– Лазоревская, Лазоревская… – бормотал старик, выдвигая ящики картотеки. – Лазоревская у нас будет на «Л»… Ландыши, ландыши, белый букет… Да вот же она, ваша Лазоревская!
до и после школы Бамми приходилось быть постоянно начеку
Он вынул из ящика несколько карточек и разложил их веером, как игральные карты.
Буумиии!!! – кричала тетушка, срочно требуя чай в постель, или лучше отполировать мебель, или переодеть детишек, или помочь ей на кухне, или переключить телеканалы, или что-то прикупить на рынке
– Ничем не примечательная личность, играла в основном вторые и третьи роли… пробовалась в кино, но не подошла… чего-то в ней не хватало, какого-то огонька, темперамента…
Лиля вспомнила, что Надежда Николаевна интересовалась не театром и не кинематографом, а исключительно криминалом, и задала наводящий вопрос:
Буумиии!!! – кричала тетушка, сломав ноготь на пальце, принеси мне пилку скорей-скорей, а в это время Бамми могла есть, или сидеть с запором в туалете, или делать домашнее задание, или следить за тем, чтобы мальчики, принимая ванну, не прикончили друг друга
– А не было ли с Лазоревской связано каких-то скандалов, каких-то криминальных историй?
– Интересно, что вы об этом спросили… – пробормотал Зеленый. – Вот тут у меня фамилия Лазоревской случайно всплыла на карточке, связанной с делом «призраков»…
сама она мылась, поливая себя водой из садового шланга
– Призраки? – удивленно переспросила Лиля. – Какие еще призраки? Пятидесятые годы были временем торжествующего материализма…
– Совершенно верно, но как раз в те годы на жителей Ленинграда наводила страх банда так называемых призраков. В основном они действовали поблизости от Сенной площади, а также возле Витебского вокзала. Иногда, впрочем, совершали вылазки и в другие районы. Ну, вокруг Сенной площади всегда были довольно криминальные места… тогда по ночам в те районы не стоило соваться! «Призраки» грабили припозднившихся прохожих, а случалось, и убивали.
* * *
– И каким же образом молодая актриса Лазоревская оказалась связана с этой бандой?
– Конечно, она не была с ними связана. Просто ее допросили как свидетеля по одному делу…
Буумиии!!! – слыша этот крик на кухне, она плевала в чай для тетушки, прежде чем поставить чашку на красивую пластиковую салфетку, лежащую на маленьком подносе
– По какому делу? – не отступала Лиля.
– По делу полковника Пастухова.
– А что за дело такое? – Лиля почувствовала, что напала на что-то интересное.
Буумиии!!! – слыша этот крик по дороге на рынок, она понимала, что он звучит эхом в коридорах ее памяти, а когда возвращалась, тетушка тотчас на нее набрасывалась: ты где так долго пропадала? держишь меня за дурочку? небось трепала языком с парнями?
Хотя какое отношение может иметь дело шестидесятилетней давности к нашим дням? Однако Лиля вспомнила железную хватку Надежды Николаевны, этого бульдога в юбке, и решила не пренебрегать никакими сведениями.
– Сейчас посмотрим… Я, конечно, ничего об этом не помню, но в моей картотеке все можно найти.
Буумиии!!! – врезалось в ее ночные кошмары, что она и этот дом потеряет, как ранее потеряла в Лагосе и Ополо
Зеленый снова подошел к шкафу и принялся перебирать карточки, бормоча:
– Пастухов, полковник Пастухов… Что-то у меня по этому поводу было… А-а, вот эта запись! Полковник Владимир Иванович Пастухов вместе с женой был убит грабителями в собственной квартире… У меня по этому делу есть подробные записи.
Буумиии!!! – звучало в ушах, пока она ехала на автобусе в Университет Ибадана, где изучала математику в заполненном до отказа лекционном зале
– Надо же, как удачно! Вернее, для полковника Пастухова как раз неудачно. А как у вас оказались эти записи?
– Очень просто – это дело вел мой отец.
студенты сидели на полу в проходах
– Ваш отец? – переспросила Лиля. – А он что, работал в полиции?
на первой же лекции она уснула, сидя на самом верху
– Не в полиции, милая девушка, полиции тогда вообще не существовало, и даже не в милиции, берите выше – он служил в ленинградском угрозыске! А угрозыск в те времена был элитой, там служили самые способные люди.
