Клив вздохнул:

– Свою мать.

Парень выдал свое облегчение лишь блеклой улыбкой, проползшей по губам.

– Да. Я видел свою мать. Вот как тебя.

– И это тебя расстроило?

– Иногда сны так делают.

Надзиратель достиг камеры B.3.20.

– Отбой через две минуты, – сказал он, проходя мимо.

– Тебе надо принимать побольше таблеток, – посоветовал Билли, откладывая книгу и подходя к своей койке. – Тогда будет как у меня. Никаких снов.

Клив проиграл. Его, мастера блефа, переблефовал мальчишка, и теперь ему предстояло встретиться с последствиями лицом к лицу. Он лег, уставившись в потолок, считая секунды до того, как погасят свет, а внизу раздевался и забирался под одеяло Билли.

Еще было время, чтобы вскочить и позвать надзирателя; время, чтобы побиться башкой в дверь, пока кто-нибудь не прибежит. Но что он скажет в оправдание своей истерики? Что ему снятся кошмары? А кому они не снятся? Что он боится темноты? А кто не боится? Ему рассмеются в лицо и прикажут возвращаться в постель, и он останется без маскировки, а парень и его хозяин будут поджидать у стены. Такая тактика не принесет безопасности.

И молитва тоже. Он не соврал Билли, что разуверился в Боге, когда тщетно просил его сохранить жизнь отцу. Из такого божественного безразличия выковывается атеизм; веру Клива уже нельзя было разжечь заново, как бы велик ни оказался ужас.

Мысли об отце неизбежно привели к мыслям о детстве. Мало что еще могло захватить его разум настолько, чтобы он забыл о страхе. Когда свет наконец погас, перепуганный рассудок Клива нашел убежище в воспоминаниях. Биение сердца унялось; пальцы перестали дрожать, и наконец, совершенно не осознавая этого, он погрузился в сон.

То, что могло отвлечь его бодрствующий разум, подсознанию было недоступно. Стоило Кливу заснуть, как хорошие воспоминания померкли; картины детства ушли в прошлое, и стертые ноги привели его обратно в тот ужасный город.

Или, точнее, к его границам. Потому что сегодня он не прошел знакомым маршрутом мимо дома в георгианском стиле и соседствовавших с ним многоэтажек, а направился вместо этого на окраину города, где ветер был силен как никогда и ясно слышались приносимые им голоса. Хотя Клив с каждым шагом ожидал увидеть Билли и его темного спутника, он никого не встретил. Лишь бабочки летали рядом, светясь, как циферблат его часов. Они покрыли плечи и волосы Клива, подобно конфетти, а потом снова улетели.

Он достиг окраины города без происшествий и встал, оглядывая пустыню. Тучи, как всегда сплошные, плыли над головой величественно, словно дредноуты. Клив подумал, что голоса сегодня звучат как будто ближе, а чувства, что в них слышатся, тревожат его не так, как бывало раньше. Понять, что именно переменилось – сами голоса или его реакция на них, – он не мог.

А потом, пока он вглядывался в дюны и небо, зачарованный их чернотой, Клив услышал какой-то звук и, оглянувшись, увидел улыбающегося мужчину, который был одет в очевидно праздничный костюм и шел к нему со стороны города. В руках он держал нож; кровь на нем, а также на руке и рубашке мужчины была свежей. Даже во сне, неуязвимый, Клив испугался этого зрелища и сделал шаг назад – слова в свою защиту готовы были сорваться с его губ. Но улыбающийся мужчина, похоже, не заметил его: он прошел мимо Клива в пустыню и уронил нож, когда пересек какую-то невидимую границу. Только теперь Клив увидел, что так было и с другими людьми и что землю на границе города усеивали смертоносные сувениры – ножи, веревки (даже человеческая рука, отрубленная у запястья), – большинство которых практически скрылись под песком.

Ветер снова принес голоса: обрывки бессмысленных песен и незавершенного смеха. Клив оторвал взгляд от песка. Изгнанный мужчина ушел от города ярдов на сотню и стоял теперь на вершине дюны, явно чего-то ожидая. Голоса становились все громче. Внезапно Клив занервничал. Посещая город и слыша эту какофонию, он представлял себе тех, кто ее издает, такими, что у него кровь стыла в жилах. Сможет ли он теперь стоять и ждать появления баньши? Любопытство взяло верх над осторожностью. Он не сводил глаз с гребня, из-за которого они должны были появиться, сердце колотилось, сил отвернуться не было. Человек в праздничном костюме снял пиджак. Отбросил его и начал распускать узел на галстуке.

Казалось, что-то мелькнуло в дюнах, и шум превратился в экстатический приветственный вой. Клив смотрел, не позволяя нервам предать его, намеренный взглянуть этому кошмару во множество его лиц.

Неожиданно поверх завывания их музыки раздался вопль: голос был мужской, но высокий, кастрированный ужасом. Он доносился не отсюда, из города снов, а из того, другого иллюзорного места, в котором Клив обитал, названия которого не мог вспомнить. Он снова взглянул на дюны, не желая пропускать зрелище воссоединения, которое вот-вот должно было разыграться перед ним. Вопль в той безымянной дали взлетел до раздирающей горло высоты – и оборвался. Но теперь вместо него звенел сигнал тревоги, настойчивый как никогда. Клив чувствовал, как сон ускользает от него.

– Нет… – пробормотал он, – …дайте мне увидеть…

Дюны пришли в движение. Но и сознание тоже – прочь из города, обратно в камеру. Его протесты ничего не значили. Пустыня исчезла; а с ней и город. Он открыл глаза. Лампы в камере все еще не горели; орала тревога. Были слышны крики из камер на верхнем и нижнем этажах и громкие голоса надзирателей в мешанине вопросов и распоряжений.

Еще мгновение он не вставал, даже теперь надеясь вернуться в кокон сна. Но нет, сигнал тревоги был слишком резким, нараставшая в соседних камерах истерика – слишком навязчивой. Клив признал поражение и сел, окончательно проснувшись.

– Что случилось? – спросил он у Билли.

Мальчишка не стоял у стены. В кои-то веки он спал, невзирая на шум.

– Билли?

Клив свесился с края койки и заглянул под нее. Там было пусто. Простыня и одеяло сбиты.

Клив соскочил с койки. Все пространство камеры можно было окинуть взглядом, спрятаться было негде. Мальчишка исчез. Может, его увели, пока Клив спал? Такое случалось; это и был «поезд-призрак», которым грозил Девлин: неожиданный перевод проблемных заключенных в другие места без всяких объяснений. Клив никогда не слышал, чтобы это делали ночью, но все когда-то происходит впервые.

