

— Не обидят. Думаю, лет семь по совокупности наберется. Она знала обо всех убийствах, принимала участие в пытке Тамбовцева, упоив предварительно своего муженька палевом. Она отгоняла «вольво» из кооператива. Его нашли, кстати, на автостоянке на Юности. Она заплатила за десять дней вперед, чтобы у пацанов не было вопросов. Потом нашла паренька из Бердска, не отягощенного избытком совести, посадила в тамошнее Интернет-кафе и сунула мобильник для связи — говорит, паренек писал тебе письма. У тебя будет время прояснить этот неясный эпизод… Вот это и есть тяга к деньгам. По договоренности с Байсаховым Постоялов получил бы десять процентов от номинала — шесть с половиной миллионов. Или двести с лишним тысяч — если в нормальных деньгах. Но он бы их не получил, Лида. По указанному Сургачевой адресу в Красноярске — это частный сектор — наших героев поджидал не Байсахов с деньгами, не визы с билетами на самолет, а невзрачный парнишка, при котором нашли пистолет с глушителем, две обоймы…

— И винтовку с оптимистическим прицелом, — пробормотала я. — Они были крепко влюблены, Олег, и деньги здесь ни при чем. Нам бы такую любовь… На убийства их подвигли не деньги, а возможность провести вместе остаток жизни, подальше от этой горем убитой страны. Только одержимые друг другом люди могут с бухты-барахты бросить все: дом, семью, работу и посреди ночи рвануть в далекий Красноярск, на призрачный самолет до Болгарии… Помнишь, Рябинина рассказывала, как засекла их на пляже мило болтающими? А вдруг это и был тот день, когда между ними проскочила искра?

Верест протестующе замотал головой:

— Без вариантов, Лида, я пасую. Сексуальные и социальные предпочтения убийц — конек психологов. Своих проблем много.

Я отодвинулась:

— У тебя грядут неприятности?

Он кивнул:

— Ранение не списывает огрехи в работе. Могут крепко прижучить. По сути, я провалил задание. Убийцы найдены, но это вершина айсберга. Трое работников милиции пострадали, из них один погиб. Вексель есть, Байсахова нет. Осведомитель в милиции не найден — самое страшное. В деле обеспечения твоей безопасности выявлена полная несостоятельность органов. Спасла тебя не милиция, а посторонний человек, ухитрившийся до недавнего времени побывать подозреваемым аж в двух не связанных между собой делах.

Я не стала его утешать, говорить слова по случаю. Время покажет. Оно и лекарь, и расставитель по местам, и успокоитель (косметолог, правда, неважный). Я посидела с ним в обнимку и стала собираться. Супруга с киндером могли нагрянуть в любую минуту. Зачем напрягать человека?

— Роман пишешь? — спросил он, целуя меня ниже уха.

Я отрицательно покачала головой:

— Не могу. Ступор заел.

Он улыбнулся.

— И правильно. Не мучь себя. Опиши реальные события, произошедшие с одной дамой на даче. Только фамилии измени.

— Не могу, — повторила я. — Рука не поднимается.

Грустно мне как-то стало. Снедаемая тоскливыми минорами, я побрела к двери.

— Подожди, — остановил он меня. — Маньяк Сабиров признался в содеянном. Тренер-пенсионер выбил у него нож, преступник убегал с пустыми руками. Проведена повторная экспертиза — по характеру ножевых ранений установлено, что резали людей именно этим пером: лезвие характерно скручено, настоящий кавказский «кынжал». Он привез его из Ингушетии в девяносто первом, где служил срочную. Подарок друга.

— Чудненько, — вздохнула я.

— Ублюдка возили по местам преступлений… Семь следственных экспериментов — умучил ребят. Но все совпало. Ты знаешь, он совершенно нормален, никаких безумных теорий о собственной исключительности или там о голосе свыше, требующем убивать. Просто скучно стало, говорит, жить. Остроты не хватает в быту.

Перчинки… А убивать — да, говорит, это плохо, но что поделаешь, душа требует…

— Пойду я, — сделала я еще одну попытку удалиться.

— Подожди, — он опять остановил меня, — не грусти по пустякам. Что не затолкаешь в самую большую кастрюлю в мире? Не пора ли признаваться?

Я улыбнулась улыбочкой всезнающего авгура:

— Крышку от нее, — и загадочно исчезла в лабиринтах больничных коридоров.



