– Простой английский замок с собачкой, – на ухо мне прокомментировала Лизка.

Мы с ней шли в колонне по два замыкающими – надо было посекретничать.

– Так в чем твой план, я не поняла? – в фойе, куда мы все вернулись, я приперла подружку к простенку между окнами.

В центре зала уже задорно плясали наши деревенские. Бумбоксу юных слова так и не дали, вместо него вовсю голосил чей-то винтажный кассетный магнитофон: «А я иду такая вся в «Дольче Габбана»! – шумно страдала Верка Сердючка. Бабы, разодетые от-кутюр по-деревенски, в полном соответствии с текстом песни выхаживали такие все по скрипучему паркету, образуя некое подобие кадрили.

– Какой у меня план? – повторила мой вопрос подружка, удерживая цепким взглядом влившегося в ряды танцующих Епифанова. – Дождемся медляка – увидишь!

Долгожданный медляк стартовал под проникновенное «Ах, какая женщина, кака-ая женщина! Мне б такую…».

– Самое то! – Лизка одернула на себе модный кожаный сарафан и первой из ах-каких женщин атаковала беднягу Епифанова.

Любаня, которую она опередила на финишной прямой, досадливо плюнула.

Я ухмыльнулась.

Что бы там ни думала о себе дочь дяди Пети, с моей любимой подругой ей не тягаться. Лизка, если ей того захочется, кого угодно охмурит и очарует, причем без разницы – мужика, женщину, ребенка, домашнее животное или чудище лесное! Природный шарм плюс огромный опыт продажника – это победоносное сочетание.

Епифанов, атакованный Лизкой, сдался без малейшего сопротивления и замер, обнимая стройные бока в эротичной экокоже, как бандерлог, загипнотизированный удавом Каа. Практически столбиком стоял, только слабо покачивался вправо-влево, переминаясь с ноги на ногу.

Лизка же вовсе не каменела, наоборот, волнующе двигалась в пределах застывших рук кавалера, плавно переступая нижними конечностями и смело действуя верхними. Одну руку она на манер тугого хомута закинула на покрасневшую шею зажмурившегося Епифанова, а второй свободно скользила по твидовому боку Виктора Игнатьевича, в какой-то момент непринужденно занырнув в его левый пиджачный карман.

– Ага, – сказала я самой себе, потому как не забыла, что именно в этот карман завклубом положил ключ от своего сейфового шкафа.

Загадочный Лизкин план начинал проясняться.

Медленный танец закончился, Каа милосердно отпустил бандерлога. Победно улыбающаяся Лизка вернулась ко мне, и я сказала – без укора, просто с интересом:

– Ты сперла у Игнатьича ключ. А если он заметит?

– Не заметит. Бабы ему с танцпола уйти не дадут, захороводят, а он от женского внимания цепенеет, считай, до конца плясок бедняга практически в анабиозе, – Лизка вытянула из сумочки смартфон, поглядела на часы. – Но в двадцать ноль-ноль назначено подведение итогов пряничного конкурса, и к этому моменту мы должны быть готовы…

– К чему?

– Давай за мной!

В хвосте очередной группы товарищей, направляющихся кто курить, кто отправлять естественные надобности, мы выскользнули из фойе и технично потерялись в библиотеке.

Оставшееся до двадцати ноль-ноль время тихо, как мышки, сидели в тупиковом закутке за стеллажами с пожелтевшими и пыльными газетными подшивками.

От нечего делать я уже начала читать передовицы, выясняя, какими событиями и идеями были заняты умы граждан нашего района во времена, когда мы с Митяем беззаботно набивали свои крепкие детские животы незрелыми абрикосами, натыренными в соседских садах.

Познавательный экскурс в историю родного края прервала Лизка:

– Пора, – сказала она, в очередной раз посмотрев на часы в своем смартфоне.

После чего на цыпочках прошла к двери, выглянула в проем и призывно помахала мне рукой. Я тоже встала на носочки и аккуратным балетным шагом проследовала за подругой в коридор.

Он был пуст: все собрались в фойе, где завклубом вот-вот должен был объявить победителей пряничного состязания.

Лизка, страстно прильнув кожаным сарафанным боком к двери епифановского кабинета, озабоченно копалась в своей сумке.

– Карта пластиковая есть? – обернулась она ко мне.

– Думаю, тут нужен обыкновенный ключ, – я запоздало сообразила, что его-то у нас и не имеется.

– Ты не думай, ты карту мне дай!

Я вытянула из клатча портмоне и распахнула его, предоставляя подруге широкий выбор разноцветных кусочков пластика.

Лизка цапнула первую попавшуюся карту, сунула ее в щель у косяка, и дверь открылась.

– Как ты? – удивилась я.

– Молча! – Лизка проскользнула в темный кабинет, втянула туда меня и, мягко закрыв дверь, не без гордости добавила: – Читать надо больше. И смотреть!

– И что ты такое смотришь? – Я не стала спрашивать, что она читает. И так знаю: мягкие томики с полуголыми парочками на обложке. – Онлайн-трансляции мастер-классов из зоны?