Он подошел к двери, чтобы понять, сможет ли разобраться в криках снаружи, но они не поддавались дешифровке. Самым вероятным объяснением, как он думал, была драка: двое сидельцев не могли больше вынести и часа в одном помещении. Он попытался сообразить, откуда донесся изначальный вопль, справа или слева, сверху или снизу; однако сон спутал все направления.

Стоя у двери, надеясь, что мимо пройдет надзиратель, Клив почувствовал перемену в воздухе. Она была так незначительна, что поначалу он толком не обратил на нее внимания. Лишь подняв ладонь, чтобы отряхнуть с глаз сон, понял, что руки покрылись мурашками.

За спиной он теперь слышал дыхание или рваную пародию на него.

Он одними губами произнес имя «Билли», но вслух ничего не сказал. Мурашки добрались до позвоночника; его начало трясти. Камера все-таки не была пустой: кто-то находился в этом крохотном пространстве вместе с ним.

Клив собрал отвагу в кулак и заставил себя обернуться. В камере стало темнее, чем когда он проснулся; воздух превратился в дразнящую завесу. Но Билли не было; вообще никого не было.

А потом звук вернулся и привлек внимание Клива к нижней койке. Ее скрывала темнота, тень – подобная той, что виднелась на стене, – слишком глубокая и слишком изменчивая, чтобы быть естественной. Оттуда послышался квакающий вздох, напоминавший последнее мгновение жизни астматика. Клив понял, что источник мрака в камере находился там – в узком пространстве спального места Билли: тень стекала на пол и туманом клубилась над койкой.

Запасы страха в Кливе были небесконечны. За несколько предыдущих дней он истощил их во снах и снах наяву; он потел, он леденел, он прошел по грани разумного существования и уцелел. Теперь, пусть тело упрямо покрывалось мурашками, рассудок не поддавался панике. Он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо прежде, загнанный недавними событиями в новую бесстрастность. Он не будет прятаться. Не будет зажмуриваться и молиться о наступлении утра, потому что если сделает это, то однажды, проснувшись, поймет, что умер и никогда не разгадает эту тайну.

Он глубоко вдохнул и подошел к койке. Та начала трястись. Укрытый тенью обитатель нижнего яруса неистово метался.

– Билли, – сказал Клив.

Тень зашевелилась. Она лужей растеклась вокруг его ног, поднялась к лицу; от нее пахло дождем на камнях, холодным и безрадостным.

Он стоял не более чем в ярде от кровати и все равно не мог ничего разглядеть; тень не позволяла ему это сделать. Раз ему не давали увидеть, Клив протянул к койке руку. От прикосновения завеса разошлась, словно дым, и стала видна бившаяся на матрасе фигура.

Разумеется, это оказался Билли; и все же это был не он. Может, Билли из прошлого или из будущего. Если это было так, то Клив не желал иметь ничего общего с грядущим, способным так изуродовать человека. Там, на нижней койке, лежал темный изможденный силуэт, все еще обретавший плотность на глазах у Клива, сшивавший себя из теней. В его светящихся глазах, в его арсенале похожих на иглы зубов было что-то от бешеной лисы; в том, как он сворачивался, – что-то от перевернутого насекомого, чья спина больше походила не на плоть, а на панцирь, а еще больше – на ночной кошмар. Ни одна его часть не была устойчива. Какой бы он ни обладал формой (возможно, их было множество), Клив видел, как она тает. Зубы становились все длиннее и при этом все менее прочными, их материя растянулась и сделалась хрупкой, а потом рассеялась как туман; кривые конечности, молотившие воздух, тоже истончались. Под этим хаосом Клив видел, как отчаянно пытается проявиться призрак Билли Тэйта, распахнувший рот и бормотавший агональную чушь. Ему хотелось запустить руки в эту круговерть и вытащить оттуда мальчишку, но Клив чувствовал, что процесс, за которым он наблюдает, не завершен, и вмешательство будет фатальным. Он мог только стоять и смотреть, как тощие белые конечности и волнующийся живот Билли корчатся, стряхивая с себя омерзительную форму. Светящиеся глаза исчезли почти в самом конце, выплеснувшись из глазниц бесчисленным множеством струй и исчезнув в черной дымке.

Наконец Клив увидел лицо Билли, на котором до сих пор проглядывали намеки на то, чем оно было раньше.

А потом исчезли и они, тени ушли, и на постели остался лишь мальчик, голый и задыхающийся под тяжестью мук.

Он посмотрел на Клива, лицо его было абсолютно пустым.

Клив вспомнил, как мальчишка жаловался твари из города. «…больно… – так ведь он говорил? – …Ты не рассказывал мне, как это больно…» Это была несомненная правда. Тело мальчишки походило на безжизненный пейзаж из пота и костей; менее привлекательной картины себе и представить нельзя. Но он был человеком; хотя бы это утешало.

Билли открыл рот. Губы у него были красными и гладкими, как будто накрашенными помадой.

– Что… – сказал он, пытаясь говорить между болезненными вздохами. – Что будем делать теперь?

Похоже, от речи ему стало только хуже. Его явно затошнило, он зажал рот ладонью. Клив отошел в сторону; Билли поднялся и, спотыкаясь, направился в угол камеры, к ведерку, которое стояло там для ночных походов в туалет. Рвота одолела его прежде, чем он достиг цели; жидкость выплеснулась между пальцев и потекла на пол. Клив отвернулся, пока Билли выворачивало наизнанку, готовясь почувствовать запах, который придется терпеть до начала утренней уборки. Однако камеру наполнила не вонь блевотины, а что-то более сладкое и приторное.

Озадаченный, Клив снова посмотрел на скорчившуюся в углу фигурку. Пол между ее ног забрызгала темная жидкость; она же ручейками стекала по голым ногам. И во мраке камеры было ясно, что это кровь.



Даже в тюрьмах самого строгого порядка насилие может – и это неизбежно – вспыхнуть без предупреждения. Отношения двух преступников, проводящих вместе по шестнадцать часов в сутки, штука непредсказуемая. Однако, насколько было известно надзирателям и заключенным, между Ловеллом и Нэйлером не было вражды. К тому же, пока не послышался вопль, из их камеры не доносилось ни звука: ни споров, ни криков. Что заставило Нэйлера неожиданно атаковать и убить своего сокамерника, а потом нанести себе чудовищные раны – вот о чем спорили в столовой и на спортивной площадке. «Как?», однако, было куда интереснее, чем «почему?» Слухи о состоянии, в котором нашли труп Ловелла, бросали вызов фантазии; даже у людей, для которых жестокость была обычным делом, описания вызывали шок. Ловелла не слишком любили; он был забиякой и обманщиком. Но, что бы ни сделал, он не заслужил подобного надругательства. Его выпотрошили, ему выдавили глаза, оторвали гениталии. Нэйлер, единственный возможный противник, умудрился после этого вскрыть себе живот. Теперь он лежал в реанимации; прогноз оптимистическим не был.