Осведомителя мафии в самых компетентных в мире органах нашли, как водится, случайно. Прокуратура разбилась в лепешку и успокоилась. Воцарилась тишь да гладь. Нарушила идиллию ревнивая жена капитана Хронова, явившаяся на беседу к следователю Голощекиной. «А как у нас дела с товарищескими судами?» — роняя слезу, поинтересовалась жена капитана Хронова (далее — ЖКХ). Вопрос поставил следовательницу в тупик. «Да никак, собственно, — краснея, призналась она — уже понимала, куда клонит посетительница. — Анахронизм, знаете ли, пережиток старины глубокой. Коллектив не имеет права вмешиваться в личную жизнь своих участников». ЖКХ, естественно, в слезы. Тут и вскрылась жуткая правда. Капитан Хронов (тот самый неприятный лощеный тип, инструктировавший меня перед отбытием на «дело») много лет, оказывается, изменяет своей жене. Последний раз она ловила его в марте, буквально вытащив своего кота из постели разлучницы. Тот якобы поклялся: завязал. А потом опять стал пропадать. А жена, не будь умной, проследила. Довела муженька до номера люкс на третьем этаже гостиницы «Сибирь». Через день опять довела. Поинтересовалась, за кем числится номер. «Любовь Ивановна Мейер, — вошла в ее положение сердобольная администраторша, — двадцать пять лет, очень приятная на внешность блондинка. Я вам так сочувствую, милочка…» Проплакав ровно сутки, ЖКХ отправилась в прокуратуру… У следователя Голощекиной мужик тоже был не прочь гульнуть на стороне. Сработала пресловутая женская солидарность. Голощекина лично отправилась в гостиницу… В финале выяснилось, что Любовь Ивановна Мейер — фигура реальная, но подставная (входила пару раз на глазах у администраторши), а в номере люкс фактически проживало представительное лицо кавказской национальности, к которому и хаживал муж ЖКХ — капитан Хронов. Вряд ли свидания были амурными — дежурная по этажу описала приметы постояльца: вылитый Байсахов Тимур Гамидович, пропавший из гостиницы задолго до описываемых событий… Словом, жена подложила собственному мужу грандиозную свинью. Под благовидным предлогом капитан был уволен из органов. Посадить его не смогли — одна косвенная улика, очень важная для участников дела, для суда явилась бы пустышкой. Следы пресловутого глушителя тоже не отыскались — и вообще капитан Хронов обладал безупречной служебной характеристикой и высокими деловыми качествами, что в наше время большая редкость.

Тимур Гамидович Байсахов был найден мертвым «в ресторане туалета «Каспий» — дословная выдержка из сообщения, которым сыщики из Избербаша радостно поделились с сыщиками из Сибири. «Зарезан острым предметом, предположительно кинжалом»… Искать убийцу, конечно, не стали, списали на кровную месть — но тамошним меркам и не преступление даже. Видать, уж слишком неблаговидными делами занимался Байсахов, если даже гипотетическая вероятность какого-то там расследования заставила его партнеров взяться за оружие.

Владимир Николаевич Ревень умер от сердечного приступа — официально заявили медики. Сердце не выдержало потрясения. Слишком чувствительной оказалась потеря шестидесяти пяти миллионов и мысль о грядущих объяснениях с «покровителями». Похоронили его, впрочем, по-людски — на Заельцовском кладбище, под шикарной мраморной стелой, изготовленной его же собственными подчиненными…

Позвонил Эдик, интересовался, не забыла ли я про пресловутую «четверку» на сотовом. Я ответила, что да, забыла, но в принципе рада его слышать. Он обрадовался, заявил, что Бронислава и родная жена — это, конечно, хорошо, но есть вещи лучше (кто бы спорил). Говорил про нерастраченную нежность — девать, мол, некуда, накопил. Я попросила перезвонить весной, там и денем. А пока пускай дальше копит, при нужде позаимствуем…

Нет, не влияет глобальное потепление на осенний сплин. Он сродни биологическому будильнику — включается в одно и то же время. 27 октября, в субботу, я взялась за воспитание ребенка («Начни с себя», — буркнула на это чудо-юдо, и я ее даже не обхамила). Навела порядок в «писательском» углу, помирилась с мамой. Вечером слушала Рахманинова. Ни ноты не поняла, но маме понравилось. 28 октября, в воскресенье, пока все спали, села на электричку и поехала на дачу. Нужно было додергать редьку, собрать с грядок кирпичи, привезти кое-какие тряпки, два года не стиранные (я прилежно записала все надиктованное мамой и поклялась, что выполню)…

Я бесцельно слонялась по этажам, пила кофе из термоса. Сидела на крыльце, на том самом месте, где 7 октября, талантливо изображая похмельный синдром, сидела Сургачева, и смотрела, как по небу плывут безопасные (в плане осадков) тучи. Как ветер гнет неубранную облепиху, а бродячая собака на территории Полынников (или Песчаников?) разгребает мордой золу из моего мангала. Как по участку Постоялова неприкаянно бродит низенькая, сутулая женщина с окаменевшим лицом. То берется сгребать свеженападанную с березы листву, то бросает, начинает прилаживать покосившийся водосток…

Рябинина возникла как из антимира — ни шагов, ни скрипа калитки. Она еще больше осунулась, стала какой-то серенькой, маленькой.

— Привет, — вздохнула.

— Привет, — согласилась я. — Ты зачем голову пеплом посыпала?

Гнать Риту я не собиралась. Она открыла дверь истекающему кровью Вересту и стянула ему грудь старыми полотенцами. Она добежала до сержанта Борзых и повторила процедуру. Она примчалась на казачий пост, чтобы позвонить в город, и первым делом вызвала «скорую», а не милицию…

— Ты не злись на меня, — пробормотала Рита, — я во всем виновата… Когда мне показали убитого охранника, я вспомнила. Этот парень в камуфляже шестого числа приходил к Постоялову, около шести вечера… Я стояла у окна за тюлем, он меня не видел — думал, никого нет. Он шел по Облепиховой и смотрел по сторонам. Почти до твоего дома дошел. Потом вернулся и открыл калитку Постоялова… Я хотела рассказать капитану, промучилась весь вечер, а когда решилась, меня ударили по голове… Я испугалась, Лида. Конечно, расскажи я ему сразу, многое бы изменилось…

Я не стала ей говорить, что били по голове не ее, а в общем-то… меня. Оттого и не добили. Я просто ничего не стала ей отвечать. Эта тема уже в печенках. Кайся не кайся…

Рита мялась дальше.

— Роман больше не заходит. Я не давала ему повода меня избегать. Странно, правда?

Кому странно, а кому и не очень. Этот беспутный малый звонил позавчера вечером (после Эдика) и в очень туманной форме намекал на «фигли-мигли». В смысле — довести наше дело до греха. Всех уже перепробовал, стервец, одна я осталась. Напрямую, конечно, не наезжал, но я его прекрасно поняла. Хорошо, сказала я ему, но только через ресторан и ровно на одну ночь. И не сегодня.

Я пробормотала какую-то казенщину про «не волнуйтесь, тетя, дядя на работе», но Рита от нее не повеселела. Стояла, тосковала.

— Марышев три дня сидит на даче, — поведала она. — С утра напивается и плачет. Вечером трезвеет, опять напивается и опять плачет… Меня и видеть не желает. А знаешь, у нас с ним летом произошло… ну ты понимаешь… (я уже в курсе). Максим уходил от меня, только вещи не перевез, мне так плохо было… Но сгорело быстро. — Рита протяжно вздохнула. — Ровно три свидания. Это я виновата, характер мой невыносимый… А в воскресенье четырнадцатого числа Марышев позвонил на сотовый, просил, чтобы я уехала с дачи, предложил встретиться. Я поехала, знаешь, мне самой уже эти четыре сотки… И Роман какой-то дерганый. Таньку, в общем, заперла, Роману записку оставила, что за продуктами… Он меня в ресторан какой-то привел, просил отказаться от Романа: мол, его милиция подозревает; на жену жаловался — нехорошо, говорит, на душе, смотрю на нее и боюсь, что вот-вот произойдет страшное, то ли зарежет она меня, то ли сбежит…

Я молчала.

— А теперь вот тошнит его от меня, я же не слепая.

Я молчала дальше.

— Жена Постоялова приезжает… — Сама вижу… — Невмоготу ей, наверное, дома сидеть.

Я безмолвствовала. Всем невмоготу.

Она наконец сообразила:

— Ну извини, ты, наверное, занята…

Жалобно посмотрела мне в глаза и побрела восвояси. Тоже мне великомученица.

Я осталась — с тяжелыми воспоминаниями и… женщиной в огороде Постоялова. Она уже не изображала из себя специалиста по водостокам. Она копалась под крыльцом, перекладывая с места на место садовый инвентарь.

Внезапно я поймала ее взгляд. Мурашки побежали по спине. Ее глаза источали ненависть! В конкретный, мой адрес! Хорошенькое открытие. Приятное лицо, уставшее от болезни и потрясений, и вдруг такой выплеск эмоций… Я обомлела. Поразительная штука — человеческая натура. Измена мужа несущественна. Бегство из дома второстепенно. Убийство всех подряд не имеет значения. Вот она, змеюга подколодная, по вине которой погиб ее муж, все беды в ней, и только она несет ответственность за случившееся!

Горящие от ненависти глаза говорили лучше слов. Лучшая соседка — мертвая соседка!.. Нет, я не буду тянуть резину. Я опишу эту историю от начала до конца и назову все вещи своими именами. Пока жива. Обязательно напишу. Просто вынуждена.

А иначе что же вы читаете?