Подружка фыркнула:

– Почти. Отечественные сериалы на ТВ… Так, лампу включать не будем, просто подсвети мне фонариком мобильного… Ага, чуть пониже свет направь, да, так хорошо…

Ключом, бессовестно похищенным у простака Епифанова, Лизка ловко открыла несгораемый шкаф, взяла с верхней полки Любанин контейнер и переставила его на стол. Открыла, вынула лоскут медиаспрута, без всякого пиетета засунула его поглубже в свой сарафанный карман и собралась уже закрывать пустую емкость, когда я ее остановила:

– Погоди, так неправильно. Надо что-то там оставить… – Я поискала глазами и зацепилась за вычурные темные силуэты растений на окне, подсвеченном уличным фонарем.

– Зачем? – не поняла подружка. – Тебе что, совесть не позволяет забрать так называемый артефакт, ничего не оставив взамен?

– Совесть-то позволяет, – призналась я, хотя это меня и не красило. – Но не способен же клок спрута просто испариться, правильно? А вот растаять, как медуза, он вполне мог…

Я метнулась к подоконнику, взяла стоявший крайним в ряду горшков кувшин, понюхала и потрясла его – там булькнуло.

– Что это? – заинтересовалась любопытная Лизка.

– Вода для полива. Пахнет странно, видать, с какими-то питательными добавками. Или это жидкое удобрение. – Я наклонила кувшин и аккуратно налила немного мутной жижи в контейнер из-под медиаспрута. – Вот так прекрасно будет, словно никто ничего и не крал, артефакт просто сам по себе перешел из твердого состояния в жидкое…

– Для обитателей глубин это нормально, – легко согласилась Лизка.

Мы быстро и ловко, как будто для нас происходящее тоже было вполне нормальным, вернули контейнер на полку, а кувшин на подоконник, заперли шкаф, вышли из кабинета и закрыли за собой дверь до щелчка.

– Осталось только вернуть ключ в карман епифановского лапсердака, – сказала подружка, следуя на звук аплодисментов, доносящихся из фойе. – Но это пара пустяков: я уверена, после награждения начнется вторая серия танцев, чур, теперь твоя очередь плясать с завклубом. Если это снова сделаю я, Митяй приревнует и вызовет бедняжку Виктора Игнатьевича на дуэль.

– Почему это Епифанов бедняжка?

– А ты представь, какой скандал ему завтра Любаня закатит, когда выяснит, что ее спрут в шкафу тю-тю – растаял! Вместе с надеждой выгодно его продать, – Лизка сначала злорадно хихикнула – ушлой Любане она явно не симпатизировала, – потом замолчала, призадумалась и начала что-то подсчитывать на пальцах.

Я этим не заинтересовалась, мне нужно было морально собраться, чтобы пригласить на танец Епифанова и незаметно вернуть в его карман украденный ключ.

Я очень боялась, что у меня это не получится – не тот уровень актерского мастерства и ловкости рук, но все прошло идеально. Отловленный на танцполе завклубом покорно оцепенел и не только не помешал моим манипуляциям с его карманом и ключом, но даже не заметил их.

А Любаня, которой опять не удалось потанцевать с холостым непьющим мужчиной брачного возраста, со злости весь пол вокруг себя заплевала.

Ну и пусть, так ей и надо, нельзя быть такой агрессивной и жадной до всего – денег, спрутов, мужиков…



Спалось мне плохо. Все-таки я не суперагентша какая-нибудь, секретные операции, в которых кражи века непринужденно перемежаются знойными танцами, это не мое.

Возмущенный разум даже в состоянии условного отдыха кипел, и сны мне снились беспокойные, в жанре триллера. Пару таких ужастиков я даже запомнила.

В одном целая толпа красно-синих речных спрутов, сцепившись щупальцами, ходила вокруг моего дома пугающе молчаливым хороводом.

В другом три безголовых деревянных истукана, подхватив последнего башковитого на манер стенобитного орудия, били им, как тараном, в мою дверь.

Проснувшись, я не сразу осознала истинную природу пугающих звуков и некоторое время таращилась на содрогающуюся дверь, пока не вспомнила: я же заперла ее на ключ, чего обычно не делаю, сознавая свой священный долг заботливой кошачьей хозяйки!

– Фу, Шуруп! Перестань! Я уже проснулась! – покричала я штурмующему мою спальню коту. – Иду, не ломай мне дверь!

Вскочив с кровати, я первым делом выглянула в окно, проверяя состояние истуканов. С ними все было по-прежнему: один с головой, три – без.

Во дворе вообще не наблюдалось никаких перемен: что могло пропасть – оставалось на месте, чего прежде не было – не появилось.

И на том спасибо, я уже устала чувствовать себя многострадальной тетей Тома Сойера, у которой то ложки, то простыни загадочным образом исчезали-возникали, переменой позиций уверенно сводя добрую женщину с ума.

Шуруппак встретил меня угрюмым взором исподлобья и молчанием столь зловещим, что я бы предпочла ему трехэтажный кошачий мат. Видно было, что Шура не просто всерьез обиделся, а практически разочаровался в жизни, и возвращение ему какой-никакой веры в человечество в моем помятом спросонья лице стоило мне плошки сливок и четверти палки сырокопченой колбасы.

Я, конечно, понимала, что котик будет маяться животом, но был тот самый случай, когда уж лучше физические страдания, чем душевные.

Психика – хрупкая вещь, даже если речь идет о кошачьей.