– Да? А я и не знала…
ее разбудил ассистент преподавателя, аспирант, который пришел в пустой зал, чтобы подготовить его к следующей лекции
– Я потому и стал писать книги на эту тему, что отец много рассказывал о своей работе и оставил очень интересные записи. Видимо, сам хотел об этом писать, да времени не было, слишком много работал, а потом умер. Вот и по делу Пастухова он тоже многое записал. Кофе еще хотите?
– Спасибо, достаточно. Кстати, кофе у вас и правда очень хороший. Так где ваши записи по этому делу?
молодого человека звали Огастин Уильямс
– По какому делу, милая девушка? – писатель посмотрел на Лилю безмятежным взором.
– Вы только что сказали, что у вас есть записи по делу полковника Пастухова.
– Что вы говорите?
– Да вот же у вас в руках карточка с его фамилией.
– Ох, правда… – Зеленый смущенно развел руками. – Извините, последнее время память меня подводит… да, действительно, Владимир Иванович Пастухов… убит с крайней жестокостью в своей квартире во время ограбления…
Зеленый снова сверился с карточкой и подошел к одному из книжных шкафов.
– Это должно быть здесь…
Он достал из шкафа толстую, потертую картонную папку с матерчатыми завязками. На ней крупным аккуратным почерком было написано: «Дело Пастухова».
Чуть ниже тем же почерком, с кокетливой завитушкой на конце было приписано имя: «Макар Зеленый».
– Вот, милая девушка. Выносить материалы из дома я не разрешаю, а здесь – пожалуйста. Можете смотреть, делать выписки…
В глазах Зеленого появилось смущенно-вопросительное выражение, и он неуверенно добавил:
– Кстати, милая девушка, я хотел спросить…
– Лиля. Меня зовут Лиля Путова.
– Ох, спасибо! А я мучаюсь… Знаю, что вы представились, но забыл имя. Все, не буду вас больше отвлекать!
С этими словами Зеленый вручил Лиле папку.
Лиля осторожно развязала тесемки и открыла папку. Она была наполнена листами зеленоватой бумаги, на каждом из которых сверху типографским способом было напечатано: «Протокол допроса». Видимо, отец Владилена Макаровича использовал чистые бланки протоколов для своих записей.
Лиля начала читать первый лист.
«Полковник Пастухов убит в собственной квартире. Вместе с ним в квартире находились жена и домработница. Жена тоже убита, домработница ранена, но выжила и дала показания.
По ее словам, Пастухов сам впустил грабителей в квартиру, один из них был в военной форме и, видимо, предъявил какие-то документы. Всего их было трое. Они связали полковника и его жену и обыскали всю квартиру.
Судя по показаниям домработницы, в квартире Пастухова находилось очень много ценностей – в конце войны и после нее он был в Германии и привез оттуда ценные трофеи. Кое-что осталось и после ограбления, но многое похищено.
Однако, судя по всему, грабители искали что-то определенное. Они перерыли всю квартиру, видимо, не нашли то, что хотели, и стали пытать полковника и его жену. При этом переборщили и убили обоих. Потом ушли, забрав, что смогли.
Домработницу спасло то, что от удара по голове она сразу же потеряла сознание, и грабители сочли ее мертвой. Она пришла в себя в больнице только через две недели, после травмы мало что помнит о нападении, но все же смогла составить приблизительный список похищенного. Список прилагаю…»
Огастин
сразу пригласил ее на ланч – ты очень красивая, сказал он, но она-то знала, что это не так
Огастин
каждый день находил ее во время ланча, и они вместе, укрывшись в тени кроны, ели угбу и абачу, перченых улиток, сую или муа-муа
вскоре они уже существовали в своем силовом поле, отдельном от остального кампуса; как это происходит? их свел случай, а такое ощущение, что они знают друг друга целую вечность
он видел в ее лице печаль, отчего она ему казалась загадочной и привлекательной
удивительно, что кто-то пытается заглянуть ей в душу, – неужели она и вправду загадочная и привлекательная? вечером она разглядывала себя в зеркале под разными углами, стараясь увидеть себя его глазами
в отличие от других студентов, смотревших на девушек как на отбросы, он далеко не сразу позволил себе ее поцеловать – просто чмокнул в щечку, а она потом три дня ее не мыла
Действительно, на втором листе был приведен список пропавших ценностей: столовое серебро, золотой портсигар с монограммой, три черепаховые табакерки, украшенные золотом и эмалью, жемчужное ожерелье, старинный кортик в позолоченных ножнах и много других редких и дорогих вещей.
с появлением в ее жизни Огастина она больше не испытывала такого одиночества
«Неплохо прибарахлился полковник в Германии», – подумала Лиля.