Кливу оказалось несложно, раз уж по крылу гуляла такая буря возмущения, провести весь день практически незамеченным. Ему тоже было что рассказать: но кто ему поверит? Он сам себе едва верил. На самом деле в течение всего дня, когда увиденное снова вставало перед глазами, Клив спрашивал себя, не сошел ли он с ума. Впрочем, разве душевное здоровье – штука не относительная? Что для одного безумие, для другого – политика. Единственное, в чем он был уверен, – это в том, что видел, как превращается Билли Тэйт. Он цеплялся за эту уверенность с упрямством, рожденным из отчаяния. Если не верить собственным глазам, защиты, сдерживающей тьму, не останется.

После помывки и завтрака все крыло вернулось в камеры; работу, отдых – любую деятельность, требовавшую перемещения по этажам, – отменили; камеру Ловелла сфотографировали и обыскали, а потом отмыли. После завтрака Билли проспал целое утро; состояние его больше походило на кому, чем на сон, такова была его глубина. Проснувшись к обеду, он стал куда веселее и общительнее, чем за последние недели. Бессмысленная болтовня никак не выдавала, что он знает о случившемся прошлой ночью. Днем Клив решил поговорить с парнем начистоту.

– Ты убил Ловелла, – сказал он. Не было смысла притворяться, что он ничего не знает; если мальчишка не помнил, что сделал, сейчас, значит, точно вспомнит потом. А вспомнив, как быстро он поймет, что Клив видел его превращение? Лучше признаться сразу.

– Я видел тебя, – сказал Клив. – Видел, как ты изменился…

Билли, казалось, не слишком обеспокоило это откровение:

– Да. Я убил Ловелла. Ты меня винишь?

Вопрос, вызывавший сотни других, был задан с легкостью, словно представлял лишь слабый интерес, не более.

– Что с тобой случилось? Я видел тебя… здесь, – Клив ткнул пальцем, вздрогнув от воспоминаний, в нижнюю койку, – и ты не был человеком.

– Я не хотел, чтобы ты видел. Я ведь давал тебе таблетки? Не нужно было шпионить.

– И прошлой ночью… – сказал Клив. – Тогда я тоже не спал.

Парень моргнул, точно удивленная птица, чуть наклонил голову:

– Ты сделал большую глупость. Очень большую.

– Хочется мне или нет, но меня это касается. Я вижу сны.

– Ах да, – теперь фарфоровый лоб избороздили морщины. – Да. Тебе ведь снится город?

– Что это за место, Билли?

– Я где-то читал: «У мертвых есть свои дороги». Ты когда-нибудь слышал об этом? Так вот… города у них тоже есть.

– У мертвых? Значит, это какой-то город призраков?

– Я не хотел тебя в это втягивать. Ты был ко мне добрее, чем остальные. Но я же тебе говорил, что у меня в Пентонвиле дело.

– К Тэйту.

– Именно.

Кливу хотелось расхохотаться: то, что ему говорили – город мертвых? – было лишь очередной нелепостью в груде прочих. И все же его отчаянно кипящий рассудок не смог отыскать ни одного более правдоподобного объяснения.

– Мой дед убил своих детей, – сказал Билли, – потому что не хотел передать следующему поколению свою ненормальность. Понимаешь, он узнал слишком поздно. До того как завел жену и детей, он и не подозревал, что отличается от других людей. Дед был особенным. Но он не хотел тех способностей, что ему достались, и не хотел, чтобы его дети жили с той же силой в крови. Он убил бы и себя, и покончил бы с этим, если бы моя мама не сбежала. Прежде чем дед успел найти ее и убить, его арестовали.

– И повесили. И похоронили.

– Повесили и похоронили, но он не пропал. Никто не пропадает, Клив. Никогда.

– Ты пришел сюда, чтобы его найти.

– Не просто найти: заставить его помочь мне. Я с десяти лет понимал, на что способен. Не то чтобы знал, но чувствовал. И боялся. Конечно же я боялся: это была ужасная тайна.

– Эта трансформация: ты всегда мог это делать?

– Нет. Только знал, что могу. Я пришел сюда, чтобы заставить деда научить меня, заставить показать мне, как. И даже теперь, – он посмотрел на свои изможденные руки, – когда он меня учит… боль почти невыносима.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Мальчишка непонимающе посмотрел на Клива.

– Чтобы быть не собой; быть дымом и тенью. Быть чем-то кошмарным, – казалось, он неподдельно удивлен неприятием Клива. – Разве ты не сделал бы то же самое?

Клив покачал головой:

– То, чем ты стал прошлой ночью, было отвратительно.

Билли кивнул:

– Дед думал так же. На суде он назвал себя исчадием ада. Никто, конечно, не понимал, о чем он, но он так и сказал. Поднялся и объявил: «Я – блевотина Сатаны, – сказав это, Билли улыбнулся, – Бога ради, повесьте меня и сожгите». С тех пор он изменил свое мнение. Век состарился и зачерствел – ему нужны новые племена.

Он пристально посмотрел на Клива:

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если ты не станешь болтать. Ты ведь не станешь?

– А какой еще есть разумный ответ? – спокойно ответил Клив. – Нет, я не буду болтать.

– Хорошо. Еще немного – и меня здесь уже не будет, и тебя тоже. И ты сможешь забыть.

– Сомневаюсь.

– Даже сны прекратятся, когда меня не будет рядом. Ты делишь их со мной только потому, что у тебя есть небольшой дар экстрасенса. Поверь мне. Бояться нечего.

– Город…

– Что с ним не так?

– Где его обитатели? Я ни разу никого не видел. Нет, не совсем так. Я видел одного человека. Мужчину с ножом… он шел в пустыню…

– Я не могу тебе помочь. Я тоже там чужой. Я знаю только то, что мне рассказывает дед: что это город, населенный мертвыми душами. Что бы ты там ни видел, забудь об этом. Тебе там не место. Ты еще не умер.



Разумно ли верить всему, что тебе говорят мертвецы? Неужели смерть очищает их от любой злонамеренности и в новом своем состоянии они подобны святым? Клив не мог поверить во что-то столь наивное. Скорее, они забирают с собой свои таланты, хорошие и плохие, и пользуются ими, как могут. Должны же попадать в рай сапожники? Глупо думать, будто они забудут, как шить кожу.

Так что Эдгар Тэйт мог лгать насчет города. Это место было чем-то бо́льшим, чем казалось Билли. Как насчет голосов на ветру, как насчет мужчины, уронившего нож в кучу прочего оружия, прежде чем уйти бог знает куда? Что это был за ритуал?