И я не знаю, бывают ли Айболиты-психоаналитики…

Попивая свой кофе без сливок, целиком пожертвованных Шуре, я начала прикидывать, чем займусь сегодня. Ну, первым делом – в клуб, надо завершить сделку века с Любаней. Потом поработать – я «Трендам-брендам» уже две колонки задолжала. А после…

Вдумчивому планированию помешал телефонный звонок.

– Не разбудила, нет? А жаль, эту новость лучше было бы выслушать лежа, – непонятно посетовала Лизка. – Но ты хотя бы сидишь?

– Да. В чем дело? – Я занервничала.

– У Епифанова пропажа. Он загодя приперся в клуб, полез в свой шкаф и обнаружил там недостачу!

– И почему это тебя удивляет? – не поняла я. – Не телефонный разговор, но я напомню, что пропажу спрута организовали мы с тобой. Ты об этом забыла?

– Да кого волнует пропажа спрута!

– Любаню?

– Любаня еще не в курсе, но она это как-нибудь переживет. – Лизка по-прежнему не проявляла сочувствия и симпатии к деревенской коллеге. – Пропала коробка с камушками!

– Коробка с камушками? – повторила я, не вдруг сообразив, о чем речь.

А потом меня как будто ударили в грудь стенобитным орудием типа «истукан деревянный безголовый» – чуть сердце не остановилось.

– Ты про Андрюшины заготовки?!

– Да! Они исчезли, Епифанов сам в шоке, он сразу позвонил Митюше, а я – тебе!

– Одевайся, я буду через пять минут!

Как мы с подружкой ни спешили, едва не опоздали: прибежали в клуб, когда скандал уже не просто разгорелся, а грозил перейти в мордобой.

Дородная Любаня – руки в боки, груди гаубицами вперед – приперла бледного Епифанова к стенке и орала на него, не обращая никакого внимания на участкового, который отчаянно пытался предотвратить назревающее рукоприкладство. Митяй, сопя и пыхтя, толкал Любаню в сторону, как небольшое судно-буксировщик огромную неповоротливую баржу. Любаня напирала грудью на Епифанова и гудела, как пароходный ревун:

– Что мне с твоих извинений, убогий, кто мне потерянную выгоду компенсирует?!

Лизка, моментально сориентировавшись, с порога громко сказала:

– Я знаю, кто компенсирует! – и мигом вывела замолчавшую Любаню из клинча с Епифановым.

Тот облегченно выдохнул, но увидел меня и снова преисполнился страдания.

– Алиса Юрьевна, простите, я не знаю, как это объяснить! Никогда у нас в клубе такого не случалось…

– Да ладно, «никогда не случалось»! Как сейчас помню, в девяносто пятом году магнитофон кассетный сперли, а в девяносто восьмом – видеодвойку! – заспорил с завклубом участковый. – Я уж не говорю про книжки, ты же, Виктор Игнатьич, мне все уши прожужжал своими жалобами, что у тебя «Библиотеку фантастики» бессовестно разворовывают!

– Да, но из сейфа никогда еще ничего не пропадало! – Епифанов всплеснул руками, как заполошная курица крыльями. – Я просто ума не приложу, как это вышло!

– Объяснить? – Лизка, уединившаяся было с Любаней в углу за фикусом, с готовностью обернулась. – Ключ от сейфа где лежал, не в кармане ли у вас?

– В нем, – завклубом похлопал по неизменному пиджаку.

– Вот во время танцев его у вас из кармана и вытащили!

– То есть вор – женщина?! – шокировался Епифанов.

– Почему сразу женщина? – Лизка обеспокоенно стрельнула глазами в меня, потом – во внимательно прислушивающуюся Любаню. – Я видела, вас вчера и мужики хватали.

Митяй кашлянул и отодвинулся от Епифанова, косясь на него с нехорошим подозрением.

– Когда «Ручеек» водили, – напомнила я. – И потом, когда ламбаду паровозиком по всему залу танцевали…

– Да ведь никто не знал, что у меня в сейфе хранится! – упорствовал Епифанов.

– Да кто угодно знал! – фыркнул Митяй. – Когда мы про короб с камнями говорили, дверь была распахнута настежь, а за ней по коридору толпы народа ходили туда-сюда-обратно!

– Ладно, этот ваш короб с камнями! – вмешалась Любаня. – Он-то, понятно, ликвидный. Но еще ведь моего спрута сперли, а вот его так просто не реализуешь, надо очень сильно постараться, чтобы покупателя найти!

– Насчет спрута – все поправимо, сказала же – я знаю, что делать! – Лизка, подмигнув мне, снова утянула Любаню в дебри фикуса и забубнила там, понизив голос, непонятно, но настойчиво.

– Ты понимаешь, что продолжать молчать нельзя? – строго взглянул на меня Митяй. – Придется уже сообщить Андрею о пропаже.

– Угу, – я кивнула и взбодрила локтем унылого Епифанова. – Вот Виктор Игнатьевич ему и сообщит. Без задержки, чтобы Андрюша, пока он в Калининграде, хотя бы янтарь новый купил.

– Я готов. – Завклубом стукнул себя в грудь кулаком. – Позвонить, сообщить, извиниться и, если можно, как-то загладить…

– Спрута мне загладь! – рявкнула неугомонная Любаня.