они были двумя полукружьями, стремившимися к полному слиянию
На следующем листе продолжались записи Макара Зеленого.
«Список вещей, украденных из квартиры Пастухова, мы размножили и раздали работникам скупок и комиссионных магазинов с тем, чтобы они дали знать, если что-то к ним принесут. Я также показал этот список своим информаторам из мелкой шпаны. И это дало результат, хотя и не такой, на какой я рассчитывал.
Огастин вырос в семье отца – социального работника и матери-машинистки, которые всю совместную жизнь прожили в одном доме, по соседству с их родителями, и в этом же квартале жили его брат и сестры, тетки и дядья, по воскресеньям все сходились на совместный обед: суп из окры с фуфу, рагу из буку, жаркое со шпинатом и кунжутом, приправленное пальмовым маслом, бататы, лапша, паста, жареный цыпленок, салаты
Через три дня после ограбления мой информатор, мелкий карманник Костя Заяц сообщил, что на «малине» возле Сенной площади играли по-крупному, и один ферт поставил на кон портсигар с монограммой, по описанию – тот самый, который был похищен из дома Пастухова. Мы провели облаву и взяли того ферта. Он сперва упирался, но под давлением обстоятельств дал показания…»
делая Бамми предложение, он заверил ее, что его родители примут ее в дом, даже притом что за нее некому поручиться, они считают, что брак – это прежде всего любовь и совместимость, а остальное приложится
Ниже приводилась подробная запись допроса «ферта», оказавшегося Кузьмой Осадчим, по прозвищу Хряк, ранее неоднократно судимым. Вначале эта запись была оформлена по всем правилам, позднее – более торопливо, без соблюдения формальностей.
они гордились своими прогрессивными взглядами
«Следователь:
– Гражданин Осадчий, откуда у вас этот портсигар?
Бамми с завитыми локонами переступила порог в белом кружевном платье, скромно прикрывавшем колени, и свежеотбеленных сандалиях
Осадчий:
– На улице нашел.
добро пожаловать, сказала миссис Уильямс и проводила ее в гостиную с цветастыми занавесками, защищающими от яркого полуденного солнца
Макар Зеленый:
на хозяйке было элегантное платье с летящими голубыми птицами
– Хряк, ты что несешь? С каких пор золотые портсигары на улице валяются?
она села на плетеный диванчик рядом с еще зажатой Бамми, разглядывающей обрамленные черно-белые фотографии семейных предков на стенах
– Ничего не знаю, а вот нашел, и все!
Зеленый:
миссис Уильямс взяла ее ладошку в свои руки, и Бамми поразилась, какие они мягкие и теплые в сравнении с жесткими мозолистыми руками ее покойной матери
– Врешь, вредитель!
я хочу, чтобы мой сын стал уважаемым и ответственным человеком, о чем еще может мечтать мать? – сказала она
Следователь:
нам не нужно от тебя приданое, ты получаешь наше благословение, и отныне ты наша дочь
– Товарищ Зеленый, вам разрешили присутствовать, но не вмешивайтесь в допрос! Осадчий, если не будете сотрудничать со следствием, мы будем вынуждены…
Макар Зеленый:
какая же я везучая, подумала про себя Бамми
– Хряк, ты зря в несознанку играешь! У нас достаточно улик…
Следователь:
– Товарищ Зеленый, не мешайте вести допрос, или я вас удалю!
Зеленый:
а вот Огастин не считал себя везучим; во время долгих воскресных прогулок по маисовым полям под солнцем в дымке он жаловался
– Я не мешаю, я помогаю. А ну, Хряк, говори! Или хочешь один за все отвечать?
Осадчий:
его семья не имеет таких связей, чтобы обеспечить ему хорошее место в правительстве или в бизнесе, как он того заслуживает со своим дипломом доктора наук по экономике
– Врешь, ничего у вас нет!
– Как это нет? Этот портсигар – раз, свидетель – два…
вот если переберется в Англию, то там он наверняка найдет работу, которая позволит ему путешествовать по миру в качестве бизнесмена или научного консультанта
– Какой еще свидетель?
– Домработница выжила, она тебя опознает! И этого хватит, чтобы высшую меру тебе обеспечить!
со временем он обзаведется недвижимостью в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Женеве, Кейптауне, Ибадане, Лагосе и, само собой, в Лондоне
Осадчий:
он осуществит свою мечту, всенепременно
– Ты чего, дядя? На пушку берешь? С какого это перепугу мне вышкой грозишь?