Теперь, когда запас страха иссяк и не было больше неизвращенной реальности, за которую он мог бы цепляться, Клив не видел причин не отправляться в город добровольно. Что может найтись там, на этих пыльных улицах, такого, что было бы хуже увиденного на нижней койке или случившегося с Ловеллом и Нэйлером? В окружении подобных мерзостей город стал убежищем. В пустоте его улиц и площадей была умиротворенность: там Клив чувствовал, что вся беготня завершилась, со всей злостью и отчаянием покончено; что эти комнаты (с водой, льющейся в ванну, и кружкой, наполненной до краев) уже видели худшее и готовы провести в покое ближайшую тысячу лет. Той ночью, когда пришел сон и город встал перед ним, Клив вошел туда не как перепуганный человек, потерявшийся во враждебной земле, но как гость, желающий отдохнуть в месте, которое знает слишком хорошо, чтобы в нем заблудиться, но недостаточно хорошо, чтобы от него устать.

Словно отвечая на это новообретенное спокойствие, город открылся ему. Бродя по улицам, как всегда с окровавленными ногами, Клив видел распахнутые двери и отдернутые занавески. Он не пренебрегал приглашениями, а подходил, чтобы поближе взглянуть на дома и квартиры. При ближайшем рассмотрении они оказывались не теми образцами домашнего покоя, какими виделись сперва. В каждом находились какие-то признаки недавно совершившегося насилия. Где-то лишь перевернутый стул или отметина на полу, в том месте, где каблук поскользнулся на лужице крови; где-то все было куда очевиднее. На столе, посреди газет, лежал молоток, на гвоздодере запеклась кровь.

В одной комнате были оторваны половицы и рядом с дырой лежали черные пластиковые пакеты, подозрительно мокрые. В другой стояло разбитое зеркало; в третьей, рядом с печью, где ярился и плевался огонь, валялись вставные зубы.

Комнаты были местами убийств, все до единой. Жертвы ушли – может, в иные города, полные загубленных детей и убитых друзей, – а эти декорации затаили дыхание в те мгновения, что последовали за преступлением. Клив шел по улицам, идеальный соглядатай, и оглядывал сцену за сценой, проигрывая в уме часы, предшествовавшие воцарившейся в каждой комнате тишине. Здесь умер ребенок: его кроватка перевернута; здесь кого-то убили в постели: подушка промокла от крови, на ковре лежит топор. Так, значит, это ад, где убийцы должны прожить часть вечности (или всю вечность) в том месте, где совершили убийство?

Самих злодеев он не видел, хотя логика подсказывала, что они должны быть неподалеку. Может, они умели становиться невидимыми, скрываясь от любопытных глаз чужаков-сновидцев вроде него; или проведенное в этом «нигде» время преображало их так, что они лишались плоти и крови, становясь частью своей тюрьмы – креслом, фарфоровой куклой?

Потом он вспомнил человека, который пришел к границе города в парадном костюме, с кровью на руках, и ушел в пустыню. Он невидимым не был.

– Где ты? – сказал Клив, остановившись на пороге грязной кухни с открытой духовкой и лежавшими в раковине столовыми приборами, на которые лилась вода. – Покажись.

Он заметил движение и взглянул прямо напротив двери. Там стоял человек. Он был здесь все это время, понял Клив, но стоял так неподвижно, так идеально сливался с кухней, что его невозможно было увидеть, пока его глаза не задвигались и не уставились на Клива. Тот почувствовал укол беспокойства, думая о том, что в каждой комнате, куда он заглядывал, скорее всего, скрывался как минимум один убийца, замаскированный полной неподвижностью. Мужчина, поняв, что его заметили, перестал скрываться. Он был пожилым, и в то утро порезался при бритье.

– Кто ты? – спросил он. – Я тебя уже видел. Ты проходил мимо.

Он говорил негромко и печально – не похож на убийцу, подумалось Кливу.

– Я просто гость, – сказал он мужчине.

– Здесь не бывает гостей, только будущие жители.

Клив нахмурился, пытаясь понять, что имеет в виду мужчина. Но во сне разум был медлителен и прежде чем успел решить загадку этих слов, послышались другие.

– Я тебя знаю? – спросил мужчина. – Я понял, что забываю все больше и больше. Это бессмысленно, да? Если я забуду, то никогда не смогу уйти, да?

– Уйти?..

– Совершить обмен. – Мужчина пригладил парик.

– И куда ты уйдешь?

– Обратно. Чтобы начать все заново.

Он приблизился к Кливу. Протянул к нему руки, ладонями вверх: их покрывали пузыри ожогов.

– Ты можешь мне помочь, – сказал он. – Я могу предложить сделку не хуже других.

– Я тебя не понимаю.

Мужчина явно думал, что он притворяется. Его верхняя губа, щеголявшая крашеными черными усиками, скривилась.

– Понимаешь. Ты все прекрасно понимаешь. Ты просто хочешь себя продать, как и все остальные. Тому, кто больше даст, правда? Кто ты, наемный убийца?

Клив покачал головой:

– Мне просто снится сон.

Враждебность отпустила мужчину:

– Будь другом. У меня нет влияния, не то что у некоторых. Знаешь, кое-кто попадает сюда и снова уходит уже через пару часов. Они – профессионалы. Они к этому готовятся. А я? Я убил из ревности. Я не был готов. Я останусь здесь, пока не заключу сделку. Пожалуйста, будь мне другом.

– Я не могу тебе помочь, – сказал Клив, не уверенный даже, о чем его просят.

Убийца кивнул:

– Конечно. Я и не ждал…

Он отвернулся от Клива и подошел к духовке. Оттуда пахнуло жаром, превратившим плиту в мираж. Убийца привычным движением положил усыпанную пузырями ладонь на дверцу и захлопнул ее. Почти сразу же она снова открылась.

– Ты знаешь, какой он аппетитный – запах жарящейся плоти? – спросил он, возвращаясь к духовке и снова пытаясь ее закрыть. – Разве может кто-то меня винить? Правда?

Клив оставил его с его бреднями; если в них и был смысл, он, скорее всего, не стоил усилий. Эта болтовня об обмене и о побеге из города: она отказывалась укладываться у Клива в голове.

Он шел дальше, устав заглядывать в дома. Он увидел все, что хотел увидеть. Без сомнения, близилось утро, и скоро на этаже прозвучит сигнал к побудке. Может, мне даже стоит проснуться самостоятельно, подумал Клив, и закончить сегодняшнюю экскурсию.