Я машинально посмотрела на Лизкину джинсовую попу. Помнится, стыренный клок спрута она как раз в задний карман запихнула. Там он, должно быть, и лежит сейчас весь помятый, замучаешься разглаживать…

– Так, давайте-ка выйдем. – Лизка вывела скандалистку Любаню из кабинета.

Мы с Митяем и Епифановым остались втроем.

– Заявление кто напишет? – Участковый пригладил взлохматившиеся волосики, посмотрел на меня, на завклубом, опять на меня.

– Тот, у кого пропажа на ответственном хранении была! – Я кивнула на Епифанова и, чтобы не мешать ему писать, а Митяю – оформлять заявление, вышла в коридор за Лизкой и Любаней.

Они нашлись в закутке у туалета. Подруга моя оживленно разговаривала по телефону, Любаня молча стояла рядом, гипнотизируя недобрым взглядом украшающую дверь уборной табличку с изображением писающего мальчика. Мальчик невозмутимо занимался своим мокрым делом, недвусмысленно показывая, что ему на все нас… наплевать.

Тут я подумала, что немного здорового пофигизма и мне не помешало бы. Ну, стырили из сейфа в клубе прибамбасы для Андрюшиных истуканов, так что теперь?

Во-первых, в этом никакой моей вины нет.

Во-вторых, нет уже и самих деревянных голов, для которых предназначались пропавшие камни.

Спрашивается, чего же так переживать?

Получается, что нечего.

Я с усилием распрямила плечи, сунула руки в карманы и, фальшиво насвистывая, двинулась на выход.

Пойду домой. Кота покормлю, статью напишу, морально приготовлюсь к неизбежному звонку мужа, которого вот-вот огорчит недоброй вестью безответственный хранитель ценностей Епифанов…

– Алиса, ты куда? – оторвавшись от телефона, бросила мне в спину Лизка.

– Следую за белым кроликом! – не оборачиваясь, отговорилась я.

Точно, у меня же в холодильнике есть крольчатина, надо бы ее потушить…

Лизка пришла, когда кролик уже весело булькал в кастрюльке. Подняла крышечку, чутко потянула носом, пообещала:

– Ну, заяц, погоди! – и села за стол, хотя рагу еще предстояло тушиться не меньше получаса.

– Голодные? – спросила я, имея в виду подругу в комплекте с будущим малышом.

– Холодные! – поправила меня Лизка.

– То есть?

– Я про следы.

– Чьи?

– О господи! Знаешь, как обычно говорят дикторы криминальной хроники: «расследование провели по горячим следам»? Так вот у нас с тобой эти самые следы холодные, как дохлые пингвины.

Я опечалилась. И пингвинов стало жалко, и вообще…

– Сядь, – подруга похлопала ладонью по табуретке. – Будем думать, у нас сейчас вся надежда на дедуктивный метод. Надо как-то вычислить похитителя коробки с камушками. Что мы вообще о нем знаем?

– Что это почти наверняка кто-то из тех, кто присутствовал на вчерашней лекции с дегустацией и танцами, – рассудила я.

– Там же человек сто было, я всех не запомнила, а некоторых даже не знаю, но можно попытаться составить список общими усилиями, – Лизка вытянула из сумки-шопера толстый блокнот, шлепнула его на стол, потом достала ручку – молодец, перенимает методы опытного специалиста-участкового. – Значит, во-первых, ты, я, Митюша и маманя. Потом Епифанов, Любаня с папенькой, Дятлиха с мужем, дядя Боря с женами и детьми…

– Постой, давай с другого конца зайдем, – предложила я. – Общий список нам не сильно поможет, ключ у Епифанова мог вытянуть кто угодно. Но!

– Но?

– Ямщик, не гони лошадей… Сейчас я сформулирую мысль. – Я пощелкала пальцами, и на звук прибежал Шуруппак. Понял, что обед еще не готов, недовольно мявкнул и снова удалился. – Ты же видела пропавшую коробку? Андрюша сам ее делал сто лет назад, когда еще не был настоящим мастером, и она крепкая, но вовсе не изящная. И нестандартного размера: где-то тридцать на шестьдесят сантиметров…

– Здоровенная, короче, – нетерпеливо перебила меня Лизка. – И что?

– А то, что вытащить ее из сейфа – это полдела, вору еще нужно было незаметно вынести похищенное из клуба. И как же он это сделал? Ни в карман, ни за пазуху коробка не помещалась!

– У всех, кто участвовал в конкурсе пряников, были с собой корзины, сумки, пакеты – короче, подходящая тара! – сообразила подружка. – О, круг подозреваемых сужается! Погоди, сейчас я позвоню Епифанову, попрошу у него список участников пряничного конкурса…

Лизка тут же полезла за мобильником, а я встала, переместилась к плите и добавила в кастрюльку с крольчатиной сметану и специи. Пока я доводила до кондиции наш будущий обед, подруга коротко и деловито переговорила с завклубом, после чего объявила:

– В списке участников восемнадцать человек, Игнатьич сейчас пришлет мне в вотсап… А, вот, уже. – Лизка потыкала пальцем в экран, быстро просмотрела список. – Сплошь бабы, как и следовало ожидать…

– Бабы с семьями пришли, – напомнила я.