– С такого, что два человека убиты, один из них – боевой офицер. Так что не миновать тебе высшей меры!
с помощью Всевышнего.
Осадчий:
– Да я здесь вообще ни при чем! Я сам этот портсигар два дня назад в очко выиграл!
– Врешь!
– Вот те крест! Там выиграл, здесь проиграл. Как пришло, так и ушло, так что нечего жалеть…
3
– Где играли?
– У Прохора Степаныча, на Обводном…
с помощью Всевышнего
– Это который Прохор Степаныч – барыга с барахолки?
– Он самый! Спросите его! Он врать не будет!
они эмигрировали в Великобританию, но и там он не нашел работы, достойной его квалификации
– И спросим! А у кого выиграл?
– А вот у кого выиграл – не помню…
пришлось сесть за баранку такси, чтобы подзаработать деньги на будущий бизнес (импорт-экспорт)
– Врешь, Хряк! Ты глаза-то не отводи, ты мне в глаза гляди, когда со мной разговариваешь! Если не скажешь, у кого портсигар выиграл – пойдешь под высшую меру!
а пока просчитывал возможности торговли между Великобританией и Западной Африкой через подпольные предприятия дешевого наемного труда в Турции, Индонезии и Бангладеше
– У тебя высшая еще под вопросом, а у него, если узнает, что я его сдал, – стопудово…
увы, Лондон оказался куда более дорогим городом для проживания, чем он думал, скопить капитал практически невозможно, а тут еще начался спад в нигерийской экономике, и ему пришлось посылать денежные переводы родным
– У кого это – у него? Говори, Хряк, если начал! До конца говори!
– У Лехи Бритвы. Который из «призраков», Чалого правая рука…
– Опять врешь, Хряк! «Призраки» на улицах безобразят, по квартирам не ходят, не их это манера!
Бамми и Огастин сошлись в одном: даже в Англии тяжелый труд и великая мечта не приближают тебя к заветной цели
– То-то и оно, что не их! Бритва и сам говорил, что не хотел в квартиру идти, да Чалый уперся, что-то ему в той квартире нужно было, что-то особенное. А если Чалый что-то решил, с ним не поспоришь, он у них главный».
Огастин шутил: он взял курс на вторую докторскую степень по кратчайшим проездам, пробкам, односторонним улицам и тупикам
и перевозит пассажиров, считающих себя слишком высоко взлетевшими, чтобы опускаться до разговоров с ним
Снизу, под протоколом допроса, почерком Макара Зеленого было приписано:
а Бамми жаловалась, что люди оценивают ее по работе (уборщица), а не по существу (образованная женщина)
«Вот оно как! Если Хряк не врет, ограбление и убийство полковника Пастухова – дело рук знаменитой шайки «призраков». С одной стороны, непохоже – не их почерк, «призраки» работают на улице, грабят и убивают одиноких прохожих. Квартирный налет – совсем другая специализация. С другой стороны, из Хряка с таким трудом выбили эти показания! Не стал бы он врать, особенно не стал бы называть «призраков», если они тут ни при чем. Назвал бы кого помельче.
они даже не подозревали о сертификате, удостоверяющем, что она окончила отделение математики в Университете Ибадана
И еще одно интересно: по словам Хряка, «призраки» искали в квартире Пастухова что-то определенное, что нужно было их вожаку, Чалому. Интересно, что же это такое?»
точно так же и она, выходя перед сотнями студентов в зале на подиум, чтобы получить перевязанный ленточкой пергаментный свиток из рук ректора, не подозревала о том, что ее диплом с отличием, полученный в стране третьего мира, не будет означать ровным счетом ничего в ее новой стране проживания
На этом запись заканчивалась.
там ведь указаны ее имя и национальность
Лиля отложила лист и начала читать следующий, заполненный тем же почерком.
«По делу полковника Пастухова всплыло еще одно имя. Покойный полковник, по словам всех, кто его знал, был тот еще ходок – сильно увлекался женским полом. И в последнее время у него был роман с артисткой Лазоревской».
письменные отказы от работы падали в почтовый ящик с завидной регулярностью, и она совершала неизменный ритуал, сжигая их в кухонной раковине
– Ага, – тихонько сказала Лиля, – вот наконец и к делу подошли… А то прямо сериал «Место встречи изменить нельзя» получается. Жизнь подражает искусству.
эти отказы превращались в пепел и вместе с водой исчезали в канализации
«Я решил, что нужно с ней поговорить, – может, она знает что-то важное, что может пролить свет на ограбление и убийство Пастуховых. А также прояснить, что «призраки» искали у них в квартире.
вот почему, когда у них родилась дочь, они назвали ее Кэрол – и никакого второго, нигерийского, имени
Я пошел в театр, где работает Лазоревская, но там узнал, что она находится в больнице. По какой причине? Вроде бы напали на нее минувшей ночью на улице, в районе Сенной площади. Правда, отделалась легко, небольшими травмами, так что из больницы должны ее скоро выписать.
Очень я заинтересовался.
Район Сенной площади – то самое место, где хозяйничают «призраки». И напали на актрисульку вскоре после убийства Пастухова.
Не связаны ли два этих события?
Огастин работал таксистом в ночную смену; придя домой, валился на постель, не раздеваясь, пропахший сигаретным дымом и крепким портером, который выпивал перед этим
Прежде чем идти в больницу, поговорил с опером, который вел дело по нападению на Лазоревскую. Хотя, собственно, и дела-то можно было не заводить – жива осталась, по ее словам, ничего у нее не отняли, так что выходит – причинение небольшого вреда. Патруль вовремя подоспел, нападавшие и сбежали.
а в это время Бамми как раз вставала
Однако опер мне объяснил, что по многим признакам на Лазоревскую напали те самые «призраки». Поэтому и дело завели.
Короче, пошел я в больницу на улицу Двадцать Пятого Октября, хорошо, что застал Лазоревскую, она уже к выписке готовилась.
Меня увидела – испугалась, я сразу заметил.
чтобы вскоре присоединиться к таким же заспанным трудягам, выходившим на свет тусклых фонарей, чтобы сесть в красный двухэтажный автобус, который бороздил пустые улицы
Я тут же на нее надавил. Спрашиваю:
она сидела вместе с другими в дремотной тишине, мечтая о лучшей жизни, в пуховике и утепленных сапогах, засыпая и боясь пропустить свою остановку возле офисной башни, где ей предстоит отскребать засохшие фекалии в сортире и дезинфицировать все, с чем имело контакт человеческое тело
– В каких отношениях вы были с полковником Пастуховым?
Она покраснела, потом побледнела, потом снова покраснела и говорит мне:
а еще она всасывала пылесосом пыль, а с ней частички омертвевшей кожи, мыла мокрой шваброй и натирала полы, опустошала бумажные корзинки и урны, проходилась влажной салфеткой по клавиатурам и мониторам, протирала столы и книжные полки, – одним словом, после нее не должно было остаться ни пятнышка и ни соринки
– Это вас совершенно не касается!
– Очень даже касается, – отвечаю, – потому как я расследую убийство! Так что отвечайте сейчас же на мой вопрос!
и она старалась сделать свое дело хорошо, хотя хорошей эту работу никак не назовешь
Она мне:
– Я его люблю! И он меня любит!
А я ей:
Огастин сказал, что он, по крайней мере, постарается быть для Кэрол хорошим отцом, повторяя слова матери в письме
– Больше не любит!
– Как не любит? Неправда! Очень любит! И всячески мне это доказал!
сын мой, не отдаляйся, не будь авторитарным и некоммуникабельным, будь ближе к своей дочери, пока она еще маленькая, и тогда ты останешься молодым, когда она подрастет
– Может, прежде и любил, но теперь это в прошлом, потому как полковник Пастухов убит.
Она снова побледнела и даже сомлела, смотрю – вот сейчас упадет. Я ее на стул усадил, воды поднес и говорю вежливо:
Бамми любила наблюдать за тем, как ее муж с дочкой устраивают забавы: он изображал из себя лошадку и часами возил ее на себе по комнате
– Я, конечно, извиняюсь, что так вас огорошил, но только мне не до чувств и всяких эмоций, поскольку я двойное убийство расследую. И вы по этому убийству являетесь важным свидетелем. Так что давайте уже поговорим.
а она покрикивала: «Папа, н-но, н-но!»
Она опять покраснела.
– Как свидетелем? Почему свидетелем? Я ничего про это не знаю! От вас только сейчас услышала! Какой ужас!
ей понравилось, когда он сделал дочке кукольный дом из магазинных ящичков, покрасил его, смастерил мебель из картона и куколок из колышков – мастер на все руки
– А что у вас грабители на улице отобрали?
однажды она с грустью услышала от мужа, что если у них здесь ничего не получилось, пускай хотя бы получится у их дочери
– Ничего… – А сама глаза прячет.
А я на нее смотрю – у нее ухо пластырем заклеено. Все ясно, знакомая картина. Сережки у нее вырвали.
дорогой Огастин
Ну, и решил я на нее маленько надавить. С одной стороны, жалко девчонку, лица на ней нет, оно и понятно – только что узнала, что любимого человека убили, а с другой – надо же этих сволочей остановить! Сколько уже на них крови!
Посмотрел я на нее грозно, как я умею, и говорю:
умер от сердечного приступа, перевозя через Вестминстерский мост пьяную компанию в ранние часы новогоднего утра
– Как это ничего не отобрали? А серьги?
Она молчит, губы дрожат, чувствую, сейчас расплачется. Но не отступаю, не поддаюсь на эти женские штучки. Хоть и очень не люблю, когда плачут.
после нескольких бессонных ночей и употребления фастфуда
– Рассказывай, – говорю. – Все равно ведь узнаю! Выясню, откуда ты в тот день шла, поговорю с подружками твоими в театре – наверняка вспомнят, были ли у тебя в ушах сережки! Женщины такие вещи очень хорошо запоминают! Нужно тебе, чтобы пошли разговоры? Чтобы косточки твои перемывали?
удваивал заработки по случаю праздников и вдвое укорачивал жизнь своему хронически и генетически больному сердцу
Тут она расплакалась.
– Да, – говорит, – сережки были, и те бандюги их отобрали… прямо с мясом вырвали… его подарок, память о Володечке…
И описала мне те сережки.
Судя по всему, немалой цены, бриллиантовые, старинной работы. Я с ее слов составил описание и тоже раздал по скупкам – может, где всплывут. Вещь редкая, приметная, ни с чем не спутаешь. Только так они нигде и не всплыли».
Бамми потеряла всякую веру, когда вошла в Часовню упокоения и увидела любимого супруга, от коего осталась только плоть
из пор ушла жизнь, и смуглая кожа посерела
Лиля перевернула листок и взглянула на хозяина кабинета.
губы намертво сомкнулись после насильственно сжатых челюстей
Зеленый смотрел перед собой, как будто увидел привидение. Или мысленно вернулся в прошлое.
– Что с вами, Владилен Макарович?
он не открыл глаза и не посмотрел на нее ласковым взглядом
он не услышал обращенные к нему слова, не взял ее, рыдающую, за руку, чтобы успокоить
– Да так… просто вспомнил вдруг то время… это я то, что вчера было или даже сегодня, не помню, а давние дела часто вспоминаются. Ярко, подробно, как будто прямо перед глазами. Вот и сейчас вспомнил тот год. Пятьдесят восьмой. Я тогда еще мальчишкой был, подростком, так что многого не понимал, но кое-что замечал. И видел, что у родителей моих что-то не так. Все время они ссорились. Отец мой из-за «призраков» и особенно из-за дела полковника Пастухова сам не свой стал, на работе пропадал сутками, да и когда домой возвращался – все равно что нет его. Мыслями где-то в другом месте. Мать за это очень на него сердилась, а он ничего с собой поделать не мог. Очень уж его то дело зацепило. Гонялся за этими «призраками», ночей не спал – и все впустую. Словно и правда призраки – никак их найти не удавалось, а нападения продолжались. А потом, месяца через три-четыре после убийства Пастуховых, одного из «призраков», Леху по прозвищу Бритва, нашли на улице мертвым. Судя по всему, свои же зарезали. То ли добычу не поделили, то ли еще что. Вряд ли мы узнаем. И после этого «призраки» немного затихли, нападения реже стали. А еще через год была на Сенной облава, и во время нее тяжело ранили одного ферта. То есть блатного. Отвезли в больницу – в ту же, на улице Двадцать Пятого Октября, и там опознали. Это был Чалый, главарь «призраков». Ну, отец мой, как узнал об этом, тут же в больницу поехал. Чалый уже при смерти был, но отец как-то все же сумел его разговорить. В этой папке должна быть запись того предсмертного разговора.
Лиля просмотрела содержимое папки и действительно нашла лист, на котором было написано: «Предсмертные показания главаря шайки «призраков» Василия Чалышева, по прозвищу Чалый, записанные с его слов сотрудником угрозыска Макаром Зеленым».
она поняла: не осталось высшего существа, кто присматривал бы за ней и защищал ее и близких ей людей
Дальше шли мелкие, торопливые, словно наползающие друг на друга строчки:
«Чалышев тяжело ранен, врач сказал, что медицина бессильна и жить ему осталось всего несколько часов. Однако находится в сознании. Сначала ни в какую не хотел со мной разговаривать, сказал, чтобы дали спокойно умереть.
Бамми продолжала ходить в церковь, обитель Бога, в надежде получить утешение вместе со своими подругами
Но потом вдруг переменил решение. Сказал, что у него есть сын лет десяти, жил у тетки на Охте, но недавно пропал, сбежал из дома.
– Найди его, начальник! Проследи, чтобы не пропал мальчишка, не попал в банду, не погиб ни за понюх табаку! Особенно чтобы не попал он к Пауку!
но она больше не верила собственной молитве, псалмам и песнопениям
Паук этот – старый матерый уголовник, который подбирал на улицах безнадзорных детей и использовал их при грабежах: в форточки запускал, чтобы квартиру открыть, или еще как, а потом убивал, чтобы следов не оставлять.
место в сердце, которое раньше занимал Господь, было пусто, и без Его обещания вечного спасения теперь все зависело от нее самой, а это было тяжелейшее испытание
Я обещал, что все сделаю, найду его сына и прослежу за ним. Слово ему дал. Но за это он должен был все мне рассказать про убийство полковника Пастухова.
– Ладно, – говорит, – расскажу. Но только запомни: если подведешь меня, если не найдешь сына – с того света тебя достану! Можешь не сомневаться!
последние годы они с Огастином были в западне отчаяния, это парализовало их волю, они чувствовали себя отверженными – о том ли они мечтали, когда эмигрировали в Англию?
И начал рассказывать.
На квартиру полковника их навел один приезжий ферт, бандит-одиночка. Кличка его – Чистый Фраер, и приехал откуда-то с запада – то ли из Прибалтики, то ли из Калининграда. А больше про него никто ничего не знает. Кличке своей он и правда соответствует – всегда хорошо одет, чисто выбрит. Часто носил офицерскую форму. Но жестокий, безжалостный – просто зверь.
она спрашивала себя: по силам ли тебе одной воспитать ребенка?
Я усмехнулся:
– Не тебе, Чалый, это говорить!
но ведь у тебя есть научная степень по математике, неужели ты не сможешь сделать еще шаг самостоятельно, не переспав с профессором?
тебе же всегда нравилось решать проблемы, не так ли?
– Твоя правда, я тоже, конечно, не ангел, но с Чистым Фраером не сравнивай… ему человека зарезать – все равно что папиросу раскурить! В общем, навел он нас на ту квартиру. Сказал, что там барахла дорогого немерено. И что весь хабар, какой мы там возьмем, – наш, а ему только одна вещь нужна. Сережки старинные. Вот их он себе возьмет, а остальное – нам… Короче, пришли мы к той квартире. Чистый Фраер – в офицерской форме, встал перед дверью, в руках у него какой-то конверт, мы с Лехой, кто в чем, у него за спиной прячемся. Фраер позвонил. За дверью голос: «Кто?» – «Откройте, товарищ полковник, вам пакет из штаба округа! Получите и распишитесь!» Полковник и открыл. Чистый Фраер ворвался, наган ему в живот ткнул, мы следом вбежали, дверь за собой закрыли. Полковник крикнул: «Нина, звони…» – договорить не успел, фраер ему рот кляпом заткнул, руки связал, а мы по квартире пробежали, жену схватили, тоже связали. Она еще и испугаться толком не успела. А домработница, тетка немолодая, сдуру рванула на Леху с чугунной сковородкой, так он ее наганом по голове стукнул, она и сомлела тут же на кухне на полу. В общем, не обманул Фраер – барахла ценного в той квартире и правда много было. И серебро, и золото, и брюлики, и прочие дорогие вещички. Мы собрали все самое дорогое, хотели уже смываться, но Чистый Фраер ни в какую. Хочет найти те сережки – и все тут! Квартиру перерыл – нет. Хозяева, связанные, в комнате сидели – Фраер их пытать начал. Не знаю, где такому научился, но только говорю тебе – я не ангел, но у меня и то в глазах потемнело, когда я увидел, что он с ними делал. Никогда такого не видал. Леха Бритва тоже тот еще головорез, каких поискать, не зря у него такая кликуха, но тут смотрю – и его проняло похуже, чем меня, аж глаза побелели. Говорит Фраеру: «Не могу больше на это смотреть, кончай уже их скорее!» А Фраер на него только рявкнул: «Не мешай! Не можешь смотреть – не смотри, своими делами занимайся!» И продолжил хозяев мучить, будто ему это в удовольствие. Только и сам, видно, утомился, отошел на минутку воды попить – тут Леха не выдержал и прикончил хозяина с хозяйкой, чтобы прекратить их мучения. Чистый Фраер вернулся, увидел – прямо озверел, хотел Леху застрелить, я его еле остановил. Все равно уже уходить пора было. В общем, ушли мы тогда с большим хабаром, а все равно без радости. Но Фраер, видно, что-то у полковника выпытал, потому что план в голове держал. Дело, говорит, не закончено, есть еще ниточка… А через пару дней на улице возле Сенной прихватили мы с ним девчонку и увидели у нее в ушах те самые сережки, которые Чистый Фраер искал. Вырвали из ушей, а тут менты подоспели, мы и дали деру, да, видно, в суматохе одну серьгу потеряли. Ух, он ругался, зубы собственные чуть в пыль не искрошил! А потом, смотрю, с Лехой Бритвой что-то не то творится. Заговариваться стал, смотреть как-то странно, будто привидение увидел. Я его спрашиваю: «Ты чего?» А он: «Все тех двоих вспоминаю, полковника с женой. Они мне каждую ночь видятся, и даже днем от них покоя нет…» Я и подумал: подведет меня Бритва! Сдастся ментам и заложит нас с потрохами! А мне под вышку идти не очень хотелось, так что стал я думать, как бы Лехе рот заткнуть. Прирезать его? Так не среди бела же дня, а так он осторожный, опытный, никого к себе не подпустит. А как-то раз встретил Леху на Васильевском острове. Смотрю, идет сам не свой. Меня даже не заметил, мимо прошел. Я его окликнул: «Леха, ты что здесь делаешь?» Он вздрогнул, узнал меня, в подворотню отвел, по сторонам оглядывается, вижу – явно не в себе. Я его спрашиваю: «Ты чего, наширялся или выпил чего?» А он мне: «Нам, Чалый, нет спасения! Мы с самим Сатаной связались!» Я ему: «Ты чего, Леха, несешь? С каким еще Сатаной? Я в эти старушечьи дела не верю! Ты чего, в церковь, что ли, ходишь?» А он мне: «Чистый Фраер – он и есть Сатана!» Я смотрю – точно, крыша у Лехи поехала! Говорю ему: «С чего ты взял?» А он: «С того и взял, что своими глазами видел, как Фраер сквозь стенку прошел! Я шел за ним от Андреевского рынка, хоронился, чтобы он меня не заметил. Ты знаешь, я умею незаметным делаться. Прошли мы по Большому проспекту, до самой Тринадцатой линии, где пожарная часть. Там Фраер в дом вошел – большой, кирпичный, как раз напротив той пожарной части. Я немножко выждал – и тоже туда вошел. Там справа в подворотне лестница вниз, в подвал. И смотрю – Фраер по этой лестнице спускается. Я тихонько за ним…» Леха снова по сторонам огляделся, видно, что страшно ему. Я хотел было его тут же, в подворотне прирезать, а только любопытно мне стало, в чем там дело с Чистым Фраером. Дальше Леха на шепот перешел: «Спустился, значит, он по лестнице, вошел в подвал. Там печка большая, голландская, он к ней подошел, руки протянул – я думал, погреться хочет, на улице холодно. А только он как до печки дотронулся, так и пропал!» – «Как это пропал?» – спрашиваю. «А вот так – только был, и уже нету! Я к той печке подошел – ничего там нет, ни двери, ничего такого. Ровная стенка и печка. И Фраера нет, как не было. И подвал весь я обошел – ни души. Так что точно тебе говорю – Сатана он!» Само собой, я в эти бредни не поверил. Точно, думаю, Леха наширялся или накурился чего. А только после того случая я его больше не видел. Живого то есть не видел. А видел уже мертвого. Зарезали Леху через два дня после того разговора. Зарезали на Васильевском, как раз на Тринадцатой линии, во дворе его и нашли, лежал в углу, рогожкой прикрытый…»
чем больше вопросов она себе задавала, тем яснее становилось: она должна сделать то, на что по слабости своей был не способен ее покойный муж
Лиля перевернула лист, но дальше ничего не было, и следующие листы были пустые.
она будет нанимать на работу других, а не ждать, когда кто-то возьмет ее
Она посмотрела на Владилена Макаровича:
– Это все?
она откроет собственную клининговую компанию с равными правами
– Да, все… по крайней мере, я больше ничего не нашел. Однако отец до самой смерти думал о том деле, перечитывал свои записи. Видимо, очень оно его задело.
был бы жив Огастин, он бы оценил эту шутку
Он хотел уже забрать у Лили папку, но та придержала ее и проговорила:
– Нельзя ли попросить у вас еще чашечку кофе?