Едва подумав об этом, он увидел девочку. Ей было не больше шести или семи лет, и она стояла на следующем перекрестке. Конечно же, она не могла быть убийцей. Он направился к ней. Она, то ли из застенчивости, то ли из каких-то не столь невинных побуждений, развернулась вправо и убежала. Клив бросился следом. Когда он добрался до перекрестка, девочка была уже далеко; он снова побежал за ней. Как часто бывает с погонями в снах, законы физики действовали на преследователя и преследуемую по-разному. Казалось, она бежит легко, в то время как Клив боролся с воздухом, густым как патока. Но он не сдавался, продвигаясь туда, куда вела его девочка. Вскоре Клив оказался вдалеке от тех мест, которые были ему знакомы, – в лабиринте дворов и переулков, в каждом из которых, как он полагал, проливалась кровь. В отличие от главных улиц, в этих трущобах почти не было цельных пространств, лишь куски географии: газон с травой, больше красной, чем зеленой; фрагмент крыши, на которой болталась петля; груда земли. И в конце концов – просто стена.

Девочка завела Клива в тупик; сама она, впрочем, исчезла, оставив его смотреть на простую кирпичную стену, видавшую виды, с узким окном. Клив подошел ближе; его явно привели сюда для того, чтобы он это увидел. Он заглянул в армированное окно, перепачканное птичьим пометом, и обнаружил, что заглядывает в пентонвильскую камеру. У него скрутило живот. Что за игра: выдернуть его из камеры в этот город снов, только чтобы привести обратно в тюрьму? Однако, понаблюдав несколько секунд, он понял, что это не его камера. Это была камера Ловелла и Нэйлера. Им принадлежали картинки, прилепленные скотчем к серым кирпичам, им принадлежала кровь, покрывшая пол и стены, и койки, и дверь. Это была еще одна сцена убийства.

– Боже всемогущий, – пробормотал Клив. – Билли… Он отвернулся от стены. В песке у ног спаривались ящерицы; ветер, отыскавший путь в это захолустье, принес бабочек. Пока он смотрел на их танцы, в крыле B прозвонил колокол и началось утро.



Это была ловушка. Клив не понимал ее механизм – но в назначении у него сомнений не было. Вскоре Билли отправится в город. Камера, в которой он убил, уже ждала его, и из всех лишенных надежды мест, что Клив видел в этом собрании боен, крошечная, залитая кровью камера была, без сомнения, худшим.

Мальчишка не мог знать, что его ждет: дед солгал о городе, рассказав лишь часть правды, утаив от Билли, кем нужно быть, чтобы попасть туда. Но почему? Клив вернулся к своему невнятному разговору с мужчиной в кухне. Эти слова об обмене, о сделках, о возвращении. Эдгар Тэйт сожалел о своих грехах, так ведь? Со временем он решил, что не был блевотиной дьявола, что возвратиться в мир – не такая уж плохая идея. Каким-то образом Билли должен был стать орудием этого возвращения.

– Ты не нравишься моему деду, – сказал мальчишка, когда после обеда их снова заперли вместе. Второй день подряд работу и развлечения отменяли, а вместо них во всех камерах поочередно устраивали допрос из-за смерти Ловелла и скончавшегося ранним утром Нэйлера.

– Вот как? – сказал Клив. – И почему же?

– Он говорит, ты слишком любопытен. В городе.

Клив сидел на верхней койке, Билли – на стуле у стены напротив. Глаза мальчишки были налиты кровью; все его тело била легкая, но непрерывная дрожь.

– Ты умрешь, – сказал Клив. Как еще можно было сообщить об этом, если не напрямую? – Я видел… в городе…

Билли покачал головой:

– Иногда ты как будто бредишь. Дед говорит, что тебе нельзя доверять.

– Это потому, что он меня боится.

Билли язвительно расхохотался. Звук был уродливый, перенятый, как полагал Клив, у дедули Тэйта.

– Он никого не боится, – парировал Билли.

– Боится того, что я увижу. Того, что расскажу тебе.

– Нет, – сказал мальчишка с абсолютной убежденностью.

– Это он сказал тебе убить Ловелла, да?

Билли вскинул голову:

– С чего ты взял?

– Ты не хотел его убивать. Может, припугнуть их обоих, но не убивать. Это была идея твоего заботливого дедушки.

– Никто не говорит мне, что делать. – У Билли в глазах застыл лед. – Никто.

– Ладно, – уступил Клив, – но, может, он тебя убедил, а? Сказал, что это вопрос фамильной чести. Что-то вроде того?

Замечание явно задело парня за живое; дрожь усилилась.

– И? А если сказал?

– Я видел, куда ты попадешь, Билли. Место, приготовленное персонально для тебя. – Мальчишка уставился на Клива, но перебивать не стал. – Город населен только убийцами, Билли. Поэтому твой дед там. И если он сможет найти замену – если сможет дотянуться сюда и стать причиной новых убийств, – он будет свободен.

Билли вскочил; лицо его пылало гневом. Всякая насмешливость улетучилась.

– В смысле, свободен?

– Вернется в мир живых. Сюда.

– Ты лжешь.

– Спроси у него.

– Он не мог меня обмануть. Мы одной крови.

– Ты думаешь, ему есть дело? После пятидесяти лет в этом месте, в ожидании шанса выбраться. Ты думаешь, ему не насрать, как он это сделает?

– Я расскажу ему о твоем вранье, – сказал Билли. Его злость была не полностью обращена на Клива; в ней крылось подспудное сомнение, которое Билли пытался подавить. – Тебе конец, когда он узнает, как ты пытаешься меня отравить, настроить против него. Тогда ты его увидишь. О да. Увидишь. И, видит бог, пожалеешь об этом.



Казалось, выхода нет. Даже если бы Клив смог убедить надзирателей, чтобы его перевели до наступления ночи – (а шансы были невелики; ему пришлось бы отказаться от всего, что он говорил о мальчишке, сказать им, что Билли – опасный безумец, или что-то подобное. Но точно не правду.), – даже если бы он добился переселения в другую камеру, маневр не обещал безопасности. Мальчишка говорил, что он – дым и тень. Ни дверь, ни решетки не могли ему помешать; судьба Ловелла и Нэйлера зримо это доказывала. К тому же Билли был не один. Не стоило забывать об Эдгаре Сент-Клере Тэйте, а кто знал, какими силами он обладает? И все же остаться на ночь в одной камере с мальчишкой будет равноценно самоубийству, не так ли? Он отдаст себя прямо в лапы чудовищ.

Когда они вышли из камер на ужин, Клив огляделся в поисках Девлина, обнаружил его, попросил о небольшом разговоре и получил разрешение. После ужина Клив пришел к старшему надзирателю.

– Вы просили меня приглядывать за Билли Тэйтом, сэр.

– И что с ним?

Клив долго думал о том, что сказать Девлину, как добиться немедленного перевода: в голову не приходило ничего. Он заикался, надеясь на вдохновение, но нужных слов не было.

– Я… Я… хочу попросить о переводе в другую камеру.

– Почему?

– Парень неуравновешен. Я боюсь, что он причинит мне вред. Что с ним случится очередной припадок.

– Ты уложишь его, даже если у тебя одна рука будет связана за спиной. От него остались кожа да кости.