– Угу. Ну, давай смотреть, что тут за семьи. Может, есть потомственные ворюги или рецидивисты…

– Спроси Митяя, он знает всех местных паршивых овец, – предложила я.

– Отличная мысль! – Лизка без промедления перекинула список супругу-участковому и сразу же позвонила ему.

Засюсюкала льстиво:

– Митюшенька, зайчушенька! Я там тебе один списочек отправила, ты посмотри, пожалуйста, нет ли в нем представителей фамилий с криминальным прошлым…

– Секундочку… – Зайчушенька, без предупреждения выведенный на громкую связь, секунд на тридцать отключился, а потом сам перезвонил. – Кисюш, да это же все наши, пеструхинские!

– А ты думал, я тебе список сицилийских мафиози пришлю?

– Но…

– Ты не гони мне, ямщик! – Лизка заговорила строго, с нажимом. – Конечно, это наши, пеструхинские. И именно кто-то из них спер из сейфа в клубе коробку с камушками. Так что ты не защищай тут честь деревенского армяка, а вспоминай, в каких семействах из числа представленных есть паршивые овцы – сидевшие, судимые, подозреваемые в кражах и так далее.

– А, вот ты о чем… Ну, у Артамоновой Вальки старший сын сидел за кражу – ларек он по пьяни обнес. У Бибиревой муж, он бухгалтер, едва не загремел за решетку, но его суд оправдал, там ворюгой другой персонаж оказался, его же начальник. Юрченко Васька, младший брат Аньки Парамоновой, она тут в списке есть, на перепродаже краденых мобил попался, но не присел – ему тогда еще четырнадцати не было, молодой, да ранний… А больше вроде нет тут никого такого, с криминальным прошлым. – Митяй еще немного подумал, судя по звуку – почесал в затылке. Наскреб толковую мысль: – Ты это… Если на предмет пропажи коробки с камнями мирных граждан шерстишь, учти еще такие нюансы: у Сударевых второй зять ювелир, у него в городе своя лавочка, он колечки-сережки чинит и что-то мастерит там по мелочи. А Петр Зайцев, сожитель тетки Федоры Васильченковой, сувениры разные мастерит и у часовни их туристам продает. Эти двое запросто могут приспособить к делу янтарь-минтарь и прочее добро из Андрюхиной коробки.

– Какой же ты у меня, Митюша, умный! – льстиво восхитилась Лизка и, щедро отсыпав супругу котиков, рыбок и заек, завершила полезный разговор.

Стерла с лица сладенькую улыбку, опять сменила тон:

– Ты запомнила? Сын Артамоновой, брат Парамоновой, муж Бибиревой, зять Сударевой и еще этот, как его…

– Сожитель Васильченковой, я все записала, – я развернула к подруге ее же блокнот с моими торопливыми каракулями. – Надо их как-то прощупать на предмет причастности к краже коробки…

– С кого начнем? – ничуть не обескуражилась Лизка.

Я немного подумала.

– Может, с Зайцева, который сожитель Федоры? Он мне почему-то наиболее подозрителен. Крутится что-то такое в голове, то ли мысль, то ли воспоминание… Что-то связанное с кражами. – Я нахмурилась, потерла лоб, потом махнула рукой: бесполезно! Чем больше усилий прилагаешь, чтобы вспомнить что-то такое, непонятное и неуловимое, тем дальше оказываешься от цели.

Само всплывет.

– Не вижу, почему бы не начать с Зайцева, – согласилась подруга и выразительно посмотрела на плиту. – Что, кроль наш не дозрел еще?

– Муо? – На звон кастрюльной крышки примчался Шуруппак, тоже поинтересовался зрелостью кролика.

Мы славно пообедали, а потом Лизка пошла к себе, а я села за статью.

Все-таки меня не детективные расследования кормят, а журналистика.

Едва я закончила строчить колонку о модных трендах грядущей весны, позвонил Андрей. Что значит – настоящий мужчина! Он уже знал от Епифанова о пропаже коробки с заготовками, но даже не подумал выплеснуть свои негативные эмоции в разговоре с супругой, наоборот, меня же успокаивал:

– Ты не волнуйся, Алиска, ничего страшного не случилось. Сроки, конечно, поджимают, но я успею. Просто немного поменяю концепцию: обойдусь без кораллов, перламутра и бирюзы, одним янтарем. Он, знаешь, бывает разного цвета, от белого до алого, и я тут куплю все, что нужно, совсем недорого. Даже стильно получится: только дерево и янтарь…

По голосу чувствовалось, что мой любимый художник уже успел вдохновиться новой концепцией, и у меня язык не повернулся убить его сообщением о пропаже истукановых голов.

– Как хочешь, а мы должны, вот просто обязаны найти украденные головы к приезду Андрея! – строго сказала я коту, закончив разговор с мужем.

– В-ва? – округлил глазюки Шура.

Мол, это ваши дела, а я тут при чем?

Какую пользу нашему детективному делу может принести кот, я не знала, поэтому добавила уклончиво, но веско:

– Каждый должен внести свой посильный вклад!

Шура фыркнул и запрыгнул на диван. Покрутился там, улегся и затих. Зато запел мой мобильник.

– Что опять? – малость нервно ответила я Лизавете.

