— А Мостовой доверчиво принял вариацию и полоснул Арсения по горлу, — подытожил Бригов.— Но, возвращаясь к прежней теме, Жанна, что мешало вам именно в этот момент всадить в Мостового строфантин и счастливо завершить Игру? Не поверю, что у вас его при себе не было.

Мы знакомимся с ее спутницами, двумя одинаковыми soignée[11] в шелках, мехах и драгоценностях.

— Такая молоденькая, и уже опубликовано четыре книги! — восклицает одна по-итальянски, элегантно улыбаясь, после того как нас всех друг другу представили.

Жанна задумчиво пожала плечами:

— Нет, нет, всего две, — поправляю я с нервным смешком.

— Из вас неважный Зигмунд Фрейд, Вадим. Я бы выделила две причины. Обе странные, но это психология. Нелегко совершить поступок сегодня, если ты его распланировал на завтра. Тем более если поступок — убить человека. Это трудно, когда впервые... Причина номер два — я должна была увидеть живую Эльзу. Вам смешно, но это нынче — в свете дня, когда все расставлено по своим местам. Прошлой ночью меня терзали сомнения. Если я останусь одна, я не увижу денег как своих ушей.

— О, всего две, — поддразнивает она.

— Я бы выделила и третью причину, — тихо сказала Эльза. — Да, я могла убить Арсения. А Жанна могла убить Мостового. Но план есть план, а эти действия пошли бы ему вразрез. Случайность чревата, любые отклонения от плана могут привести к беде. Мы не хотели пороть горячку. Зачем спешить, если все завязано? Будет день, будет ночь, и все в итоге разрешится...

— Они переведены на итальянский? Можем мы их почитать? — спрашивает вторая дама.

— Но смотрелись вы вчера неважно, — заметил Бригов. — Обладай вы даже супер яркой артистической натурой, такую бледность передать невозможно. Вы боялись далеко не понарошку — вы боялись погибнуть.

— Нет, только на… — И я наугад перечисляю несколько языков, итальянские названия которых вспоминаю.

Дамы мило улыбаются и покидают нас.

— Я боялась,— подумав, призналась Эльза.

— Как мне не нравится этот тип людей, — немедленно говорит Стеф. — Мы, конечно, венецианцы, но совершенно разные. Они ничего не делают, но при этом думают: мы — цвет Венеции. А под этим понимается: мы — цвет Италии, мы — цвет всего мира.

— Да чего уж там, — махнула рукой Жанна, — ясен пень. Она не исключала моего коварства. Ведь не секрет, что после гибели Арсения я становлюсь хозяйкой этой медной горы. Я могла вертеть событиями, как мне вздумается. Я распоряжалась лишь своим хотением — оставаться ли в паре с Мостовым или реализовывать совместный с Эльзой план по устранению Мостового. Она не могла сбрасывать со счетов, что я намеренно ввела ее в заблуждение, вывела из Игры Арсения, и теперь осталось самое простое — убрать ее...

После ужина идем в палаццо, чтобы взять на прогулку Неро. Это грубая ошибка — Лукреция и Грегорио разложили подарки, привезенные для Стефании из Лондона и Бразилии. Подарки заняли весь стол, чего тут только нет: засахаренные фрукты в красивой коробочке; целая гора оригинальных, в стиле серфингистов, пляжных шлепанцев — оранжевых, желтых, с резиновыми полосками крест-накрест и квадратными подошвами; вазы и кувшинчики из высушенных плодов и бесчисленные свертки из синей бумаги со звездочками с другими сувенирами. Все трое устремляются к столу, начинают разглядывать подарки, восклицая, хохоча, поднимая одну вещицу за другой, заставляя Стеф примерять шлепанцы, наперебой рассказывая об удивительных вещах, виденных в поездках, расспрашивая, чего бы ей еще хотелось. Внезапно меня охватывает острый приступ тоски по дому. Я пячусь назад, пока не оказываюсь у самой двери, отворачиваюсь и смотрю на лестницу. Я прекрасно знаю, что моя мамочка делает для меня то же самое, когда возвращается из своих поездок — подарков бывает еще больше! стол еще длиннее! шлепанцы еще разнообразнее! — но только не в присутствии гостей.

Наконец (проходит довольно много времени) Грегорио вспоминает о хороших манерах:

— И вы оказались честны перед вашей новой подругой, — уважительно произнес Бригов.

— Эй! Бидиша! — громко окликая, идет он ко мне. — А это тебе!

— Ну конечно, — рассмеялась и зарделась Жанна. — Я подбросила пенсовую монетку, добилась того, чтобы она улеглась на орла, и в ноль часов одну минуту отправила Мостового к праотцам. Уколола его булавкой, смоченной в строфантине, он даже голову не успел повернуть. Так и умер, не прозрев, бедняжка...

У него в руках пара самых дешевых, самых уродских, похожих на ортопедическую обувь шлепанцев из серой резины. Страшнее я в жизни не видела. Они явно мне велики, так что у меня есть предлог, чтобы отказаться, и я делаю это сверхпредупредительно и вежливо. Ни Стефания, ни Грегорио, ни Лукреция не настаивают на своем.

— А потом вы с Эльзой шатались по замку и на радостях пугали людей, — проворчала я.

— Это Эльза, — фыркнула, махнув рукой, Жанна. — Искала, с кем поделиться. Бродила, охренев от счастья, пока не уснула...

— Послушайте, Вадим, — обернулась я к Бритову, — признайтесь честно, каково ваше личное отношение к людям, которые ради денег готовы убивать друг дружку — с кем спали, с кем делили хлеб, задушевную беседу, кому симпатизировали, в конце концов? Ответьте как человек, а не как работник Фирмы. Подумайте.

— Да с брезгливостью, чего уж там, — признался на весь зал Бригов. — Мочилась ли ты на ночь, Дездемона?.. Хоть задумайся.

Жанна застыла с открытым ртом. Нахмурила свои нарядные выщипанные брови. Эльза уткнулась в пол.

— Но спешу вам заметить, дорогая Вера Владимировна, эти люди нас кормят, поэтому периодически мы должны оказывать им знаки внимания. Особенно в начале Игры. Да и, грех не признаться, этим людям свойственна некоторая доля отваги.

— А к себе вы как относитесь?

Он оскалил свой белозубый рот:

— Философски, дорогая Вера Владимировна. Есть такая профессия — родину зачищать, слышали? Санитарные функции: дезинфекция, травля, хлорирование... Не будете же вы отрицать, что, освобождая российские города от некоторого количества «лишних людей», мы проводим своего рода санитарные мероприятия? Мы не убийцы, Вера Владимировна. Убийцы — это те, что сидят перед вами — уничтожившие тех, с кем спали, ели, болтали, кому симпатизировали. А мы — лишь регуляторы потока, понимаете мысль?

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Вы взрослый человек, Бригов, а несете... В России восемь миллионов наркоманов, одиннадцать миллионов инвалидов — давайте их тоже посчитаем лишними людьми, ну что вам стоит?..

— Ладно, достаточно. — Бригов оборвал беседу и резко вскинул руку с часами. — Вы тоже взрослый человек, уважаемая судья, и должны понимать, что раздумья о морально-этической стороне дела — не главное, что вас должно заботить. Благодарю вас за внимание, господа. Вы славно поработали. А теперь прошу всех разойтись и заняться насущными делами.

Я устраиваю себе постель в новом жилище и крепко сплю до тех пор, пока меня не будит криком голосистый дядька, продавец газет на кампьелло. Киоск, где он продает газеты, похож на остроконечную шляпу из театрального реквизита. Сходство усиливают черная кайма и развешенные рядами издания. Продавца, как я улавливаю, хотя и не сразу, из многочисленных приветствий, обращенных к нему, зовут Массимо. Мужчина в деловом костюме, покупая газету, весело говорит:



— А! Ну что! Вроде грядет смещение президента — что ты на это скажешь?

Расплатившись, он отбывает, хлопнув Массимо по спине. Один и тот же ритуал повторяется каждый день.

Меня рвало — интенсивно и многократно. Страхом, желчью, вечерним кормом... После длительного общения со смывным устройством снизошли прозрение и голод. Как благодать Божья. Завтра вечером у меня самолет из Хитроу, но, похоже, я никуда не лечу. По этому случаю нужно срочно подкрепиться (не страхом единым...) и подумать о том, как достойно встретить судьбу. Чтобы не было мучительно больно там вдали в астрале.

Массимо на вид лет сорок, он среднего роста, крепкий и коренастый, на загривке лежит грязно-каштановый хвост жирных волос. Лицо у него красное и мясистое, будто слепленное из глины. Дополняют портрет небольшие карие глаза-запятые и маленький плотно сжатый рот. Вероятно, подростком он был хорош, но длилось это недолго — месяцев шесть.

Насытившийся Бригов, добродушно икая, поднимался из кухни на свой этаж. Я пропустила его, как «Запорожец» крутую иномарку — за пол-остановки. Отошла за колонну и стала терпеливо ждать, пока их сиятельство прошествуют наверх. В левом «брюшном» кармане у меня покоилась фотокамера. Я дала себе слово, что на этот раз, с третьей попытки, пусть меня треснет, но я ее использую.

Голос у Массимо громогласный, и он охотно им пользуется.

Его униформа, даже в такую жару: джинсы, простая крестьянская рубаха, жилетка-сафари и тяжелые сапоги.

Дворецкий недавно вернулся с улицы. Он скинул плащ, повесил его на гвоздик у печки, но переобуться еще не успел. В помещении этот длинный вурдалак носил лакированные туфли, а когда выходил в непогоду, менял их на громоздкие полуботинки в стиле «я разорен». Он стоял у печки в этих прочных дерьмодавах и почтительно внимал в рацию. Покосился на меня неласково, как бы говоря «пошла вон», но ничего не сказал. Продолжал внимать. Я самостоятельно добрела до плиты и наложила себе яичницы с колбасой (единственный плюс во всей этой истории — не надо готовить). К тому времени, когда дворецкий вдоволь наслушался в свою рацию и проскрипел «я понял», я уже вовсю трапезничала. Он посмотрел на меня исподлобья, но опять ничего не сказал, ушел куда-то к плите и загремел духовкой. Я допивала кофе, когда он ссыпал в печь остатки угля и начал выгружать из навесных ящиков посуду. А ботиночки-то не поменял, обратила я внимание.

Расхаживая по кампьелло перед своим киоском, продавец поднимает глаза, и наши взгляды случайно встречаются. Не разжимая рта, я обозначаю улыбку — достаточно дружелюбную, но и пристойно-осторожную. После паузы он посылает мне еще более скупую и еще более пристойную улыбку, в которой присутствует дополнительный оттенок пародийности.

Допив кофе и любезно поблагодарив («пошла вон», — говорила его спина), я вышла в вестибюль. По северной лестнице как раз поднималась горничная. С мылом душистым и полотенцем пушистым. Голова с носом уже исчезла, остались «кавалерийские» ножки. Через несколько мгновений пропали и они. Не будь разиней, встрепенулась интересная мысль, — это то мгновение, которого ты ожидала. Оно не прекрасно, но оно остановилось... Лучшей ситуации не выдумать. Бригов наверху, горничная — туда же, дворецкий занят с посудой. Я перебежала вестибюль и вышла на террасу. Победительниц «конкурса» нигде не было видно. Прогулочным шагом я дошла до торца здания, поозиралась и побежала к могильнику...

День проходит в заботах. Я переставляю мебель, снимаю со стен картины с кораблями — их так много, что они зрительно уменьшают квартиру (в ссылку отправлено почти всё, кроме мореходной карты), — и одновременно внимательно прислушиваюсь к жизни Венеции: хлопанье дверей, чьи-то шаги, смех, разговоры, пение на кампьелло. Должно быть, где-то рядом дают уроки музыки, потому что до меня доносятся звуки пианино, скрипки, гобоя. Потом раздается младенческий плач — неожиданно басовитые, скрипучие короткие вопли повторяются через выдержанные промежутки, как автомобильная сирена. К звукам присоединяются голоса молодой парочки — эти двое болтают без умолку спокойными, приветливыми голосами. Целый день проводят на кампьелло и владельцы антикварного магазина. Они громко сплетничают у входа, восседая на стульях, выставленных на продажу, или просто развалившись на ступенях. Парней двое или трое — как мне кажется, самовлюбленные придурки с модными стрижками лет по двадцать с небольшим, все долговязые и тощие в венецианском стиле. У одного из них собака — здоровый, молчаливый угрожающе-черный волкодав.



В третий раз я входила в усыпальницу неизвестного рыцаря, и всякий раз с новым чувством. В первый раз это было научно-познавательное любопытство, во второй — расчет с надеждой и со страхом, а сегодня — то же самое, но без страха и надежды. Но сегодня даже рота разъяренных горничных не помешала бы мне заснять покойников. Ума не приложу, почему я уперлась в этот пункт...

Я замечаю, как в течение дня меняется пульс маленькой площади: рано утром здесь снуют туристы, терпеливо исследующие город по карте, в одной толпе с ними идут бизнесмены, большинство из них направляются на Ферровиа или Пьяццале Рома, дети бегут в школу, домашние хозяйки торопятся на рынок. Поздним утром публика другая — студенты университета и… снова туристы — молодые парочки. Солнце в зените — время отдыха: площадь пустеет, разве что забредет окончательно сомлевший от жары турист. Под вечер молодые венецианцы идут с работы, многие заходят выпить «шприц». Туристов нет — они отмачивают в ванне усталые ноги в гостиничных номерах.

Это был фактически клуб самоубийц. Причем мужской клуб. Срамотень-то какая — четверо мужиков продули с ругательным счетом — двум испуганным бабам!..

Я сама невольно начала рассуждать понятиями этих сдвинутых людей, анализируя результаты Игры. Но ведь действительно же — полный вздор. И самое интересное, что среди этих людей не было ни одного дурака, а среди баб — были! Как прикажете это понимать?.. Сладковатый запашок исходил из склепа, ощущался уже на лестнице. Явно не кондитерский. Я хлебнула воздуха, затаила дыхание и, нагнувшись, вошла в мертвецкую. Достала фотоаппарат и принялась самозабвенно щелкать...

Кое-кто из прохожих, поднимая голову, видит, как я навожу у себя порядок, ведь в Венеции принято рассматривать здания. Происходит мгновенный обмен взглядами, и это меня немного смущает. Парни из антикварного магазина тоже не прочь заглянуть в мое окно. Взгляды у них недружелюбные, неприятные, но не только по отношению ко мне. Стоит симпатичной девушке показаться на кампьелло (а такое случается двести раз на дню), как они тут же прекращают разговоры, застывают и, ухмыляясь во весь рот, бесцеремонно провожают ее глазами. Заметив это, девушки сжимают зубы, опускают голову и торопятся покинуть площадь. Делаю выводы: молодые лоботрясы из антикварного магазина, продавец газет Массимо и бледный приземистый парень, который держит книжную лавку, вместе образуют внушительную компанию, целое братство.

Мостовой у самого входа — тащить эту глыбу в гущу тел дворецкий поленился. Да и смысл? Ближе положишь — быстрее возьмешь. «Езда» по пересеченной местности почти не повлияла на окоченевшего Мостового — он пребывал в той же позе, как если бы остался сидеть в кресле. Жутковатая, надо признаться, поза...

Я сделала несколько снимков общего плана, зашла за саркофаг — сняла сбоку. После этого в легких кончился воздух. Я бросилась к двери, глотнула свеженького. Возвратясь, превозмогая отвращение, согнулась над Мостовым и сняла изуродованное судорогой лицо. Переступила через тело, нашла свободный участок пола между ногой Бурляка и задницей Арсения, вставила туда вторую ногу. Запечатлела залепленную грязью физиономию Рустама, съеденного трупными пятнами Бурляка. А чтобы увековечить Арсения, пришлось перешагнуть через всех троих и всунуть фотокамеру почти ему под нос. Он лежал на боку; для качественного фото анфас мне пришлось бы прилечь рядом. Для верности я щелкнула дважды. Обойдя саркофаг, я пулей метнулась к двери, чтобы хлебнуть воздуха. Глаза уже на лоб лезли от нехватки...

В течение дня я слышу, как грохочут по камням тележки мусорщика, почтальона и разносчиков всякого рода товаров и уведомлений. На рассвете раздается ритмичное шуршание — мою площадь подметают.

Кажется, все. Я исполнила последнюю прихоть. Если вдуматься — долг. Можно с чистой совестью возвращаться в комнату и встречать судьбу-злодейку. С чувством какого-то злобного сожаления я убрала в карман фотокамеру и начала взбираться по ступеням.

Еще я слышу неумолчное птичье пение над собой. Клеток много, и они близко, так что все тонет в оглушительном посвистывании, щебете, чириканье и резких щелчках. Иногда звучит бесконечная трель на одной ноте — электрический звонок.

Слава господу, я не успела воспарить над склепом в полный рост! Вовремя заметила незнакомых людей, пробирающихся между могилами. Бородатых и тепло одетых. Они направлялись в мою сторону! Страх прорезал меня насквозь. Я упала плашмя на лестницу. Чисто рефлекторно — а вдруг за мной? Куда они движутся? К склепу?.. А куда еще? — ведь на этом старом погосте, как в древней Римской империи, все дороги ведут сюда. Виляя попой, я по-паучьи сползла к приоткрытой двери. Втиснулась в склеп и вскочила на ноги. Метаться тут особо некуда: не замок, где десять путей, — не разгуляешься. И мебели никакой, кроме саркофага...

У меня в комнате прохладно и не слишком солнечно, хотя света хватает. От проникновения палящих лучей частично спасают другие дома.

К этому гробу я и подалась. Обогнула его с правой стороны и распласталась за каменным подиумом — в самой клоаке паутины и крысиных какашек. Видит бог, имейся у меня в распоряжении время и домкрат, я бы с радостью прилегла рядом с рыцарем...

Колокола деи Фрари отбивают каждый час и каждые полчаса. Получасовой бой — количество ударов, соответствующее полному часу, плюс один удар более высокого тона. Слышен также глухой перезвон к церковным службам, доносящийся издалека. Примерно в шесть начинается месса, и колокола звонят во всех церквях Венеции; над городом плывет восхитительный, богатый звук.





На другой день я тщательно одеваюсь (в Венеции это обязательно), собираясь зайти в книжный магазин «Einaudi’s»[12]. Когда я открываю дверь, тренькает колокольчик. Три человека у прилавка как один поднимают голову и удивленно смотрят на меня. Я отвечаю им смелым взором и подхожу к полкам. Начинаю рассматривать книги, стоя к прилавку спиной. Молчание. В какой-то момент я малодушно поворачиваюсь — оказывается, они все еще дырявят меня взглядом. Тут до меня доходит, что все книги на полках выглядят одинаково, — я попала не в магазин, это офис издательства. Как ни странно, смятения я не испытываю. Подсчитываю… вот ужас — на каждые двадцать авторов-мужчин только одна автор-женщина. Замечаю несколько книг Антонии Байетт[13]. Ко мне подходит женщина, спрашивает, не нужна ли помощь. К счастью, я быстро собираюсь с мыслями. Спрашиваю, переведены ли на итальянский «Рассказы с Матиссом»[14]. Женщина выражает готовность помочь и делает вид, что ищет книгу в каталоге, а я делаю вид, что для меня это очень, очень важно. Но когда спустя некоторое время мне удается достойно уйти, от дикого смущения по всему телу бегают мурашки.

Хай, барбудос! Что за публика?.. Оказалось, это прибыла заурядная похоронная команда. Четверо. Они ввалились в склеп по одному, топая сапожищами, — невысокие, кряжистые, все, как один, коротко стриженные и бородатые. Я тут же задвинула свой любопытный нос и уже его не выдвигала.

Ноги сами ведут меня к кампьелло, пересекаю площадь под взглядами братства и иду дальше в поисках еды. Решаю пойти в Дзаттере, в южную часть города. От солнца я совершенно вареная, не освежает даже близость моря, которое ослепительно сверкает. В Дзаттере я захожу в супермаркет и плачу непомерные деньги — пятьдесят евро — за продукты, которых, надеюсь, хватит на неделю: банка с плавающими в ней шариками моцареллы, йогурт, обезжиренное молоко, свежая морковь, листья салата, еще какие-то овощи и кусочек копченой оленины. Чудовищные цены, не удивительно, что все венецианцы такие стройные.

Санитары Фирмы разговаривали по-русски. Это вселяло гордость.

На обратном пути обращаю внимание, что в Венеции никто не носит этническую одежду (Мустафа — исключение). Здесь не встретишь ни пестрых узорчатых тканей, ни экзотических украшений типа «а это я привезла из дальнего путешествия»; африканское, индийское, японское влияние, привычное в Лондоне, не то что не ощущается — отсутствует. Царит итальянский стиль, и только он. Весь день ощущаю, как прохожие бросают на меня неприязненные взгляды — сначала на мой индийский узорчатый топ, а потом уже на мою физиономию.

— Оба-на, вещички! — весело бросил первый. — Пробежимся по шустрому, а, старшой?

Обливаясь потом, я пытаюсь выбраться к дому. Когда я выползаю из двадцатого (не меньше) проулка в надежде разглядеть впереди верхушку Фрари, меня догоняет (бегом) красивый парень примерно моего возраста. Похоже, француз. На мягком английском он спрашивает, не знаю ли я, где здесь поблизости супермаркет. Ага, еще один проголодавшийся оптимист! Парень высокий, подтянутый; оливковая кожа, волнистые темные волосы небрежно собраны в хвост, свободная синяя рубаха. Многие девчонки были бы от него без ума — но только не я. Почему? Да потому что, закончив объяснения, я в изнеможении прислоняюсь к стене, и он в эту минуту спрашивает:

— Ты совсем дурканулся, — пробубнил басом второй. — И мечтать не смей, Казар. За такие вещи загремишь по всей схеме знаешь куда?

— Может, вам нужна помощь… или?..

Третий подсказал:

На этом «или» сделано ударение. Парень явно надеется, что я откажусь от его помощи, настолько явно, что выглядит почти испуганным, ожидая мой ответ. Я с улыбкой машу рукой — мол, спасибо, ничего не нужно, а сама думаю: «И зачем ты спросил, если у тебя на лице написано, что помогать ты совсем не хочешь? Мог бы и промолчать… Или уж сказал бы честно: „Я хочу показаться воспитанным мальчиком, но не желаю ничего предпринять, чтобы подтвердить это впечатление“».

— И выпьем мы за тебя, Коляш, третью. А за ней четвертую — чтобы за нас никто третью не пил.

Бреду дальше. По пути разгадываю тайну Мустафы, к которому так неравнодушны Грегорио и Лукреция. Африканец не случайно появляется, будто по волшебству, скорее всего, он живет где-то рядом. Его голос слышен по утрам и вечерам, когда он проходит по площади. Дважды я натыкалась на него у Риальто, на моей стороне, — Мустафа плавно скользил сквозь толпу в своем бурнусе.

— Тут на две ходки наработано, — определил четвертый. — Быстренько управимся, мужики.

Дома я разбираю покупки и с особым пристрастием рассматриваю оленину, которая как-то странно пахнет и выглядит. Мясо темное, похожее на печень. Заинтригованная, ищу в словаре слово «cuore». Увы, я ошиблась: «cuore» означает не «копченый», как я решила (по созвучию с английским «cured»), а «сердце». Подумать только, я купила сердце Бемби! Пытаюсь его приготовить: склизкое, жесткое, все в пленках, вонючее и соленое — это несъедобно.

— Плюс дополнительная, за вещичками, — пробасил старшой. — Ладно, не хрен базарить, взя-али-и...

Снова выхожу на улицу — как раз перед началом мессы в церкви Фрари. Величественные и гулкие, как у «Bauhaus»[15], обертоны органа проникают сквозь стены, музыка внушает мне благоговейный трепет. Неудивительно, что все говорят о страхе Божьем, если такая музыка — его лейтмотив. Внутри церкви темнота, подсвеченная красным. Открыта боковая дверь, но привратник не пропускает туристов, указывая на табличку: «Месса. Вход туристам воспрещен». Хорошо одетые пожилые итальянцы входят парами, как в Ноев ковчег. Прячась за их спинами, я проскальзываю внутрь. Церковь просторная, темная. С потолка на цепях низко свисают лампы красного стекла с зажженными свечами. Здесь можно устроить отличную вечеринку с коктейлями, проскальзывает крамольная мысль. Места для певчих — золотисто-коричневые, деревянные, с затейливой резьбой — пока пусты, но скамьи для прихожан перед алтарем, украшением которого является картина Тициана «Ассунта» («Вознесение Богоматери»), постепенно заполняются. Я вижу двух совсем молоденьких (лет по восемнадцать) монахов-бенедиктинцев в черных рясах с белыми поясами. Они ведут подготовку к службе, зажигают свечи, выносят большую Библию, отмечают нужное место закладкой из золотой парчи, проверяют микрофон. В этом грандиозном здании юноши кажутся детьми, готовящими сцену для школьного утренника. Зная, что изначально Санта-Мария Глориозо деи Фрари была францисканской, а не бенедиктинской церковью, а в расположенных за ней монастырских постройках давным-давно разместились государственные архивы, делаю предположение, что монахи, должно быть, приходят (приплывают?) сюда из Сан-Джорджо Маджоре, собора, расположенного на одноименном острове. А может, они вообще из другого города и здесь в гостях. Допустим, постигают азы богословия и сдают что-то вроде зачета…

Мощно звучит орган. Он не волнует, а скорее как тараном прошибает душу. Мой взгляд блуждает по церкви. Один из монахов поднимает голову и примечает меня. У него хорошее, правильное, чистое лицо. Темные коротко стриженные волосы вьются, кожа покрыта загаром. Мне, как всегда, жарко, я потею и небрежно обмахиваюсь молитвенником. Наши глаза встречаются на долгие две секунды. В глазах юноши осторожный, но живой интерес. Я опускаю голову и адресую удивленную улыбку собственным коленкам. Вот это да… На лице у юного служителя церкви так явно читаются томление, скука и… полное отсутствие призвания (осмелюсь добавить — какое расточительство!), что у меня возникает искушение шагнуть, взять его за руку и прошептать: «Бедняжка, что ты тут делаешь? Давай я уведу тебя подальше отсюда».

О царящем в склепе смраде никто не заикнулся. Видно, народ пообвыкшийся. А я уже изнемогала — удушливая вонища нагоняла на меня тошноту. Чтобы хоть как-то справиться с собой, я уткнулась носом в сгиб локтя, задышала через ткань. А бородатые тем временем разобрали первую партию — кто за руки, кто за ноги. Ворча о низких потолках и каторжных условиях работы, потащили к выходу. В комнате мертвых установилась тишина. Я бросилась к выходу. Споткнулась о чемодан Мостового. Он раскрылся, я шагнула через него, хотела дальше бежать, но тут одна штуковина привлекла мое внимание. Она оказалась интереснее, чем мое желание выскочить на воздух. Капкан, цапнувший шиншиллу! Он вывалился из вещей вместе с какими-то мятыми джинсами. Все это запихивали комом — лишь бы запихнуть, — все до единой шмотки, привезенные проигравшими. Грязные носки и тряпки Мостового меня слабо интересовали, но капкан я подняла. Он находился в сложенном виде и в этот раз показался мне еще компактнее. Довольно плоская стальная штуковина со сцепленными зубьями. Для того чтобы взвести это устройство, надо их раздвинуть, преодолев сопротивление пружины, и дожать до защелки. И тогда он перестанет быть компактным. Станет доступной тычинкой, о которую ломаются пестики. Я сунула капкан в «брюшной» карман куртки и закрыла чемодан. Но выбраться из склепа уже не успела — похоронная команда возвращалась! Грохотали сапоги по ступеням. Я кинулась обратно за свой саркофаг, скрючилась в три погибели. Мужики шуровали по-деловитому, без лишних движений. Кто-то выдернул Бурляка за ноги на середину склепа, второй зашел со стороны головы, взялся за рукава. Третий подхватил Арсения, потянул, как волокушу... Только грубое дыхание да редкие междометия разнообразили процедуру. Последний еще топал по ступеням, когда я пристроилась к нему хвостиком. Переползла через лестницу и стала наблюдать. Они обогнули склеп и потащили свою жутковатую ношу куда-то в южную часть могильника. В первый раз они вернулись слишком быстро, стало быть, оставили покойников неподалеку. И сейчас они вернутся, им нужно забрать вещи! Я перелезла через какую-то замшелую плиту и по узкой тропе отползла в сторону. Перебежала за покосившееся надгробие, раздвинула колючий терновник и стала наблюдать.

Покидаю храм. Двигаюсь бегом/шагом/ползком через мост Риальто (он битком набит людьми), затем иду вниз через площадь Сан-Марко (то же плюс голуби), сворачиваю к побережью, перехожу через мот Рива деи Сете Мартири и топаю дальше — к парку у Биеннале и Сант’Элене, зоне баскетбольных площадок и высоченных деревьев, которая, откровенно говоря, напоминает Бронкс. Это единственное место в Венеции, где может увидеть, как играют рожденные здесь афроитальянцы и италоазиаты второго поколения.

Венеция в этот вечер готовится к Феста дель Реденторе, историческому празднику в честь избавления от чумы в Средние века. Праздник пышный — с фейерверками и понтонным мостом, который возводят между Дзаттере и церковью Реденторе на острове Джудекка. По берегу вдоль всего района Сан-Марко — сотни сгрудившихся у кромки воды катеров, лодок, яхт, переполненных пассажирами. Люди навеселе, многие танцуют, повсюду развешаны разноцветные флажки, прямо на улицах накрыты длинные столы; угощение готовят целыми семьями — шипит мясо на решетках, льется вино из пузатых бутылей, вокруг носятся дети.

Половина парка оцеплена, так как в павильонах Биеннале идет монтаж экспозиции. Я бреду к морю, стараясь держаться в тени белокаменных стен с балконами. Море покрыто знойной дымкой, пахнет солью. Опять поражают краски — льдисто-голубой пенный прибой, солнце, свет. Там и сям группки подтянутых полицейских (молодые ребята) держатся вместе, оживленно болтая. Похоже, эти красавцы борются с преступностью в перерывах между кинопробами и кастингами модельных агентств.

Мужики сносили тела на южную оконечность кладбища. Там имелась небольшая каменистая площадка. Раскладывали их так, словно собирались просушить на солнышке. С этой стороны погоста вообще открывалась любопытная картина. Площадка, на которой подозрительные бородачи занимались своей работой, располагалась слева от меня — за цепочкой однообразных, вросших в землю обелисков. За площадкой кладбище обрывалось — начинались бурые глыбы, защищающие от океана южную оконечность мыса. С возвышенности, на которой я нашла свое укрытие, неплохо просматривался морской берег. Он ничем не отличался от восточного, те же скалы, нависающие над водой, но в некоторых местах между скалами имелись вполне проходимые бреши, а в них было видно, как полого уходит к воде каменистое взморье. В одном из просветов просматривался катер, пришвартованный к берегу! Небольшая грязно-серая посудина, снабженная рядами иллюминаторов. С носа катера на землю опускался трап. Я могла различить две палубы — одна на носу, заваленная свернутыми канатами и каким-то деревянным хламом, вторая — на корме. Порядка на последней было не больше, там валялись вдобавок какие-то сети, скомканная матрасня, а также виднелся люк в задней части палубы — явно в трюм...

Вечером я покупаю в пиццерии у Фрари до смешного огромную пиццу. Пицца самая простая, с помидорами и сыром, тонкая, как бумага, но она еле протискивается в дверной проем, остается зазор в какой-то миллиметр! Снаружи у пиццерии всегда толпа — приезжие, дети, местные. Там можно быстро перекусить, купив кусок пиццы. Как правило, пиццу с удовольствием уминают, сидя у церковной ограды. Пока моя пицца печется, я жду у стойки. Морщинистый венецианец, облаченный в лен, пожилой и какой-то дерганый, покупает по куску пиццы себе и супруге. Любой кусок здесь стоит полтора евро. Старик раздраженно сетует, что куски неодинакового размера, что его обделили, что жене достался больший кусок. Та делает вид, будто не слышит его; на губах дамы играет загадочная улыбка. В конце концов старик заставляет девушку поменять кусок на другой. Она обслуживает его без споров, молча, посматривая на него с жалостью.

«Тела увозятся морем до Скелфилда, перегружаются в фургон и сжигаются в одном из промышленных отвалов под Шилдсом...»

Теперь я иду в соседнее кафе-мороженое, джелатерию «Millevogllie» («Тысяча капризов»), чтобы удовлетворить свой «сахарный психоз». Девица за стойкой раздражена и не скрывает этого. Из колеи ее выбила пара ультрамодных молодых китайцев, которые хотят попробовать по шарику каждого сорта, но при этом ни слова по-итальянски они не знают. Надо видеть, как она возводит к небу глаза, что-то неодобрительно бормочет, смотрит на китайцев едва ли не с отвращением, пока те тычат пальцами в витрину. Наконец она привстает на цыпочки, вздыхает и демонстративно громко повторяет заказ на итальянском, при этом бросая на меня извиняющиеся взгляды, как если бы я была соучастницей ее игры.

«Рыбаки» разложили свой «улов» на солнышке. Двое закурили, обменялись парой слов. Третий, некурящий, отправился на третью ходку, за вещами. Четвертый призывно свистнул. Распахнулась дверь в рубку, показался человек в штормовке и без бороды. Он что-то держал в руке. Широко зевнув, он спустился на палубу, обогнул рыбацкий хлам и, держась за поручень, сбежал по трапу. Через минуту он присоединился к компании. Предмет в руке оказался компактной любительской видеокамерой. Пощелкав кнопочками на панели, оператор выбрал нужный ракурс, начал снимать. Сначала он, как я, сделал общий план, зафиксировал мертвецов, разложенных по камням, потом медленно поднял видоискатель и стал снимать жилую часть замка. После этого убрал палец с кнопки пуска, сменил позицию и принялся запечатлевать каждого в отдельности. «Рыбаки» не вмешивались. Они отошли в сторонку, чтобы не попасть в кадр, и продолжали курить.

Китайцы обслужены. Девица поворачивается ко мне со вздохом облегчения, как бы говоря: «Ох уж эти иностранцы, от них одна морока». Я заказываю два шарика со йогуртовым вкусом, один тирамису и еще один ореховый. Расплачиваясь, обращаюсь к ней с полувопросительной интонацией:

— Мой итальянский не так уж плох, правда?

С площадки, где снималось кино, едва ли просматривался катер. Оператор среагировал на свист, оттого и примкнул к компании. Мой поступок не относился к осознанным. Глупая идея ударила в голову — я за нее не отвечала. Действуй!.. Я гусиным шагом сместилась за соседнюю могилу. Нырнула за третью и поползла по мокрой траве, не выпуская из вида огромный камень, за которым я стала бы невидимой. В моем распоряжении — считанные минуты. Забравшись за камень, я встала на ноги и протиснулась в седловину между двумя скалами. Отсюда начинался берег. Вплоть до катера тянулись скользкие камни, по ним пузырилась пена. Пригнувшись, я побежала к качающейся на волнах посудине. Тридцать метров, но показались они мне марафоном. Я спотыкалась, теряла равновесие. Ударилась коленкой и наглоталась слез, пока добежала до трапа. На что рассчитывала? Жест отчаяния? Но с тем же успехом я могла подобрать в кустарнике какую-нибудь гнилую корягу, обнять ее и унестись в открытое море...

Поразительно, как обычное для продавцов приветливое оживление мгновенно испаряется, стоит попытаться завести разговор на общие темы.

На мое везенье, вся команда покинула катер. Иначе нашлись бы желающие полюбопытствовать: кто это там грохочет по трапу? Я запнулась о моток каната, перебежала, держась за леер, на заднюю палубу и окончательно запуталась в сетях, разбросанных на скользких досках. Их словно нарочно тут разложили, чтобы я переломала себе ноги! Часть пути пришлось ползти на коленях, собирая занозы в одеревенелые руки. Двустворчатый люк не желал открываться, хоть ты тресни! Я тянула попеременно одну дверку, другую, вместо того чтобы догадаться потянуть их одновременно. Когда я догадалась, с меня сошло семь потов, и я стала законченной психопаткой. Просмоленные створки разошлись, образовалась наклонная лестница. Из трюма пахнуло чем-то сухим и терпким. Не трупами! Храни меня Господь в сухом, прохладном месте...

— Ваш итальянский? Нет, он не плох, — говорит она любезно. — Я вас понимаю.

И бодренько дает мне отмашку — не задерживай.



Я полезла на лестницу задом наперед. Уперлась в ступени коленями, балансируя в узком пространстве, обливаясь потом, слезами, затворила за собой люк и временно оказалась в полной темноте. Что же я творю, господи...

Назавтра начинаются трудовые будни, но от работы меня отрывает мамин звонок. Удивительно, но на сей раз она заставляет меня страдать, хотя обычно (всегда!) моя мамочка — самый понимающий, самый тонкий и тактичный человек в мире. Только не сегодня! Разволновавшись оттого, что мы не созванивались в течение аж двух суток (сорок восемь часов), мама позвонила Стеф на мобильник и спросила, все ли у меня в порядке. С ума сойти: мне опять тринадцать лет!

— Мамуля! Стефания решит, что мы с тобой сумасшедшие. Я меньше всего хотела кого-то здесь напрягать, а теперь бедной Стефи приходится нянчиться не только со мной, но еще и с тобой!

Невыносимо страдая от собственной беспомощности, я продолжала спускаться и, лишь когда ощутила под ногами твердые скрипящие половицы, слегка приободрилась. Темнота перестала быть абсолютной. По ногам, словно легкий предутренний туман, разливался бледный свет. Он исходил от двух крошечных иллюминаторов, расположенных напротив. Я оказалась в низком непроветриваемом помещении. Обстановка мало отличалась от бардака на палубе. Скомканные сети, бочкотара из грубой древесины, груды скрипучей мешковины. Но сырости не ощущалось — видно, трюм неплохо проконопатили. Пока я в растерянности озиралась, гадая, куда бы приткнуться, за бортом раздались голоса. «Рыбаки» возвращались! Отчетливо заскрипел трап, кто-то вскрикнул, прошелся по известной маме. Я заметалась, цепляя ногами доски. По палубе уже гремели сапоги, что-то тащили волоком. Интересно, что?! Пора было прекращать метания и принимать единственно верное решение. Но страх прочно сцепил мои нервные окончания. Я металась, покуда не заскрипели над головой створки люка и луч дневного света не пробил то место, где я металась секундой ранее.

— Понимаю, Мин (мое детское прозвище), прости, — сокрушенно говорит мама.

Примерно через час звонят в дверь. Звонок настойчивый, резкий — от неожиданности я подпрыгиваю и тут же слышу вопль:

— Коляш, полезай,— пробасил старшой. — Принимай жмуриков.

— Бидиша!

Пулей лечу к двери, открываю. О нет, только не это! — за дверью Стеф со своей матерью, первая взирает на меня встревоженно, вторая холодно и сурово. К тому же обе они отшатываются, увидев, в каком я виде: татуировки, серые шорты, серая майка (и то, и другое сильно измято), пыльные ноги, даже волосы под мышками в пыли, будто в пудре. Эта квартира ужасно пыльная — венецианская проблема. Один влажный день, и весь город наполняется мельчайшими частицами прилипчивого серого ила.

Стою перед ними растерянная, униженная — неотесанная деревенщина.

Я, нагнувшись, залезла под какие-то перекрытия из бруса. Доползла до груды мешковины, от которой удушливо несло рыбой. Слава богу, не мертвечиной. Вся эта мешковина оказалась пустой и рваной. Но весила дай бог. И липла ко мне так, что хоть антистатиком брызгай. Я выставила макушку и принялась ввинчиваться в зловонное тряпочное хозяйство. Я слишком низко проложила себе дорогу — часть мешковины съехала набок, другая придавила меня, как пресс, и практически сплющила. Я пыталась оставить узкую щель для дыхания, но опять потерпела фиаско — мешки валились один на один, плотно закупоривая мое убежище. Пришлось просверливать дырку с обратной стороны, где была прохладная стена борта. Я прильнула ртом к металлической обшивке, сделала спасительный глоток воздуха. И очень вовремя: кто-то спрыгнул с лестницы. Раздалось шуршание — грузный предмет, скрипя целлофановой оберткой, съехал в трюм.

— Господи! Стеф!

— У тебя все в порядке? — произносится с подчеркнутым упреком.

— Следующий! — после недолгого кряхтения.

— Да, да, все нормально, все хорошо. Мне очень жаль, что мама тебе позвонила. Так неудобно! — мямлю смущенно, потому что понимаю: виновата, разумеется, не мама, а я сама.

— Да ничего страшного, — отвечает Стеф, — моя мама делала так сотни раз.

Снова шуршание. И так четыре долгих раза, пока весь дневной «улов» не разместился в трюме. Опять затрещала лестница — спускался кто-то из живых. Свет фонаря запрыгал по стенам, проник даже в мое убежище — в виде туманного отраженного блика.

— Да, — ледяным тоном подтверждает беспощадная Лукреция. За все время она не шевельнулась и, кажется, даже не моргнула.

— Но я звонила тебе вчера, наверное, сто раз, — наступает Стеф.

— Тарас! — зарычал старшой. — Какого хрена у тебя тут бардак! Ты когда последний раз порядок наводил?

— Разве ты вчера не уезжала?

— Я вернулась в одиннадцать, тут были фейерверки по поводу Феста дель Реденторе… Я думала: «О нет, она отключила телефон…» — но тут звонит твоя мама… Так что мы шли сюда, ожидая узнать, что ты умерла.

— Ну чего гундишь, командир? — недовольно заурчал с палубы матрос. — Там порядок, как в танковых войсках, лично сгребал...

— Нет, у меня все отлично, простите меня. — Я окаменела от стыда, не в силах поднять глаза на подругу, в довершение всего у меня вдруг вырывается мерзкий, подобострастный смешок.

— Почему же ты мне не позвонила? — спрашивает Стеф. Она не на шутку раздосадована.

— Да какой ты, на хрен, танкист! Посмотри на мешковину — сеновал! Ты что, бабу там заначил?.. В море выйдем — будешь авралить, понял? Лично проверю. И отберешь восемь мешков поцелее — не в этих же пакетах жмурье в фуру сгружать... Максим, поднимай якорь, заводи!.. А ты, Коляш, какого хрена тут топчешься? Жмуриков разложи, чтобы под ногами не путались, и бегом назад!

Тут вступает Лукреция и начинает (справедливо) меня отчитывать.

— Конечно, ничего страшного в этом нет. Но если ваша мама звонит нам и она взволнованна, мы просто обязаны что-то предпринять.

Даже под грудой вонючего тряпья я слышала, как капитан на палубе продолжает драть глотку. Взревел мотор. Господи, подумала я, неужели? Не бывает такого везения. Я даже не задумывалась о последствиях своего вопиющего поступка. Не волновало. Главное — прочь, а там — все равно. Без денег, без документов (все осталось в номере, в мокрой одежде), зато с фотоаппаратом в одном кармане и капканом в другом. Замечательно. На хрена мне капкан?.. За бортом что-то натужно поскрипывало. Видать, поднимали якорь. Я почувствовала, как катер пришел в движение, плавно качнулся, отвалив от скалы... Матрос какое-то время хрустел целлофаном в паре метров от меня. Затем заскрипел лестницей, распахнул люк и исчез на палубе.

— Я понимаю и прошу прощения. Больше такого не повторится. — Именно эти слова, как я осознаю только сейчас, следовало сказать с самого начала.

Теперь Стеф по-итальянски отчитывает свою мать, а мне говорит:

Я сразу задвигалась. Юмористическое правило, что чем дольше ты лежишь в неудобной позе, тем скорее она станет удобной, срабатывать не желало. Мое тело испытывало крайние мучения. Разбросав мешковину, я выпала на пол и лежала какое-то время, приводя голову в норму. Я должна была перепрятаться, найти себе новое убежище. Но не могла ни шевелиться, ни начать наконец работать мозгами. Слишком много сил ушло на побег. Промедление и решило мою судьбу. Я продолжала лежать, пуская сопли, когда со скрежетом распахнулся люк и молодые ноги затопали по ступеням. Ослепленная солнечным светом, я не сразу опомнилась. Я успела сгруппироваться, свернуться в пружину. Но было поздно. Пружина развернулась, я заработала коленями, посылая себя в сторону бочкотары, за которой можно было отсидеться, а то и схорониться...

— Бидиша, пойми, мы просто беспокоились о тебе. Звони мне, о’кей?

Я приглашаю их войти, но они отказываются, так как с ними Неро и он устал (я вижу, как он распластался за дверью). Стефания по-прежнему обращается ко мне со смесью суровости и нежности, теперь она отчитывает меня за то, что я не позвонила ей после разговора с мамой.

Не проморгай я это событие, могла и успеть. Но секунды я упустила. Человек, сбежавший по ступеням, вскрикнул от изумления. Я продолжала ползти, извиваясь по полу, когда молодецкая сила схватила меня за щиколотку и потянула обратно. Я зарыдала, вцепилась ногтями в пол. Но быстро поняла, что это тщетно. Зачем мне вырванные с мясом ногти? Я перестала сопротивляться, но это не сделало его галантным. Матрос швырнул меня на хрустящий мешок. Я закопошилась, пытаясь приподняться на колени. Уперла руку во что-то рельефное, выпуклое, податливое и быстро сообразила, что это человеческий нос. Я закричала. Он схватил меня за руку, развернул к себе. Упер в меня изумленные глаза. Растерянная ухмылочка перекорежила бородатое лицо.

Когда они ушли, я реву от стыда и бессилия, а потом звоню маме:

— Привет, мамочка. Я просто подумала, что тебе будет интересно: только что у меня были Лукреция и Стеф. Они колотили в дверь и устроили мне разнос. Представляешь, какой позор?

— Ну и ну, — сказал матрос.

— Ох, Мин, бедная моя, я так тебе сочувствую. Но зачем они приходили?

— Потому что разволновались из-за меня. Точнее, беспокоилась Стеф. Лукреция была раздражена. Они теперь как мои венецианские родители, буду плохо себя вести — накажут и отправят домой.

Я сделала попытку вырваться, врезать ему по бороде коленом. Но он перехватил мою ногу, швырнул на покойника.



На другой день меня мучит раскаяние, и я договариваюсь встретиться с подругой на мосту по дороге к вокзалу, на ее стороне. С верхней точки моста я вижу Стефанию издали — картинка из каталога Эмилио Пуччи: наряд из черного льна, зеленые шлепанцы, а рядом — обмякший от жары и усталости Неро. Мы идем в магазин мобильной связи «Vodafone», расположенный рядом с многолюдной, в мишурном блеске Кампо Сан-Маркуола.

— Лежать, с-сучонка...

Для меня это страшноватый и даже, я бы сказала, растлевающий, в моральном смысле, опыт: сверкающий стерильной чистотой салон, весь серебряно-красный, в фирменных цветах, в штате исключительно красотки, которые к тому же тараторят как пулеметы. Все они трехметрового роста, все загорелые и устрашающе деловитые. Униформа — облегающие черные брючки и подчеркивающие фигуру красные рубашки поло, в вырезе между грудей — о, господи! — огромные связки ключей, что выглядит очень пикантно. Предстать перед ними с моими куцыми строчками итальянских фраз? Никаких шансов, да меня тут просто распнут через десять секунд.

Выручает Стефания. Она ведет переговоры от моего имени: приобретает итальянскую СИМ-карту, сообщает им мой адрес и попутно объясняет мне, сколько нужно платить. Вокруг нас, куда ни падает взгляд, мобильники итальянского дизайна: телефон плюс фотокамера и видео, доступ в Интернет, GPS — и все это в элегантных черных тельцах, совсем тонких.

Широкая рука-лопата полезла в карман штормовки, извлекла рацию.

— Ты осознаешь, что мы являемся свидетелями гибели человеческой цивилизации? — еле слышно шепчу я Стеф.

— Не надо, — умоляюще просила я. — Ну пожалуйста...

На какое понимание рассчитывала? Под разными личинами действовала одна банда — от куртуазного, безупречно выглаженного Бригова, до грязного матроса с табачными крошками в бороде. Он не усомнился в своем решении. Правда, посмотрел на меня очень интересно — а не использовать ли, дескать, эту девочку по назначению? Но, видимо, вспомнил про существование инструкций и табу, поднес рацию к бороде:

Она утвердительно кивает со скорбным видом. Вокруг нас — истекающие слюной молодые люди, они рассматривают телефоны и наперебой спешат расстаться с деньгами.

— Стоп-машина. Максим, Овчаренко, быстро в трюм — у нас подкидыш.

— Стеф, эти водафоновские тетки просто ужас наводят. Без тебя мне бы нипочем не справиться. Спасибо тебе огромное, я твоя должница — как всегда, — говорю я, когда мы выбираемся из магазина.

— Знаешь, что я сказала той длинной девице на прощание? «Бросается в глаза, что у вас сегодня трудный день, так что спасибо вам и до свидания», — произносит Стеф с хулиганской усмешкой.

Я фыркаю: этот «последний поцелуй» — классика венецианского стиля: ядовитая отповедь в изысканно-вежливой форме, изящный способ указать продавщице, чтобы впредь была терпеливее и любезнее с клиентами.

Перед тем как разойтись по домам, мы наведываемся в пастичерию «Dal Mas» рядом с вокзалом, на Листа-ди-Спанья, чтобы продегустировать тамошние сладости, запивая их кофе со сливками. Главное правило поведения здесь — вбежать, глотнуть и так же быстро выбежать, облизываясь на ходу. Примечание: дама за прилавком у них очень милая, но обслуживающий персонал никогда не улыбается. Еще примечание: когда пьешь кофе, считается непристойным рассматривать что-либо вокруг себя. Нельзя смотреть не других посетителей и на обслугу. Нельзя восторгаться декором. Нельзя читать газету. Нельзя разглядывать себя в зеркале. Нельзя сутулиться. Нельзя опускать голову. Надо держаться легко и непринужденно. Надо смотреть на своих друзей (предполагается, что ты должен быть здесь с друзьями) или в крайнем случае уставиться в потолок.

Глава девятая

Выйдя на улицу, нос к носу сталкиваемся с Грегорио, который выглядит очень модным и стильным (насколько это возможно при его комплекции и росте). Он в белоснежных твиловых брюках и свободном льняном пиджаке. В руке сжимает сложенный белый носовой платок.

— Грегори! — с ласковой насмешкой окликает его Стеф по-английски. — Грегори! Куда направляешься?

Так и закончилась моя короткая морская прогулка. Нехваткой времени матросы не страдали. Ухмыляясь в бороды, неторопливо развернули посудину и поплыли обратно — водворять на место строптивую девицу. Я изливала им литры слез, но какое дело занятым работникам до несчастной беглянки? Она пригодна только для одного, а это удовольствие запрещено уставом и сильно карается. Поэтому меня не лапали. Да и внешний вид мой не способствовал азартным любовным играм — представляю, на кого я была похожа...

— Погулять и за хлебом, — отвечает он и, улыбаясь, здоровается со мной. — Мне нравится твой наряд — очень красивые цвета, — слышу я.

На мне кремовая рубашка-размахайка и темно-розовые льняные штаны.

Громада замка вырастала, словно айсберг из тумана. Катер медленно разворачивался правым бортом. Старые кошмары возвращались, не успев порядком отдалиться.

— Я выгляжу как мороженое, — говорю по-итальянски.

Он смеется.

— Забери собаку, — Стефания протягивает отцу конец поводка.

— Ну покеда, крошка, — хлопнул меня по заднице капитан. — Не грусти, расслабься. Мы бы охотно тебе помогли, но, знаешь, трахать баб в рабочее время запрещено, так что развлекайся сама.

— Сегодня вечером мне придется еще раз погулять с Неро, иначе он будет слишком активен. Про Неро ведь можно сказать «он»? Или нужно говорить «it» — оно? — спрашивает Грегорио.

— Да, можно. Если, конечно, вы не собаконенавистник.

Одно лишь утешение: эти ухмыляющиеся нелюди не обшарили мои карманы. Они грубовато сгрузили меня на берег и препроводили, звонко плачущую, на террасу. Я им почти не оказывала противодействия. Когда закончились слезы, я стала приходить в себя. И обнаружила, что стою посреди террасы. За спиной усиливается шторм, заглушает рев мотора, из окна третьего этажа приветливо машет Бригов, а навстречу выходит Эльза, застегивая курточку.

Грегорио вытирает лоб платком.

— Раньше некоторые продукты, особенно тяжелые, можно было заказать по телефону, и работники магазина доставляли их на дом. Хлеб, пасту, растительное масло, муку… Для тех, кто живет на расстоянии трех мостов или еще ближе, доставка была бесплатной. Ты просто звонил и говорил: «Алло, здравствуйте, мне нужно три кило пасты и три кило риса. Срочно, пожалуйста. У меня вечером гости». Теперь они этого не делают, после того как открылся супермаркет «Billa».

— Вы гуляли, Вера? — Она с интересом посмотрела на мое заплаканное лицо. Я машинально кивнула — гуляла.

Расставшись с Грегорио, мы со Стеф звоним Джиневре и договариваемся вместе поужинать в «La zucca». Вечером по пути туда я на секунду выскальзываю из шлепанцев и ступаю на мостовую босыми ногами: округлые, как человеческие спины, камни отдают тепло. Быстренько забегаю в церковь Кьеза Сан-Панталоне на Кампо Сан-Панталон — здесь сказочный аромат: пахнет ладаном, пропитавшим старое дерево. В церкви потрясающее распятие, очень одухотворенное: страдающий Иисус, высеченный из шоколадного цвета мрамора; набедренная повязка почти сорвана порывом мраморного ветра, волосы развеваются, лицо красивое и отрешенное, тело в прекрасной спортивной форме. Затем, в Капелла дель Кьодо, рассматриваю великолепную «Коронацию» Антонио Виварини и Джованни д’Алеманьи, очень старую, 1444 года, всю в золотых нимбах.

На улице я издали вижу Джиневру. Сегодня она выглядит стильно, но… чуть мужеподобно, как модель Ива Сен-Лорана. Она в черной полотняной блузе (рукава по локоть) и таких же черных брюках, на ногах сандалии «Биркенсток». Умные, удлиненные кошачьи глаза подведены карандашом; линия чуть расплылась от жары.

— А я вот тоже хочу прогуляться, — сказала Эльза. — Полагаю к морю спуститься. Там не сильно штормит?

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Джиневра, — говорю я.

— Кому как. — Я шмыгнула носом.

— Как всегда, — добавляет Стефания, догоняя нас.

— Да что вы, нет, — стенает Джиневра. — Вот когда увидите меня в десятый раз в одной одежде, вы так не подумаете.

— Не хотите со мной пройтись?

— Ой, брось… — стонем мы ей в тон.

Джиневра у нас, оказывается, настоящий ослик Иа. Я поймала себя на том, что меня раздражают ее странные прикосновения — влажные и холодные, как будто у нее нарушена терморегуляция. Всякий раз, когда она до меня дотрагивается, я вздрагиваю, будто мне плеснули за шиворот холодной воды.

Я передернула плечами — с чего бы? Обошла ее, такую заинтересованную, и вошла в замок. Я должна была прилечь — ноги подкашивались...

Мы идем в сторону ресторана, пробиваясь сквозь стену плотного влажного воздуха. На улицах людно. Мой дом недалеко, замечаю я.



«Тыква» переполнена посетителями, в ней жарко, как в сауне. Перед нашим приходом, видимо, разыгралась какая-то драма с участием персонала: официантка взволнована, красные пятна проступают сквозь светлый тональный крем. Она бежит на кухню, оттуда доносятся рыдания, за ней устремляются еще две девушки из персонала, после чего официантка появляется вновь, но уже улыбаясь (щеки горят по-прежнему). Тайна…

Стефания и Джиневра расспрашивают, как я устроилась на новом месте, и соглашаются, что квартирка у меня симпатичная.

— Да, место неплохое, — соглашаюсь я. — Единственное — уж очень пыльно. Пыль повсюду. Я даже во рту ее ощущаю. И еще я убила с десяток комаров, но это несерьезно.

Но едва я упала на кровать, как меня вновь захлестнуло отчаяние. Я должна была чем-то себя занять, иначе захлебнусь в невыносимой тоске. Я вынула из куртки капкан Мостового и принялась его разглядывать. «Made in UK. Corp. Forrest Lowdy» — гласила гравировка на стальном корпусе. Интересно, остались ли у меня силы? Я попробовала развести в стороны зубастые скобы. В лежачем положении не удалось. Я уселась на край кровати и сделала вторую попытку. Капкан частично разъехался, соорудив хищный оскал. Я вернула зубы в исходное положение, взялась поудобнее за специально предназначенные выступы и что есть силы развернула стальные дуги. Сработала защелка. Получилась «розочка». На первый взгляд весьма симпатичная. Надо ее протестировать, подумала я. Аккуратно положила «розочку» на пол, взяла пачку сигарет, подняла ее над тонкой пластиной, предназначенной для размещения приманки, и медленно разжала пальцы. Чувствительность у приспособления была великолепной: оно аж подпрыгнуло, весело звякнув. Зубья впились в пачку, как крокодил в газель, почти разодрав ее пополам. Бедная шиншилла, можно представить ее мучения... Получив удовольствие от проведенного эксперимента, я вынула из капкана испорченные сигареты, запнула их под кровать, а капкан убрала обратно в карман. Словно чуяла необходимость срочно прятать концы — в дверь громко постучали.

— Не хочу тебя пугать, но сейчас у нас появились комары, разносящие желтую лихорадку, а вот несколько лет назад… Помнишь, Джиневра? — говорит Стефания.

— Но я не знаю, о чем ты хочешь рассказать, — жалобно отвечает та.

— Не стесняйтесь, — вздохнула я.

— У нас поселились комары-самцы. — Стефания машет пальцами, изображая комариные крылышки. — И они были ужасно тупые. Такие тупые, что целыми днями сидели на стене. — На лице подруги появляется идиотская восторженность, как у глуповатого ребенка, уставившегося в телевизор. Понимаю, что эта восторженность деланая. — Сидели себе, а потом умирали, — закончила она.

— Какая мрачная экзистенциальная аллегория, — говорю я.

Вошел Бригов. Как всегда опрятный и культурный. Сначала он посмотрел на меня, затем окинул внимательным взглядом комнату. Поводив глазами, состряпал серьезное лицо и впился в мой бледный силуэт, сидящий на кровати.

— Да! Я помню, в детстве у нас вся стена была черная от них.

— Что за шум? — спросил он.

— А я вот не помню такого, — печально бросает Джиневра.

Стефания и Джиневра разговаривают между собой. Они обсуждают местное скандальное происшествие, оно связано, насколько я понимаю, с большим белым катером, одним из тех, которые ходят к Лидо. На днях катер столкнулся с рыбацкой лодкой. В лодке находились мужчина, женщина и ребенок. Женщина выпала за борт, ударилась головой и утонула. Тело ее не найдено до сих пор, хотя лагуну перекрыли и прочесали с водолазами. Мужчину взяли под арест, потому что буквально на следующий день, на Реденторе, его видели с молодой девицей — он как ни в чем не бывало пил, распевал песни и веселился. Кроме того выяснилось, что в прошлом он участвовал в вооруженных ограблениях банков.

— Разве? — удивилась я. — А что за шум?

— Он убил ее и все обставил как несчастный случай, — уверенно говорит Стеф.

— Как ему удалось устроить, что тело исчезло? — сомневается Джиневра.

— Зазвенело, — пробормотал Бригов. — Или показалось?

— Расчет на течение. Или он привязал камни.

— Пока сидел в этой лодчонке?

— Знаете, Вадим, мне тоже показалось, — призналась я. — Но вряд ли это было здесь. Вот за стенкой — пожалуй. Или еще лучше — на улице... Вы пришли ко мне с приветом?

— Да.

— На глазах у ребенка?

— Да!

Он не стал отвечать. Подошел к окну. Выглянул на террасу. Пожав плечами, обернулся. Внимательно осмотрел мой кавардак на столе, сдвинутую скатерть. Заложив руки за спину, прошелся до двери. Затем вернулся. Притормозил на середине комнаты.

— Ты уверена? — Джиневра всплескивает руками и пищит тоненько: — Мамочка! Папочка! — имитируя детский крик.

— И что самое удивительное, — обращается Стеф ко мне на английском, — местные газеты… нет, они дерьмовые, конечно… описывают все это как роман: «Вы, наверное, думаете, что в праздничную ночь этот человек сидел дома один, в темноте, скорбя об ужасной утрате, вспоминая жуткую сцену, свидетелем которой оказался? Ничего подобного! Он гулял и веселился!»

— А вы импульсивная особа, Вера Владимировна. Зачем вы поступаете так невзвешенно? Полюбуйтесь на себя — у вас видок, как будто вы вернулись с каторги. Пожалейте себя, неужели так трудно понять, что попали вы безвыходно?

Мы едим. Я начинаю с легкой овощной лазаньи, за которой следует вителло тоннато — нежная телятина под майонезным соусом с тунцом. Это блюдо здесь — гвоздь сезона. Потом десерт: густой шоколадный мусс. Часов в десять, закончив ужин, мы выходим во все еще влажную ночь.

— Ну, Бидиша, веди нас на Кампо Санта-Маргерита, — говорит Стеф. И у меня получается! Нахожу дорогу без проблем.

Я не стала ему убедительно аргументировать, что была уже на полпути к свободе, а погорела по собственной лени. Могла бы и спрятаться. Я презрительно молчала. История не терпит сослагательного наклонения.

На Санта-Маргерита, как всегда, кипит жизнь. Садимся за столик в «Caffè Rosso», в самом центре. Стеф говорит, что они с Бруно на выходные собираются в кемпинг нудистов в Хорватию. Мы с Джиневрой в шоке. Стеф обороняется, наша инфантильность ее прямо-таки тревожит:

— Там же прекрасное море! И у них что-то вроде правила: там, где природа особенно красива, люди обнажают тело.

— Через час прибудут «уборщики», — не замечая моего презрения, сообщил Бригов. — Будут снимать аппаратуру и приводить здание в порядок. Мы уедем вместе с ними. Не возражаете, если я вас часок покараулю?

Мы с Джиневрой по-дурацки хихикаем.

— Ну что вы смеетесь? Я вас вообще не понимаю, — огрызается Стефания, начиная сердиться.

— Почему обязательно нужно раздеваться? Какая от этого польза? Нагота ничуть не более подлинна, чем тело в одежде. И никакой особой цельности в этом нет. Неправда, что человек становится свободным, скинув с себя тряпки. Скорее наоборот, — протестую я, пытаясь обосновать свою позицию.

Он взглянул на часы, прикидывая, как долго ему со мной мучиться. Я тоже подняла руку. Двадцать минут первого. Быстро же пролетело это беспокойное утро.

— Нагой ты становишься частью природы, как животное, — говорит Стефания.

— Вот уж не стала бы задаваться такой целью, — отвечаю я резко. — Если бы меня окружали голые люди, я бы начала их рассматривать, даже против собственной воли. И что в этом хорошего?

— А есть ли суровая необходимость, Вадим? Если вы уверены, что у меня нет шанса...

— Но ты же спортсменка. Тебе нравятся хорошо сложенные тела.

— Не было, строптивая вы наша, — показал зубы Бригов. — Не было у вас шанса. А теперь есть. Дело в том, что пятью минутами ранее мы сняли охрану с перешейка. Игра, как видите, окончена, опасный груз отправлен, нерационально так долго держать людей из-за одного человека...

— Не в такой ситуации!

— Ночи в Хорватии прохладные, — неожиданно говорит Стеф, и от этих слов мы с Джиневрой закатываемся совсем уж ребячливым смехом.

От него не укрылось еле заметное движение с моей стороны. Нахмурившись, он сунул руку в карман. А когда вынул, в ней лежал небольшой черный пистолет. Я совершила второе еле заметное движение.

— Шляпа, шарфик, теплые перчатки — и ничего более, — удается выговорить Джиневре, пока я завываю от хохота. — А если идешь в супермаркет — только сумка.

— А вот этого не надо, Вера Владимировна, — осклабился Бригов. — Ваши отношения с Фортуной мне давно известны — они не очень приветливы. Вы невезучий человек. Поэтому давайте без глупостей. Если не хотите, конечно, быть привязанной к батарее.

Стеф злится не на шутку.

Мы молчали несколько минут. Что я могла ему противопоставить? Капкан в «брюшном» кармане? Фотокамеру — в другом? Уничтожить словом и добиться морального превосходства?

— Вы обе закоснели, так нельзя. Мы отлично проведем время. Мои родители много раз отдыхали в нудистских кемпингах, когда я росла. Там все прилично и цивилизованно. Если повезет, поселимся между двумя немецкими семьями, немцы очень вежливые, это вам не итальянцы, которые болтают без умолку и целыми днями готовят пасту… Нет, конечно, не все итальянские семьи такие, но… А если нам понадобятся продукты, мы съездим на машине в город.

— Голые? — немедленно предполагаю я, и мы с Джиневрой снова заливаемся.

— Что со мной будет? — спросила я.

По пути домой мы, все втроем, обсуждаем вопросы моего быта…

Он подчеркнуто безразлично пожал плечами:

— Могла бы сходить на рынок Риальто, — говорит Стефания.

— Не ко мне, Вера Владимировна. Вашу судьбу решают компетентные люди. А моя задача — посадить вас в большую красивую машину и под прикрытием другой большой красивой машины довезти до Скегнесса.

— Не люблю рынки по некоторым соображениям.

— А там?

— Почему?

— А далее — по обстоятельствам. — Бригов тактично помялся. — Поживем, увидим, Вера Владимировна.

— На рынках я ощущаю себя домохозяйкой, — отвечаю я, — и мне это не нравится.

— То есть шансов у меня негусто, — пробормотала я. — Существует серьезное опасение, что я могу не доехать до Скегнесса, верно, Вадим?

— А кем ты себя ощущаешь в супермаркетах? — невозмутимо спрашивает она.

Он опять пожал плечами. У господина Бригова были широкие мужественные плечи — просто созданные природой для того, чтобы ими пожимать.

Мы уже готовы распрощаться и разойтись, когда замечаем маленькую, похожую на девочку монахиню лет семидесяти. Она проворно семенит мимо нас, в темноте колышутся накрахмаленные складки ее одеяния длиной по колено. С ней школьник, смирный худенький мальчик, которому не больше двенадцати.

Что-то трудно мне стало поглощать кислород. Такое ощущение, что из огромного зала его со свистом выдувает.

— Смотрите, белая, — шепчет Стеф, имея в виду платье монашки. — Наверное, возвращается в монастырь.

— Вам нехорошо? — озаботился Бригов. — Если хотите, я могу связаться с дворецким, он принесет аптечку.

Кроме монахинь-цистерцианок в белых одеяниях бывают еще какие-то, одетые в серое, но у «белых» скверная репутация в Италии, где почти каждый помнит, как в школе докучала или даже била розгами именно такая монахиня.

— Не надо. — Я провела ладонью по внезапно взопревшему лбу. — Но хорошего, определенно, мало. Мне на улицу нужно, Вадим. К морю хочу. К ветру. Нельзя это решить?

Вот уже десять дней я ни с кем не вижусь, но однажды вечером вожусь на кухне и вдруг слышу:

Перед глазами проплыла бухточка, в которой я купалась пятничным утром. Там откосина что надо. Вот кабы я смогла заманить туда Бригова и столкнуть с обрыва...

— Бидиша…

— Хорошо, — понятливо кивнул Бригов, — можем прогуляться. Свежий воздух лечит все болезни. Но учтите, выйти из комнаты вы сможете только при условии, если наденете вот это. Называется «нежность». — Он вынул из кармана пиджака тонкие изящные наручники и, зацепив их за кончик пальца, принялся небрежно покачивать. — Прошу вас, Вера Владимировна.

Мир завертелся у меня перед глазами. В вихре исчезло все: Бригов посреди комнаты, убогие стены с отставшей штукатуркой... Остались только хрупкие искрящиеся браслетики, совершающие издевательские покачивания.

Кто-то свистящим шепотом призывает меня сквозь щель почтового ящика, напугав чуть не до смерти. Это Мара, жизнерадостная подружка Стефании, та, что с торчащими вперед зубами. Она поджидает меня за дверью, а с ней еще восемь человек, которые собираются пойти чего-нибудь выпить и хотят знать, не присоединюсь ли я к ним. Я польщена и тронута и, конечно, отвечаю согласием. Выхожу и тупо здороваюсь с каждым за руку: Дарио, приятель Мары, вспоминаю, что он любит читать ей по-немецки; Бьянка, чьи престарелые соседи делают это шумно, как буйволы; две девушки-испанки, с которыми Мара вместе училась; два испанских парня и еще кто-то в ассортименте. Рукопожатиями (и временем, которое они заняли) удалось благополучно привести в ступор всю компанию. Мы отправляемся в ближайшее кафе. За стаканчиком одна из девушек рассказывает какую-то веселую историю, Мара переводит для меня. Выясняется, что у приятеля девушки есть дядя и тетя, которым за семьдесят, и они пригласили молодую пару на ужин, чтобы поговорить про их помолвку. Дядя с тетей весьма либеральны.

— Не хочу причинять вам беспокойство, — долетел сквозь эту круговерть голос моего мучителя, — но вы должны меня понять...

— Несмотря на преклонные годы, они задали ребятам массу интимных вопросов, — переводит Мара. — Они сказали, что в свою брачную ночь занимались любовью семь раз.

— Семь раз? О боже! Complimenti! — выдыхаю я.

— Хорошо... — услышала я свой голос. — Бог накажет вас, Бригов, за ваши грехи. Надевайте на меня эту... вашу «нежность». Нет, постойте. Дайте я хоть приведу себя в порядок.

Сама не знаю, почему это меня так поразило: чего ждать в брачную ночь от темпераментной молодой пары, хоть и принадлежавшей к куда более скованному поколению? Чтобы они на кровати в карты играли?

Мне нужно причесаться и сменить кое-что из одежды. Кислый запах мешковины прочно въелся в мою джинсу. Я оперлась ладонями в кровать и попыталась приподняться.

Я признательна друзьям Стефании за то радушие, с которым они относятся ко мне. Они предлагают свою дружбу ненавязчиво, но при этом с полной готовностью поддержать, в сущности, совершенно чужого им человека. Мне это кажется почти чудом по контрасту (как я сейчас понимаю) с обособленностью лондонцев. И как тут разобраться? Поистине разителен контраст между образованными, внимательными и тонкими людьми, с которыми я знакомлюсь через семью своей подруги, и теми убийственными комментариями, что долетают до моих ушей, когда я гуляю по улицам одна.



А Бригов, напротив, предпочел присесть. Ему надоело торчать истуканом посреди комнаты. Продолжая использовать мой бледный абрис в качестве мишени, он присел на уголок стола.