Говори он сейчас с Мэйфлауэром, Клив мог бы обратиться к нему с личной просьбой. С Девлином такой подход был обречен на поражение.

– Не знаю, на что тебе жаловаться. Не парень, а золото, – Девлин с наслаждением изображал заботливого папашу. – Тихий, всегда вежливый. Он не опасен ни для тебя, ни для остальных.

– Вы его не знаете…

– Что ты пытаешься провернуть?

– Посадите меня в изолятор, сэр. Куда угодно, я возражать не буду. Только уберите меня от него. Пожалуйста.

Девлин не ответил, но озадаченно уставился на Клива. Наконец он сказал:

– Ты его на самом деле боишься.

– Да.

– Что с тобой такое? Ты делил камеры c отморозками и ни разу и слова не сказал.

– Он не такой, – ответил Клив; он мало что еще мог сказать, кроме этого. – Он сумасшедший. Говорю вам, он сумасшедший.

– Весь мир безумен, кроме нас с тобой, Смит. Разве ты не слышал? – Девлин хохотнул. – Возвращайся в камеру и переставай ныть. Ты ведь не хочешь прокатиться на поезде-призраке, правда?



Когда Клив вернулся в камеру, Билли писал письмо. Сидя на койке, уткнувшись в бумагу, он выглядел невероятно уязвимым. Девлин сказал правду: от мальчишки действительно остались кожа да кости. Трудно было поверить, глядя на лестницу позвонков, видимую сквозь футболку, что это хрупкое тело могло вынести муки трансформации. Впрочем, возможно и не могло. Возможно, со временем тяготы превращения разорвали бы его на части. Но недостаточно скоро.

– Билли…

Мальчишка не отрывал глаз от письма.

– …то, что я говорил о городе…

Он перестал писать…

– …может, мне все показалось. Просто приснилось.

…и снова продолжил:

– Я сказал тебе только потому, что боюсь за тебя. Вот и все. Я хочу, чтобы мы были друзьями.

Билли поднял глаза и просто ответил:

– Это не в моих руках. Сейчас не в моих. Решать будет дед. Он может быть милосерден, а может и не быть.

– Зачем тебе рассказывать ему?

– Он знает, что у меня внутри. Мы с ним… мы как будто едины. Поэтому я знаю, что он меня не обманет.

Вскоре наступит ночь; в крыле погасят свет, и придут тени.

– Значит, мне просто надо ждать? – сказал Клив.

Билли кивнул:

– Я призову его, и тогда посмотрим.

«Призову?» – подумал Клив. Значит, старика нужно было каждую ночь вызывать с места упокоения? Не за этим ли он заставал Билли, когда тот стоял посреди камеры, закрыв глаза и обратив лицо к окну? Если это так, то, может, получится не позволить парню воззвать к мертвецу.

Пока дело шло к ночи, Клив лежал на койке и обдумывал варианты действий. Что лучше – подождать и увидеть, какое решение примет Тэйт, или попытаться перехватить контроль над ситуацией и не допустить прихода старика? Если он это сделает, пути назад не будет; не будет места для оправданий или извинений: на его агрессию, несомненно, ответят агрессией. Если он не сможет помешать мальчишке, ему настанет конец.

Свет погас. Обитатели камер на пяти этажах крыла B, должно быть, сейчас уткнулись лицами в подушки. Кто-то, возможно, лежал, планируя карьеру в будущем, когда закончится эта небольшая заминка в его профессиональной жизни; другие нежились в объятиях невидимых любовниц. Клив прислушивался к звукам камеры: дребезжащему току воды в трубах, частому дыханию с нижней койки. Иногда ему казалось, что он прожил вторую жизнь на этой несвежей подушке, затерявшийся в темноте.

Дыхание внизу вскоре почти затихло; не было и звуков движения. Возможно, Билли ждал, пока Клив заснет, прежде чем что-то сделать. Если это так, мальчишка ждет зря. Он не закроет глаза и не позволит этим двоим прикончить его во сне. Он не свинья, чтобы покорно отправиться под нож.

Двигаясь как можно тише, чтобы не вызвать подозрений, Клив расстегнул ремень и вытащил его из штанов. Лучше было бы разорвать на путы простыню и наволочку, но невозможно было сделать это и не привлечь внимания Билли. Он ждал, сжимая ремень и притворяясь спящим.

Сегодня он был рад, что шум в крыле не дает ему задремать, потому что прошло целых два часа, прежде чем Билли встал с койки, два часа, в течение которых – несмотря на ужас перед тем, что может случиться, если он заснет, – веки Клива предали его раза три или четыре. Но других обитателей этажа в тот день одолевали слезы; смерть Ловелла и Нэйлера вогнала в панику даже самых крепких бандитов. Крики – и ответные возгласы разбуженных – пронизывали ночь. Несмотря на усталость, Клив не поддался сну.

Когда Билли наконец поднялся с нижней койки, было уже далеко за полночь и этаж почти затих. Клив слышал дыхание мальчишки: оно перестало быть ровным, даже срывалось. Он, чуть приоткрыв глаза, наблюдал за тем, как Билли подошел к своему привычному месту перед окном. Не было сомнений, что он готовится призвать деда.

Как только Билли закрыл глаза, Клив сел, отбросил одеяло и соскользнул с койки. Мальчишка не успел среагировать. Прежде чем до него дошло, что происходит, Клив пересек камеру и прижал его к стене, закрыв ладонью рот Билли.

– Вот уж нет, – прорычал Клив. – Я не собираюсь кончать как Ловелл.

Билли сопротивлялся, но Клив намного превосходил его силой.

– Сегодня ночью он не придет. – Клив смотрел в вытаращенные глаза мальчишки. – Потому что ты его не позовешь.

Билли забился яростнее, пытаясь высвободиться, и вонзил зубы в ладонь Клива. Тот инстинктивно отдернул руку, и парень в два шага очутился у окна и потянулся к нему. В глотке – странная полупесня; на лице – внезапные и необъяснимые слезы. Клив оттащил его прочь.

– Заткни пасть! – рявкнул он. Но мальчишка продолжал издавать этот звук. Клив ударил его по лицу, открытой ладонью, но сильно.

– Заткнись! – сказал он. Билли все равно не останавливался: теперь музыка приобрела новый ритм. Клив ударил его еще раз, и еще. Но побои не заставили Билли умолкнуть. В воздухе камеры слышался шепот перемен, баланс света и тьмы смещался. Тени приходили в движение.

Клива охватила паника. Он без предупреждения сложил кулак и с силой ударил мальчишку в живот. Когда Билли согнулся, в челюсть ему прилетел апперкот. Удар откинул голову парня к стене, затылок врезался в кирпичи. Ноги Билли подогнулись, и он рухнул. «Одной левой», – подумал когда-то Клив, и оказался прав. Два хороших удара – и парень вырубился.

Клив оглядел камеру. Движение теней остановилось, но они подрагивали, как гончие, ожидающие, что их спустят с поводка. С лихорадочно бьющимся сердцем он отнес Билли обратно на койку и уложил. Не было похоже, что он приходит в себя; мальчишка безвольно лежал на матрасе, пока Клив разрывал его простыню и сооружал кляп, засунув скомканную ткань в рот парня, чтобы у того не получилось издать ни звука. Потом он привязал Билли к койке, взяв оба ремня, и свой, и его, а вдобавок к ним – самодельными веревками из разорванных простыней. Вся эта работа заняла несколько минут. Когда Клив связывал ноги мальчишки, Билли начал шевелиться. Его полные непонимания глаза распахнулись. Потом, осознав свое положение, он начал мотать головой из стороны в сторону; но мало что мог сделать, чтобы выразить свой протест.

– Нет, Билли, – прошептал Клив, набросив на связанное тело одеяло, чтобы скрыть его от надзирателей, если тем вздумается заглянуть в смотровое окошко до прихода утра, – сегодня ночью ты его не позовешь. Все, что я говорил, – правда, парень. Он хочет обратно и использует тебя, чтобы сбежать.

Клив обхватил голову Билли, прижал пальцы к его щекам.

– Он тебе не друг. Я – твой друг. Всегда им был.

Билли попытался стряхнуть хватку Клива и не смог.

– Не трать силы, – посоветовал Клив. – Ночь будет долгая.

Он оставил мальчишку на койке, подошел к противоположной стене и скользнул по ней, усевшись на корточки. Он не уснет до зари, а потом, когда можно будет подумать при свете, решит, каким будет следующий шаг. Пока же он был доволен, что его нехитрая тактика сработала.

Мальчишка бросил попытки бороться. Он явно понял: узлы затянуты слишком умело, чтобы их можно было ослабить. На камеру снизошло подобие покоя: Клив сидел в пятне света, падавшего через окно, Билли лежал во мраке нижней койки, размеренно дыша через нос. Клив бросил взгляд на часы. Двенадцать пятьдесят четыре. Сколько еще до утра? Он не знал. Часов пять, не меньше. Он запрокинул голову и уставился на свет.

Тот загипнотизировал его. Минуты шли медленно, но неостановимо, а свет не менялся. Иногда по этажу проходил надзиратель, и Билли, услышав шаги, снова начинал дергаться. Но никто не заглядывал в камеру. Оба заключенных остались наедине со своими мыслями: Клив гадал, настанет ли время, когда он будет свободен от теней за своей спиной, а Билли обдумывал те мысли, что приходят в голову связанным чудовищам. А ночные минуты все шли, минуты, проходившие сквозь разум вереницей, словно послушные школьницы, и, когда их насчитывалось шестьдесят, эта сумма именовалась часом. И рассвет становился ближе на этот час, не так ли? Но ближе становилась и смерть, и, возможно, конец света: та торжественная Последняя Труба, о которой с таким удовольствием говорил Епископ, когда мертвецы восстанут из-под газона на улице, свежие, как вчерашний хлеб, и отправятся на встречу со своим Создателем. И, сидя там, у стены, слушая вдохи и выдохи Билли и глядя на свет в стекле и за стеклом, Клив понял, что даже если он выберется из этой ловушки, передышка будет временной; что эта долгая ночь – ее минуты, ее часы – лишь преддверие еще более долгого ожидания. Тогда он почти отчаялся, почувствовал, как душа соскальзывает в яму, выбраться из которой, казалось, невозможно. Вот каким был реальный мир; Клив заплакал. Ни радости, ни света, ни перспективы; только ожидание в неведении, без надежды, даже без страха, потому что страх настигает лишь тех, у кого есть мечты, которые можно утратить. Яма была глубокой и мрачной. Он выглянул из нее на свет, льющийся в окно, и мысли замкнулись в порочный круг. Он забыл о койке и о мальчишке, который на ней лежал. Он забыл о затекающих ногах. Он мог бы со временем забыть даже о такой простой вещи, как необходимость дышать, если бы не запах мочи, выдернувший его из этой фуги.

Клив посмотрел на койку. Мальчишка опорожнял мочевой пузырь, но это был лишь симптом чего-то совершенно иного. Тело Билли двигалось под одеялом в десятке направлений, чему должны были помешать путы. Кливу потребовалось несколько мгновений, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, и еще несколько – чтобы сообразить: Билли превращался.

Клив попытался встать, а ноги онемели от долгого сидения. Он чуть не упал лицом вперед, но успел выбросить вперед руку и ухватился за стул. Его взгляд приклеился к темноте над нижней койкой. Движения становились все заметнее, все сложнее. Одеяло сползло. Тело Билли было уже неузнаваемо: шел тот же ужасный процесс, который Клив видел раньше, только в обратном направлении. Материя собиралась вокруг тела гудящими облаками и сгущалась в отвратительные формы. Конечности и органы появлялись неведомо откуда, зубы заострялись, как иглы, и вставали на место в голове, которая увеличилась и продолжала расти. Клив упрашивал Билли остановиться, но с каждым вздохом в нем оставалось все меньше человека, который мог бы услышать. Твари была дарована сила, которой не хватало мальчишке; она уже разорвала почти все путы, на глазах у Клива разобралась с последними и скатилась с койки на пол камеры.

Клив отступил к двери, оглядывая преображенное тело Билли. Он вспомнил страх своей матери перед уховертками и увидел что-то от этого насекомого в анатомии твари: в том, как она разгибала свою блестящую спину, открывая сложный узор пластин, устилавших ее брюхо. В остальном она не была похожа ни на что. Голова поросла языками, облизывавшими глаза вместо век, пробегавшими взад и вперед по зубам, смачивая их снова и снова; из сочащихся отверстий, усыпавших бока, несло канализацией. Но даже теперь можно было заметить след чего-то человеческого, сохранившегося в этой мерзости, и этот намек только усиливал общую чудовищность. При виде ее крючьев и шипов, Клив вспомнил страшный вопль Ловелла и почувствовал, как пульсирует его собственное горло, готовое издать подобный же звук, стоит твари броситься на него.

Но у Билли были другие планы. Он подошел – раскинув ужасные конечности – к окну и взобрался наверх, прижавшись головой к стеклу, точно пиявка. Песня, которую он затянул, была не похожа на предыдущую – но Клив не сомневался, что это был все тот же зов. Он повернулся к двери и принялся колотить по ней, надеясь, что Билли будет слишком увлечен призывом, чтобы напасть на него до того, как придет помощь.

– Быстрее! Ради Бога! Быстрее! – кричал он так громко, как позволяла усталость, и лишь однажды оглянулся, чтобы посмотреть, не подходит ли к нему Билли. Тот не приближался; он все еще прижимался к окну, хотя зов практически умолк. Его цель была достигнута. В камере воцарилась тьма.

Клив в панике повернулся к двери и продолжил барабанить по ней. Кто-то уже бежал по этажу; он слышал крики и ругательства из соседних камер.

– Господи, помогите мне! – крикнул Клив. Спиной он чувствовал холодок. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что происходит позади него. Тени растут, стена растворяется, чтобы город и его обитатель могли попасть внутрь. Тэйт был здесь. Клив ощущал его присутствие, безбрежное и темное. Тэйт – детоубийца, Тэйт – чудовище в тени, Тэйт преобразующий. Клив бил по двери, пока не начали кровоточить руки. Топот словно доносился с другого континента. Придут ли они? Придут ли они?

Холодок за спиной превратился в ветер. Он увидел свою тень, отброшенную на дверь мерцающим синим светом, почуял запах песка и крови.

А потом раздался голос. Не мальчишки, но его деда, Эдгара Сент-Клера Тэйта. Это был человек, провозгласивший себя блевотиной дьявола, и, услышав этот чудовищный голос, Клив поверил и в ад, и в его правителя, поверил в то, что уже находится в кишках Сатаны, свидетель его чудесам.

– Вы слишком любопытны, – сказал Эдгар. – Пора вам уснуть.

Клив не собирался оборачиваться. Последним, чего ему хотелось, было повернуться и посмотреть на говорившего. Но он больше не подчинялся собственной воле; Тэйт запустил пальцы в его голову и копался там. Клив повернулся и посмотрел.

Повешенный уже был в камере. Он выглядел не тем чудовищем, которое смутно видел Клив, с лицом из мякоти и личинок. Он прибыл во плоти, в одежде из прежних времен и не лишенный шарма. Лицо у него было правильным; лоб – широким, глаза – суровыми. Он все еще носил обручальное кольцо на той руке, что поглаживала склоненную голову Билли, точно ручную собаку.

– Время умереть, мистер Смит, – сказал он.

Клив слышал, как снаружи кричит Девлин. У него не хватало дыхания, чтобы ответить. Но в замке гремели ключи – или это была какая-то иллюзия, придуманная мозгом, чтобы унять панику?

В тесной камере гулял ветер. Он опрокинул стул и столик, поднял в воздух простыни, похожие на призраков детства. А потом забрал Тэйта, и с ним мальчишку, засосал их обратно в удаляющуюся панораму города.

– Идите сюда, – потребовал Тэйт. Лицо его искажалось. – Вы нужны нам, телом и душой. Идите с нами, мистер Смит. Мы не потерпим отказа.

– Нет! – крикнул Клив своему мучителю. Втягивающийся воздух дергал его за пальцы, за глазные яблоки. – Я не…

За спиной тряслась дверь.

– Я не пойду, слышите?!

Неожиданно дверь распахнулась и толкнула его в водоворот тумана и пыли, уносивший Тэйта и его внука. Он отправился бы следом за ними, если бы не рука, ухватившая его за рубашку и оттащившая от края, прежде чем он потерял сознание.

Где-то далеко расхохотался гиеной Девлин. Он рехнулся, подумал Клив; и в его меркнущих мыслях нарисовалась картина: содержимое мозга Девлина покидает голову через рот, подобно стае летучих лисиц.



Он проснулся во сне; и в городе. Проснулся, вспоминая последние сознательные мгновения: истерику Девлина, руку, остановившую его падение, пока перед ним уносились прочь две фигуры. Похоже, он все-таки последовал за ними, не в силах помешать своему бесчувственному разуму пройти знакомым путем до города убийц. Но Тэйт не победил. Кливу пока еще просто снилось пребывание здесь. Тело до сих пор находилось в Пентонвиле; его отсутствие чувствовалось в каждом шаге Клива.

Он слушал ветер. Тот был, как всегда, красноречив: голоса приходили и уходили с каждым наполненным песком порывом, но никогда, даже если ветер затихал до шепота, не исчезали полностью. Прислушиваясь, он уловил крик. В этом немом городе звук был потрясением; он выгнал крыс из нор и где-то вдалеке птицы вспорхнули в небо.

Охваченный любопытством, Клив последовал за звуком, чье эхо было едва ли не видимым в воздухе. Спеша по пустым улицам, он слышал и другие громкие голоса, а в дверях и окнах своих тюрем появлялись мужчины и женщины. Так много лиц, и между ними не было ничего общего, подтверждавшего бы надежды физиогномиста. У каждого убийства свое лицо. Единственной общей чертой было несчастье душ, отчаявшихся, проведя вечность на местах своих преступлений. Клив оглядывал их, проходя мимо: вид мучеников отвлекал настолько, что он не заметил, куда завел его крик, пока снова не очутился в трущобах.

Он повернул за угол и в конце тупика, где побывал в прошлый раз (стена, окно, за ним – залитая кровью камера), увидел Билли, извивающегося на песке у ног Тэйта. Парень был наполовину собой, наполовину – тварью, которой стал на глазах у Клива. Лучшая его часть корчилась в попытках отделиться от другой, но безуспешно. В одно мгновение тело мальчишки показывалось на поверхности, белое и хрупкое, только чтобы в следующую секунду исчезнуть под наплывом трансформации. Не рука ли это обрела форму и растворилась снова, прежде чем успела отрастить пальцы? Не лицо ли выглянуло из скопища языков, которым была голова твари? Понять было невозможно. Как только Клив замечал какие-то узнаваемые черты, те снова тонули в тенях.

Эдгар Тэйт поднял взгляд от разворачивавшейся перед ним схватки и оскалился на Клива. Подобному арсеналу позавидовала бы и акула.

– Он усомнился во мне, мистер Смит, – сказало чудовище, – и отправился искать свою камеру.

Из мешанины на песке показался рот и издал резкий крик, полный боли и ужаса.

– Теперь он хочет уйти от меня, – сказал Тэйт. – Вы посеяли сомнения. Он должен быть наказан.

Он ткнул в Клива дрожащим пальцем, и во время движения его рука трансформировалась: плоть сделалась побитой чешуей.

– Вы пришли туда, где вас не ждали, и посмотрите, к каким страданиям это привело.

Тэйт пнул существо, лежавшее у его ног. Оно перекатилось на спину, извергая рвоту.

– Я нужен ему, – сказал Тэйт. – Разве вы этого не видите? Без меня он пропадет.

Клив не ответил повешенному, обратившись вместо этого к твари на песке.

– Билли? – сказал он, вызывая мальчишку из хаоса.

– Пропадет, – сказал Тэйт.

– Билли, – повторил Клив. – Слушай меня…

– Он уже не вернется назад. Вам это только снится. Но он здесь, во плоти.

– Билли, – не сдавался Клив. – Ты слышишь меня? Это я, это Клив.