– Не опять, а снова, – ничуть не обескуражилась подруга. – Я справилась со своими делами и готова заняться твоим. Мы вроде к Васильевой собирались?

– К Васильченковой, – поправила я и потерла лоб. – Но я еще не успела придумать предлог для визита, а не заявимся же мы к ней просто так, без повода…

– А что там думать? Скажем, что по итогам вчерашнего конкурса готовим заметку про нашего мальчика, в смысле, про деревенских мастериц, которые пекут самые лучшие пеструхинские пряники, – предложила Лизка. – Местные печатную прессу уважают, особенно старшее поколение. А Федоре этой, судя по ее архаичному имени, годков должно быть немало…

– Лизка, ты гений, – я оценила подружкину идею. – Под этим предлогом можно всех подозрительных граждан из нашего списка обойти!

– Ну! А я о чем? Собирайся, я сейчас тебя подхвачу. Поедем на машине – так и солиднее, и быстрее будет.



Федора Васильченкова оказалась высокой костлявой гражданкой неопределенного возраста – в диапазоне от бабы-ягодки до Бабы-яги. Смотрелась она родной сестрицей Андрюшиных деревянных истуканов – такая же прямая, твердая, крепкая, с резкими чертами сухого темного лица. Когда мы подъехали, Федора энергично махала деревянной лопатой, убирая снег из-под ворот. Лизка бесцеремонно закатила свою «лягушонку-коробчонку» на расчищенный пятачок и покричала нахмурившейся хозяйке в приспущенное окошко автомобильной двери:

– Здрасьте, теть Федора! А мы к вам!

– Ну здрасьте, – не особо приветливо отозвалась сестра истуканов, но хотя бы лопату опустила.

Я торопливо достала книжечку служебного удостоверения и вылезла из машины, прикрываясь корочками, как маленьким, но мощным щитом:

– Мы из газеты!

– Так я ж вас знаю, – свободной от лопаты рукой Федора отвела в сторону мой краснокожий щит, взглянула мне в лицо. – Ну конечно! Ты Веркина племяшка, а та вон краля – невестка ее. Синеглазовы вы!

– Они же Пеструхины, – кивнула я. – Мы в газете работаем, хотим написать заметку о конкурсе пряников, расспрашиваем лучших мастериц…

– Рецепт свой никому не скажу, даже не надейтесь, – перебила меня Федора. – Он бабкин еще, можно сказать, фамильная ценность, такими не разбрасываются. Но поговорить можно, отчего же не поговорить… Заходите.

Вслед за хозяйкой мы прошли к калитке, и я отметила нетипичную архитектурную особенность домовладения, практически не имеющего забора с передней стороны. Сбоку вровень с фасадом дома стояли ворота с калиткой – вот и весь забор, три больших окна смотрели прямо на улицу.

И вот тут-то я догадалась, почему решила начать опрос подозрительных лиц именно с тетки Васильченковой: просто вспомнила, что о ней Митяй уже говорил нам с Лизкой раньше.

– Слушай, мы зря сюда приперлись, эта баба к краже из сейфа никакого отношения не имеет, – зашептала я на ухо подружке, притормозив ее у открытой для нас калитки. – Она мне вспомнилась в связи с совсем другой пропажей. Митяй же рассказывал нам – у тетки Васильченковой алоэ с подоконника сперли!

– Угу, получилось, как в том анекдоте: то ли этот джентльмен шубу украл, то ли у него ее украли, но он точно замешан в какой-то грязной истории с шубой, – хихикнула Лизка и решительно шагнула за калитку. – Идем, чего уж теперь…

Мы прошли через сени и оказались на веранде, превращенной в подобие оранжереи. Все углы, подоконники, многочисленные этажерки и полочки были заставлены горшками с растениями.

– А вы, случайно, не родственники с завклубом нашим, Епифановым? – поинтересовалась я, машинально пощупав гладкий кожистый лист – его сразу за порогом протянул мне на манер ладошки здоровенный фикус.

– По нашему общему увлечению догадалась? – Федора усмехнулась и переставила с лавки на пол пару горшков, освобождая место для гостей. – Правильно, Витька – брат мой младший.

– Отлично, – нашептала мне Лизка. – Заодно и отчество хозяйки прояснилось! Ну, тогда ближе к делу… Гм, Федора Игнатьевна, а какие у вас полочки да этажерочки красивые, это чья же такая дивная работа?

Я молча кивнула, одобряя сделанный заход: мебель в домашней оранжерее гражданки Васильченковой использовалась явно не магазинная. А от самодельной мебели до резных деревянных истуканов – всего один логический шаг…

– Петина это работа, – Федора махнула на внутреннюю дверь, за которой энергично возился кто-то невидимый, чем-то стуча и грохоча. – Петр Ильич, покажись!

Деловитый шум прекратился, в проем открытой двери на мгновение выглянула бородатая физиономия:

– Здрасссь… – и снова исчезла.

– Петр Ильич кладовку освобождает, – пояснила Федора и похлопала по лавке, приглашая нас с подружкой присесть. – Там, в кладовке, у него прежде мастерская была, а теперь в ней надобность отпала, потому что Петр Ильич на постоянную работу устроился, в мебельный цех. Слава тебе, господи! – Федора размашисто перекрестилась. – Наконец-то нормальную зарплату приносить начал, а не эти копейки за поделки свои сувенирные. А в кладовке у нас теперь будет спаленка для Аськи… Аська, и ты покажись!

За дверью послышался бодрый топот, в проем высунулась лохматая головенка, тоже обронила небрежное «здрасссь» и тут же исчезла.

– Внучка моя, коза-егоза, – хохотнула Федора. – Не ребенок, а чертенок, глаз да глаз нужен, не то как вытворит что… На прошлой неделе чуть все растения мне тут не поморозила! Вишь ли, им в детском садике городском о пользе закаливания и проветривания рассказывали, так она все окна на веранде распахнула, чтобы, значит, цветочки свежим воздухом подышали! Это в мороз-то!

– Не тогда ли у вас алоэ столетний украли? – припомнила я.

– Ну, не столетний, это большое преувеличение, но лет тридцать ему было точно, очень жалко, что украли, – вздохнула хозяйка. – Вот что за люди, а? Нет чтобы просто прийти и попросить: «Дай, тетка Федора, пару листов алоэ, очень надо!» – я ж никому не отказываю! Всегда даю – и на декохт, и на лосьон, и чтобы к болячкам прикладывать… Так нет же, уволокли весь куст!

– Наверное, у кого-то очень много болячек, – пробормотала я, а Лизка тут же вытянула из кармана блокнот и записала в него эту ценную мысль.

А и в самом деле, чем не особая примета похитителя?

– Наверное, у кого-то очень мало совести, – язвительно возразила мне Федора. – Ладно, алоэ так сильно понадобился, но хоть бы кувшин мне вернули! Он, конечно, старый был, бабкин еще, и уже без ручки – отломилась она, но такой красивый, с чеканкой!

– Металлический? – У Лизки загорелись глаза.

– Ну! Медный, что ли… Начистить – сиял бы, – Федора снова вздохнула. – Бедный мой Джинн…

– Кто? – не поняла я.

– Да алоэ же! – Хозяйка протянула руку и погладила пустое место в ряду горшков на подоконнике. – Петр Ильич его так в шутку называл – Джинн Всемогущий. Потому что он в медном кувшине сидел и чуть ли не все желания хворых исполнял…

Мы с Лизкой переглянулись. Она сделала большие глаза, я кивнула: смекаю, мол, Федорин медный кувшин идеально вписывается в одну линейку тематических краж с Дятлихиным тазом для варенья, моими лошадиными бубенцами и шейным украшением коровы!

Лизка снова что-то нацарапала в блокноте, а Федора наконец вспомнила о заявленной цели нашего визита:

– Так что вы про пряники-то хотели?

Пришлось поговорить и про пряники.

Минут через пятнадцать мы вышли из дома Федоры, сели в машину, и Лизка сказала:

– По-моему, этих можно вычеркивать. Во-первых, Васильченкова сама пострадала от ворюги – винтажного алоэ в антикварном кувшине лишилась. Во-вторых, этот ее бородач устроился на работу и уже не делает сувениры, значит, Андрюшина коробка с камушками ему теперь ни к чему.

Я кивнула, соглашаясь с тем, что Федора с сожителем реабилитированы, и напомнила подруге:

– Не забыть бы Митяю сказать, что алоэ был в емкости из меди. Он же собирался навести справочки у знакомого «металлиста» в пункте приема, пусть и про кувшин его спросит.

– Верно. – Лизка сделала соответствующую запись в блокноте, бросила его мне на колени и повернула ключ зажигания, оживляя «лягушонку-коробчонку». – Ну, куда дальше двинем?

Я открыла блокнот и сверилась с записями:

– У нас на особом подозрении еще сын Артамоновой, брат Парамоновой, муж Бибиревой и зять Сударевой.

Лизка, не трогая машину с места, побарабанила пальцами по рулю:

– Мне кажется, сначала надо ниточку с алоэ до конца раскрутить. Медный кувшин – это понятно, ценный цветной металл, но ведь и сам столетний куст чего-то стоит. Не выбросил же его наш ворюга?

– Не столетний, а тридцатилетний.

– Не придирайся к словам! Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! – рассердилась подруга. – Надо быть полным идиотом, чтобы просто взять и выбросить здоровенный куст лекарственного растения! Знаешь, какие с алоэ маски для роста волос? Три-четыре раза сделаешь – и ты Рапунцель!

– Правда?! – Я заволновалась.

Всю жизнь маюсь со своим головным пухом, а есть, оказывается, верное средство стать обладательницей роскошной шевелюры!

– А почему я об этом только сейчас узнаю?

Лизка смутилась, затеребила переброшенную на грудь толстую медную косу:

– Ну-у-у… Ты же понимаешь, у каждой девушки свои секреты красоты…

– Мы же лучшие подруги! Неразлейвода!

– Вот именно! Всегда вместе, одних и тех же мужиков кадрили… А кто же выдает стратегические секреты конкурентам? – Лизка посмотрела на меня, поняла, что я обиделась, и успокаивающе похлопала меня по руке: – Ну-ну, не дуйся. Теперь-то мы не соперницы, наоборот – родня, так что все мои тайны – твои!

– И наоборот, – я перестала дуться. – Дашь мне рецепт своего средства для волос, а я тебе расскажу, как борюсь за гладкость кожи лица.

– А ты борешься?! – Лизка аж подпрыгнула, задела клаксон – «лягушонка-коробчонка» недовольно загудела. – То-то я думаю, как так – у тебя ни одной морщинки! Колись, что ты делаешь?

– Проростки растираю в кашицу – и на лицо, – не стала запираться я. – Эффект такой, что салонный лифтинг отдыхает!

– Да ла-а-адно? – Лизка полезла ко мне обниматься. – Алиска, я люблю тебя! Я ведь уже не знала, что делать, чтобы овал лица подтянуть без инъекций и операций, мне же это все, беременной, никак нельзя! А проростки – это натурпродукт, от них сплошная польза, вот же я теперь похорошею!

– Мы похорошеем, – поправила я и, сняв шапку, взбила примятые волосики. – Говоришь, алоэ нужно, а что еще? И сколько конкретно алоэ?

– Ну, в твоем случае… – Лизка с сомнением посмотрела на мои парикмахерские манипуляции. – Ты только не обижайся… Пожалуй, как раз хватило бы Федориного столетнего куста.

– Значит, надо найти Федорин столетний куст, – не став обижаться, решила я. – Тогда план такой: сейчас же едем к Старой Ведьме.

– К кому?! – Лизка, едва тронувшись, затормозила.

– Забыла, что ты совсем недавно стала местной жительницей, – посетовала я. – Деревенские-то все знают, что Старая Ведьма – это бабка Лукьяниха. Ты сейчас поезжай прямо, на повороте налево, а дальше я буду показывать дорогу.

Ехали мы не быстро. Деревня наша хоть и не знает городских пробок, но для автомобильного движения не повсеместно пригодна. Особенно зимой, когда дороги завалены снегом, потому что не все пеструхинцы такие сознательные, как тетка Федора Васильченкова, – некоторые и не думают улицу перед своим домом расчищать.

«Лягушонка-коробчонка» пыхтела, урчала и двигалась к цели тихим ходом. Я по пути рассказывала подруге про Лукьяниху, которую прозвали Старой Ведьмой.

– Жила-была, значит, одна деревенская красавица, и приглянулась она помещику…

– Стой! Какому помещику? Когда это было?

– Задолго до революции, еще на рубеже веков, не перебивай, слушай. Не знаю, приглянулся ли ей самой тот помещик, боюсь, ее и не спрашивали, и волей-неволей переехала красавица с деревенской печи в хозяйскую спальню.

– Складно рассказываешь, – похвалила Лизка. – Что, и вправду готовишь сборник деревенских легенд?

Я чуть покраснела:

– Ну, может, когда-нибудь…

– Давай, я найду финансирование – спонсоров или грант какой! – загорелась деловитая подружка.

– Давай, но сначала дослушай! Короче, через время красавица родила ребеночка, а тот папаше-помещику был вовсе ни к чему, и у матери сразу же забрали новорожденного. Отдали, как она узнала, в монастырский приют.

– Вот сволочи, – ругнулась Лизка и ласково погладила свой живот.

– Не то слово, – согласилась я. – Но с матерью ребенку повезло, она его не бросила. Сбежала от помещика, под чужим именем устроилась нянькой в тот самый приют и постепенно выяснила, какой из малышей – ее собственный.

– О, наш человек! – обрадовалась Лизка. – А еще говорят, будто женский частный сыск – изобретение нового времени! Но ты рассказывай, что дальше было, мне интересно.

– А дальше красавица наша выкрала своего малыша из приюта и вместе с ним сбежала из родных мест куда подальше – как раз в Пеструхино. Вот тут и начинается история Старой Ведьмы. То есть тогда она еще была молодой и красивой, это важно, потому что это очень помогло одинокой женщине с ребенком не пропасть на чужбине.

– Она нашла себе в Пеструхине нормального мужика? – с пониманием уточнила Лизка.

– Логично, да? Нашла мужика, вышла за него замуж, и жили они долго и счастливо.

– Так, стоп, – Лизка задумалась. – Хорошая добрая сказка, при чем же тут ведьма?

– А при том, что было у нашей красавицы три сына. В Великую Отечественную они все, и муж ее тоже, ушли на фронт – и после Победы вернулись домой! Живые и невредимые!

– Повезло!

– Тогда-то деревенские и стали говорить, что красавица наша – ведьма.

– А она что?

– А она ничего. В войну курсы медицинские прошла, в госпитале за ранеными ухаживала, научилась в лекарственных растениях разбираться и очень этим делом увлеклась…

– Ага! И стала деревенской знахаркой? – догадалась Лизка.

– Примерно так. Ну, сыновья ее выросли, разъехались, один только младший с родителями остался, через время внуки пошли, потом правнуки. И вот что примечательно… – я сделала большие глаза. – Заметили наши деревенские, что в этой семье никто не умирает от болезней или в результате несчастного случая. Только от старости – в преклонных годах, спокойно, тихо, в своей постели…

– Да брось, не могли наши деревенские во все их постели заглянуть, тем более что потомки красавицы по разным городам разъехались, – отмахнулась Лизка.

– За что купила, за то и продаю, – я пожала плечами.

Мы немного помолчали, прислушиваясь к усталому ворчанию «лягушонки-коробчонки», штурмующей заснеженные просторы. Потом Лизка спохватилась: