— Ну, я его не брала.

Эдгар свалил на пол хворост, и Этель начала разводить огонь. Дренг огляделся:

— Где носит треклятую рабыню?

Никто ему не ответил.

Дренг уставился на Эдгара:

— Ты зачем поперся за дровами? Это ее обязанность.

— Наверное, она пошла на кладбище, навестить могилу своего ребенка. — Эдгар пожал плечами. — Я видел и раньше, как она уходит по утрам, когда ты беспробудно дрыхнешь.

Дренг возмутился:

— Она должна быть здесь!

Эдгар взял ведро:

— Принесу, пожалуй, воды.

— Носить воду должна она, а не ты.

Эдгар было хотел сказать еще что-нибудь примирительное, но вдруг сообразил, что с его стороны такая доброжелательность будет выглядеть подозрительно, поэтому он дал волю своим истинным чувствам.

— Знаешь что, Дренг? Тебя послушать, ты весь из себя несчастный. Я прямо удивляюсь, что ты до сих пор не прыгнул в реку и не утопился с тоски.

Дренг мгновенно озверел:

— Прочь, наглый щенок!

Эдгар вышел.

Снаружи он подумал, что стоит, пожалуй, изобразить удивление из-за пропажи парома.

Он снова открыл дверь:

— А где лодка?

— Где обычно, глупый мальчишка, — процедил Дренг.

— Ее там нет.

Дренг подошел к двери и выглянул наружу:

— Тогда где она?

— Я первый тебя спросил.

— Это ты должен знать.

— Это же твоя лодка.

— Наверное, уплыла. Ты плохо ее привязал.

— Я всегда привязываю крепко, уж поверь.

— Значит, духи увели. — Дренг усмехнулся: — Так, что ли, получается?

— Либо они, либо Железная Башка.

— Зачем Башке моя лодка?

— А духам зачем?

Дренг явно начал что-то подозревать:

— Где треклятая рабыня?

— Ты уже спрашивал.

Дренг был негодяем, конечно, однако глупцом его никто бы не назвал.

— Лодка пропала, мой кинжал пропал, рабыня пропала…

— О чем ты, Дренг?

— Рабыня сбежала на пароме, дурень. Это же очевидно.

На сей раз Эдгар не стал отвечать на оскорбления. Наоборот, порадовался тому, что Дренг сам пришел к нужному умозаключению.

— Пойду проверю на кладбище.

— Загляни в каждый дом, это не займет много времени. Скажи всем, что мы пустимся в погоню, если рабыня не отыщется в ближайшие несколько минут.

Эдгар добросовестно выполнил поручение. Побывал на кладбище, заглянул в церковь, затем отправился в дом священников. Матери кормили детей. Он сообщил мужчинам, что намечается погоня за сбежавшей рабыней, если, конечно, Блод вдруг не объявится. Младшие священнослужители начали шнуровать башмаки и шуршать накидками. Эдгар пристально посмотрел на Деорвина, но старик даже не обернулся к нему: похоже, в ночи он ничего не заметил.

Дальше Эдгар заглянул к Толстухе Беббе, чтобы потом сказать Дренгу, что искал Блод везде. Беббе еще спала, юноша не стал ее будить. В конце концов, к «лови-держи» женщин не привлекают, да и Толстуха в любом случае не из тех, кто умеет передвигаться шустро.

Он пообщался с остальными, то есть с семейными служками, которые трудились в монастыре, занимались приготовлением пищи, уборкой, стиркой и другими хозяйственными делами. Растолкал Сердика, который снабжал постоялый двор дровами из леса, и Хадвина, иначе Хада, приносившего свежий тростник на пол.

Когда юноша вернулся в таверну, охотники уже собрались. Дегберт и Дренг намеревались ехать верхом. Заодно согнали псов со всей деревни, животные могли унюхать беглянку, если той вздумается где-нибудь спрятаться. Дегберт предложил, что неплохо бы дать собакам понюхать старую одежду Блод, чтобы они узнали запах, но Дренг ответил, что Блод ушла в своем единственном платье.

— Эдгар, прихвати веревку из сундука в доме, свяжем рабыню, коли бузить начнет, — велел Дренг, и Эдгар подчинился.

На дворе, оглядев охотников, Дренг повысил голос:

— Она угнала паром, с такой лодкой управиться непросто, особенно вверх по течению, так что эта гадина точно поплыла вниз.

Эдгар мысленно восхитился собой: он все-таки пустил Дренга по ложному следу.

Впрочем, Дегберт был менее легковерным:

— Может, она отвязала лодку и дала ей уплыть, чтобы направить нас в другую сторону, а сама пошла пешком?

Дренг презрительно фыркнул:

— Она не настолько умна!

Дегберт не учел еще одно обстоятельство, но Эдгар не осмелился на это указать из опасения привлечь к себе лишнее внимание. Катберт невольно пришел ему на помощь:

— Сама по себе лодка далеко не уплывет. Течение прибило бы ее к берегу напротив Острова прокаженных.

Все закивали — именно там собиралось больше всего мусора на реке.

— А что насчет лодки, которая у монахинь? — спросил Сердик. — Они нам ее не одолжат?

— По доброй воле сестра Агата вряд ли нас выручит, — задумчиво сказал Катберт. — Она злится из-за смерти ребенка. Полагаю, она скажет, что Блод надо отпустить.

Сердик пожал плечами:

— Можно взять лодку, никого не спрашивая.

— Стоит ли возиться? — возразил Эдгар. — Монастырская лодка крохотная, в ней поместятся от силы двое. Толку-то от нее.

Дренг решительно махнул рукой:

— Мне не нужны неприятности с Агатой, и без того хлопот хватает. Все, выдвигаемся. Рабыня-то все дальше с каждым мигом.

На самом деле, подумалось Эдгару, сейчас она, скорее всего, прячется в лесу где-то на северо-западе отсюда. Одна посреди чащобы, вдалеке от людей, пытается задремать на холодной земле. Большинство лесных обитателей робеют перед человеком и сами не нападают. Даже злобный вепрь или волк сторонятся человека, если только тот не ранен или сам не побуждает зверя к нападению. Куда опаснее для Блод лесные разбойники, тот же Железная Башка; остается лишь надеяться, что эта угроза ее обойдет.

Охотники двинулись вниз по правому берегу реки, и Эдгар в очередной раз поздравил себя с тем, что его задумка вроде бы удалась. Остановились у матушкиного хозяйства, и к охотникам присоединились Эрман с Эдбальдом. Затем, поразмыслив, примкнула и Квенбург. Она была почти на четвертом месяце, но внешне это никак не проявлялось, а сил ей было не занимать.

Лошади оказались помехой. Они ходко шли по травянистому берегу, однако то и дело застревали в густом подлеске, их приходилось вести в поводу через заросли. Это сказывалось на пыле преследователей, да и псы как будто слегка приуныли.

— А мы уверены, что она пошла этим путем? — неожиданно спросил Дегберт. — Вообще-то ее родина находится в противоположном направлении.

Эдгар насторожился.

К счастью, Дренг опять не согласился со своим братом:

— Наверняка она идет в Кум. Думает, что сумеет там затеряться. В большом городе чужаков всегда хватает, это тебе не деревня, где каждый путник вызывает подозрения.

— Ну, не знаю, — протянул Дегберт.

Вот и славно, мысленно одобрил Эдгар. До чего же хорошо, что люди готовы верить всему, о чем сами рассуждают и что придумывают.

Достигли дома Теодберта Косолапого. Его раб загонял овец с помощью пса. Собака залаяла, и Эдгар узнал этот лай — именно она лаяла среди ночи. Просто замечательно, что собаки не умеют говорить.

Теодберт, хромая, вышел из дома, за ним показалась его жена.

— Что за переполох?

— Моя рабыня сбежала этой ночью, — поведал Дренг.

— А, помню ее, — оживился Теодберт. — Видел у тебя в таверне. Девка лет четырнадцати, такая… — Он явно хотел добавить что-то еще, но перехватил взгляд жены и замолчал. Должно быть, подумал Эдгар, он не просто видел Блод, а развлекался с нею тайком от жены.

— Ты никого тут не встречал?

— Нет, но кто-то ходил вокруг ночью. Собака кого-то облаяла.

— Это точно она! — воскликнул Дренг.

Остальные охотники дружно его поддержали, настроение у всех поднялось. Эдгар улыбнулся — пес Теодберта оказал ему неожиданную услугу.

— Когда твоя псина лаяла? — уточнил Дренг. — В ночи? Или перед рассветом?

— Без понятия.

Жена Теодберта сказала:

— Это было около середины ночи. Я тоже проснулась.

— То бишь она уже может быть далеко отсюда, — прибавил Теодберт.

— Ерунда! — отмахнулся Дренг. — Мы нагоним эту маленькую сучку.

— Я бы рад с вами, да только, боюсь, от меня проку мало будет.

Дренг хмыкнул, и охотники устремились дальше.

Вскоре они достигли места, которого Эдгар в темноте не разглядел. В нескольких ярдах от реки располагался огороженный загон с тремя пони. У ворот загона, под грубым навесом, лежал самый крупный мастиф, которого Эдгар когда-либо видел. Длина веревки, которой его привязали, позволяла псу напасть на любого, кто попробует добраться до лошадок. Поодаль виднелся полуразрушенный дом.

— Здесь живут ловцы лошадей, — пояснил Дегберт. — Ульф и Гвен.

В лесу водились дикие пони, робкие, но шустрые, их было трудно заметить, еще труднее поймать, и они почти не поддавались приручению. Но все же находились те, кто занимался этим ремеслом, вел особый образ жизни, такие люди отличались грубостью, с животными обращались жестоко, а других людей старались избегать.

Из дома выглянули двое — невысокий жилистый мужчина и, видимо, его жена, чуть более высокая и полная. Оба в грязной одежде и крепких кожаных сапогах.

— Что вам нужно? — спросил мужчина.

— Вы не видели мою рабыню? Девушка из Уэльса, на вид лет четырнадцать.

— Нет.

— А кто-нибудь проходил здесь ночью? Ваша собака лаяла?

— Ей не положено лаять. Она кусает насмерть.

— Кружки эля у вас не найдется? Мы заплатим.

— У меня нет эля.

Эдгар едва сдержал ухмылку. Надо же, Дренг встретил человека, еще более неприятного в общении, чем он сам.

— Присоединяйся к погоне, помоги нам найти рабыню, — предложил Дренг.

— Без меня.

— Закон велит иное.

— Мы не в твоей сотне.

По всей видимости, прикинул Эдгар, никому не ведомо, к какой сотне принадлежат Ульф и Гвен. Выходит, они не платят ни подати, ни десятины. Имущество у них скудное, судя по всему, так что бесполезно пытаться их прижать.

— Где твой брат? — спросил Дегберт у Гвен. — Я думал, он живет здесь с тобой.

— Бегстан умер, — ответила женщина.

— А где его тело? Вы не хоронили его в церкви.

— Отвезли в Кум.

— Врешь.

— Не вру.

Должно быть, эти двое зарыли Бегстана где-то в лесу, чтобы не тратиться на священника. Впрочем, охотников это не касалось.

Дренг нетерпеливо бросил:

— Вперед!

Вскоре охотники добрались до места, где причалил паром. Эдгар увидел суденышко первым, но не стал ничего говорить, чтобы не навлекать на себя лишние подозрения. Он ждал, пока паром заметит кто-нибудь другой, однако охотники ломились через лес, не глядя по сторонам, и юноша даже забеспокоился — неужели все-таки придется кричать самому?

Выручил брат Эрман:

— Глядите! Разве это не лодка Эдгара на другом берегу реки?

Дренг скривился и поправил:

— Не его лодка, это моя.

— Что она там делает?

— Похоже, девка доплыла сюда, а затем почему-то решила идти дальше пешком, — объяснил Дегберт.

Эдгар мысленно хлопнул себя по плечу: настоятель уже не вспоминает, что изначально звал всех отправиться в другую сторону.

Катберт вспотел и тяжело дышал, погоня изрядно его утомила.

— Как мы переберемся туда? — спросил он. — Лодка-то на другом берегу.

— Эдгар пригонит, — откликнулся Дренг. — Он умеет плавать.

Эдгар не возражал, но сделал вид, что подчиняется неохотно. Медленно снял башмаки и рубаху, нагишом ступил в холодную воду, поскользнулся и нарочито поежился. Потом переплыл реку, взобрался на паром и перегнал тот к нужному берегу.

Все поднялись на борт, пока он одевался. Когда переправились, юноша крепко привязал лодку.

— Она на этой стороне реки, где-то между здешней глушью и Кумом, — заявил Дегберт.

Кум находился в двух днях пути от Дренгс-Ферри. Так далеко погоня забраться не могла.

В полдень остановились в деревеньке Лонгмид, которая обозначала юго-восточный рубеж сотни. Там никто не признался, что видел беглянку-рабыню. Охотники купили эль и хлеб и сели передохнуть.

Когда поели, Дегберт произнес:

— От овчарни Теодберта след потерялся.

— Боюсь, мы с нею разминулись, — сказал Катберт.

«Ты просто устал и хочешь домой», — подумал Эдгар.

— Она ценная рабыня! — прошипел Дренг. — Другая мне не по доходам, я человек небогатый.

— Уже далеко за полдень, — рассудительно проговорил Дегберт. — Если хотим быть дома до темноты, пора поворачивать обратно.

— Можно сесть на паром, — озвучил свою мысль Катберт.

— Верно, — подхватил Дренг, — Эдгар нас довезет.

— Не выйдет, — ответил обоим Эдгар. — Идти придется против течения. Нужны двое с шестами одновременно, через час они устанут, понадобится их сменить.

— Я не участвую, у меня больная спина, — тут же отказался Дренг.

Дегберт решительно заявил:

— У нас достаточно крепких молодых людей, чтобы мы справились. — Он взглянул на солнце и встал: — Не будем медлить.

Охотники отправились в обратный путь.

Блод сбежала, радостно думал Эдгар. Его уловка сработала. Погоня растратила весь пыл в бесполезных скитаниях. Сейчас рабыня наверняка на полпути к Тренчу.

Юноша не поднимал головы, пряча торжествующую улыбку, в которую сами собой так и норовили сложиться его губы.

13

Конец октября 997 г.

Олдред знал, что епископ Уинстен будет в ярости.

Буря разразилась в день накануне свадьбы. Утром Олдреда вызвал настоятель, а послушник, пришедший за монахом, прибавил, что прибыл брат Уигферт из Кентербери. Опытный в таких делах Олдред сразу понял, что это должно означать.

Послушник нашел его на крытой дорожке, соединявшей главное здание аббатства Ширинг с монашеской церковью. Именно там Олдред расположил свой скрипторий — по сути, всего-навсего три табурета и сундук с письменными принадлежностями. Когда-нибудь, мечтал он, скрипторий получит отдельное помещение с очагом, и добрая дюжина монахов станет днями напролет трудиться, копируя и украшая рукописи. Но прямо сейчас у него имелся единственный помощник, брат Татвин, да еще недавно присоединился прыщавый послушник по имени Эадгар; все трое сидели на табуретах и писали на наклонных досках, положенных на колени.

Олдред отложил рукопись, давая той просохнуть, вымыл кончик пера в миске с водой и вытер рукавом своей накидки. Потом направился в главное здание и поднялся по лестнице снаружи на второй ярус. Там находился дормиторий, аббатские служки вытряхивали тюфяки и подметали пол. Монах пересек помещение и очутился в личных покоях настоятеля Осмунда.

Надо отдать должное Осмунду, он ухитрился совместить в обстановке строгую деловитость и подобающее удобство. Узкую кровать у стены укрывал толстый тюфяк под несколькими плотными одеялами. Восточную стену украшало простое серебряное распятие, перед которым стояла молитвенная скамейка, а бархатная подушка на полу, изношенная и выцветшая, все же, несмотря на ветхость, надежно защищала старые колени настоятеля от холода с пола. В каменном кувшине на столе плескался не эль, а красное вино, рядом лежал кусок сыра.

Осмунд вовсе не был одержим умерщвлением плоти, это становилось понятно с первого же взгляда на фигуру настоятеля. Пускай он, подобно остальным, ходил в грубом черном балахоне и брил макушку, как предписывалось монахам, лицо у настоятеля было круглое и румяное, а ноги он грел в обувке из пушистых беличьих шкур.

Компанию Осмунду составлял казначей Хильдред. Знакомый расклад, хмыкнул про себя Олдред. Раньше это означало, что Хильдред не одобряет те или иные поступки Олдреда — прежде всего потому, что они сулили новые расходы, — и уговорил Осмунда сделать монаху душеполезное внушение. Впрочем, сейчас, пристально изучив худое лицо и впалые щеки Хильдреда, словно покрытые щетиной даже после утреннего бритья, Олдред осознал, что казначей утратил обычный самодовольный вид, который подразумевал расставленную ловушку. Как ни удивительно, казначей глядел на Олдреда едва ли не по-дружески.

Кроме них двоих, в покоях присутствовал еще один человек — весь в грязи после долгого пути по осенней английской глубинке.

— Брат Уигферт! — воскликнул Олдред. — Рад тебя видеть.

Они вместе подвизались послушниками в Гластонбери, но тогда Уигферт выглядел иначе: с годами его лицо округлилось, щетина на подбородке стала гуще, а худощавое тело заметно располнело. Уигферт частенько заглядывал в здешние края, молва уверяла даже, что он завел себе любовницу в деревеньке Тренч. По поручению архиепископа он собирал десятину в пользу аббатства в Кентербери.

— Уигферт доставил послание от Эльфрика, — пояснил настоятель Осмунд.

— Славно! — откликнулся Олдред, старательно скрывая от остальных свою настороженность.

Эльфриком звали архиепископа Кентерберийского, главу христианской церкви в южной половине Англии. Раньше он был епископом Рамсбери, расположенного недалеко от Ширинга, и Осмунд хорошо его знал.

Настоятель взял со стола лист пергамента и прочел вслух:

— «Благодарю за вести о непростых обстоятельствах, сложившихся в Дренгс-Ферри».

Именно Олдред составил это донесение, хотя подписал его, конечно, Осмунд. Олдред подробно изложил все, чему невольно стал свидетелем: в каком жутком состоянии пребывает церковь, насколько небрежно проводятся службы и в какой роскоши обитают женатые священники. Вдобавок Олдред в частном порядке уведомил Уигферта насчет Дренга, который живет во грехе с двумя женами и шлюхой-рабыней при попустительстве своего брата, настоятеля Дегберта.

Наверняка это донесение привело в ярость епископа Уинстена, когда ему стало о нем известно, ведь не кто иной, как Уинстен, посадил в Дренгс-Ферри Дегберта, который приходился ему двоюродным братом. Вот почему Осмунд решил жаловаться напрямую архиепископу Эльфрику, ибо беседовать с самим Уинстеном не имело смысла.

Осмунд продолжил читать:

— «Ты полагаешь, что разумнее всего будет избавиться от Дегберта и его клира, а вместо них населить монастырь достойными монахами».

Это тоже предложил Олдред, вспомнив, что подобное уже имело место: сам Эльфрик сотворил такое по прибытии в Кентербери, прогнав ленивых священнослужителей и призвав монахов, радеющих о вере, а не о себе. Олдред сильно рассчитывал на то, что Эльфрик одобрит схожие перемены в Дренгс-Ферри.

— «Я согласен с твоим предложением», — зачитал Осмунд.

— Отличные новости! — Олдред широко улыбнулся.

— «Новый монастырь станет подчиняться аббатству в Ширинге, а его приор будет подотчетен настоятелю Ширинга».

Что ж, Олдред добился своего: священники в Дренгс-Ферри грешили напропалую, теперь их постигнет заслуженная кара.

— «Брат Уигферт также доставит послание нашему брату во Христе Уинстену и известит оного о моем решении, ибо Дренгс-Ферри находится в ведении означенного брата».

— Хотел бы я увидеть лицо Уинстена, — мечтательно проговорил Олдред.

— Он вряд ли обрадуется, — отозвался Хильдред.

— Это точно.

— Но Эльфрик — архиепископ, Уинстену придется смириться. — Для Хильдреда иное было попросту немыслимо, ведь старшинство неоспоримо.

Олдред хмыкнул:

— Уинстен считает, что правила писаны для всех, кроме него самого.

— Верно, — признал Осмунд, — но епископ очень хорошо разбирается в церковных порядках. Мне и в голову не приходит опасаться того, что он способен затеять ссору с архиепископом из-за такой глухомани, как Дренгс-Ферри. Вот стой на кону нечто большее, он мог бы заартачиться.

Оставалось надеяться, что настоятель прав.

Олдред повернулся к Уигферту:

— Я отведу тебя к епископу. — Они спустились по лестнице и пошли через площадь, служившую центром города. — Благодарю за добрые вести! Этот ужасный священник меня изрядно разозлил.

— Уж поверь, архиепископ возмутился ничуть не меньше, когда прочитал донесение.

Они миновали собор Ширинга — характерную большую английскую церковь с маленькими окнами, расположенными высоко в толстых стенах. Поблизости стоял дом епископа Уинстена, единственная, кроме монастыря, постройка в два яруса в городе. Олдред постучал в дверь, им открыл молодой священник.

— Это брат Уигферт, он прибыл из Кентербери с письмом от архиепископа Эльфрика епископу Уинстену.

— Епископа сейчас нет, — ответил юноша, — но вы можете передать письмо мне.

Молодого человека, как припомнил Олдред, звали Итамаром. Да, дьякон Итамар, доверенный помощник Уинстена. Детское лицо, пепельно-русые волосы, тоже наверняка замешан в местных темных делишках. Олдред строго посмотрел на юношу.

— Итамар, перед тобой посланец господина твоего господина. Тебе следовало радушно его поприветствовать, пригласить в дом, накормить и напоить и осведомиться об иных пожеланиях, которые у него могут быть.

Дьякон ожег монаха взглядом, исполненным негодования, но спорить не стал, поскольку Олдред был совершенно прав.

— Прошу, входи, брат Уигферт, — сказал он, помолчав.

Уигферт не пошевелился:

— Как долго, по-твоему, епископ Уинстен будет отсутствовать?

— Он вернется через час-другой.

— Я подожду. — Уигферт повернулся к Олдреду: — Передам послание и сразу же приду. Думаю, заночую в аббатстве.

Верное решение, подумалось Олдреду. В доме епископа постороннего вполне могли подстерегать соблазны, с которыми монахам не нужно сталкиваться.

Они расстались. Олдред было направился в аббатство, но остановился. Уже давно он обещал навестить будущую жену элдормена Уилвульфа. Дама Рагна в свое время оказала ему гостеприимство в Шербуре, надлежало сделать для нее то же самое в Ширинге. Во всяком случае, он пожелает ей счастья в браке.

Монах решительным шагом двинулся мимо лавок и мастерских.

Быстро растущий город Ширинг возник как поселение, которое служило потребностям сразу трех источников власти поблизости — двора элдормена с его воинами и приближенными, собора и дома епископа со священниками и служками и аббатства с монахами и братьями-мирянами. Среди местных ремесленников встречались люди самых разных занятий: горшечники, ведерщики, мастера по изготовлению столовых ножей и прочей домашней утвари, ткачи и портные, шорники и мастера по сбруе, лесорубы и плотники, оружейники, которые ковали кольчуги, мечи и шлемы, мастера по лукам и стрелам, пастухи и доярки, пекари, пивовары и мясники, снабжавшие мясом всех остальных.

Самым прибыльным занятием, впрочем, считалась вышивка. Сразу дюжина горожанок изо дня в день вышивала узоры из цветной шерсти на светлом полотне. Обыкновенно эти узоры воспроизводили библейские истории и сцены из жизни святых, но зачастую в них прокрадывались диковинные птицы и затейливые очертания непонятно чего. Эти полотна с узорами, а иногда и светлая шерсть в конечном счете становились облачениями священников и королевскими одеждами и продавались по всей Европе.

Олдреда в городе хорошо знали, встречные с ним здоровались наперебой. Пришлось даже задержаться и коротко побеседовать с несколькими горожанами — с ткачом, который снимал дом у аббатства и задержал плату, с поставщиком вина для настоятеля Осмунда, который сетовал на прижимистость казначея Хильдреда, и с женщиной, которая просила монахов помолиться за ее больную дочь, — все знали, что молитвы целомудренных монахов более действенны, чем молитвы обычных священников.

Когда наконец Олдред добрался до крова элдормена, то выяснил, что там вовсю идет подготовка к свадьбе. Площадку перед домом заполнили телеги, груженные бочками эля и мешками муки. Слуги расставляли снаружи длинные ряды столов, ибо никто не сомневался, что гостей пожалует немало и все в большой зале не поместятся. Мясник забивал животных, предназначенных к вертелу, а с крепкого дуба неподалеку свисала воловья туша, подвешенная за задние ноги: горячая кровь из могучей шеи стекала в подставленный бочонок.

Олдред отыскал Рагну в доме, ранее принадлежавшем младшему из трех братьев-владетелей, Уигельму. Дверь была открыта. Рагну окружали трое слуг из Шербура — хорошенькая горничная Кэт, белошвейка Агнес и рыжебородый телохранитель по имени Берн. Еще в доме находился Оффа, староста Мьюдфорда. Олдред подивился на мгновение его присутствию, но тут же выбросил старосту из головы и шагнул к Рагне, которая вместе с двумя другими женщинами рассматривала шелковую обувь разных цветов. Чужестранка вскинула голову и широко улыбнулась, узнав Олдреда.

— Добро пожаловать в Англию, — сказал монах. — Я пришел посмотреть, как ты обустроилась в своем новом доме.

— Столько всего нужно сделать! — Рагна вздохнула. — Но это, конечно, приятные хлопоты.

Олдред всмотрелся в ее оживленное лицо. Да, если верить воспоминаниям, она и прежде была красавицей, но память не могла передать истинного очарования, от нее исходившего. Почему-то в памяти не отложились ни особый цвет глаз, оттенка морской волны, ни изящный изгиб высоких скул, ни пышность золотистых волос, пряди которых выглядывали из-под темного шелкового платка. В отличие от большинства мужчин, Олдред не впадал в грех любострастия при виде женской груди, но даже ему было ясно, что Рагна чрезвычайно привлекательна.

— Итак, скоро свадьба? Ты ее ждешь?

— С нетерпением! — призналась она и мило покраснела.

«Значит, все сладилось», — подумал Олдред.

— Полагаю, Уилвульф разделяет твои чувства.

— Он хочет сына. — Рагна зарумянилась пуще прежнего, и Олдред поспешил перевести разговор на другое, чтобы ее не смущать.

— Наверное, Уигельм был недоволен, когда его выгнали из этого дома.

— Где ему тягаться с невестой элдормена! — Рагна усмехнулась. — Кроме того, у него имеется семейный дом в Куме, его жена там живет, так что еще один явно был лишним.

Олдред огляделся. Дом неплохой, деревянный, но далеко не такой удобный, каким мог бы быть. Деревянные дома требовали полной починки приблизительно через двадцать лет после постройки — и полностью разваливались через пятьдесят. Монах приметил кривую ставню на окне, скамью со сломанной ножкой и прореху в крыше.

— Не помешало бы позвать плотника.

Рагна вздохнула:

— Все заняты изготовлением скамей и столов для свадьбы. А главный плотник Дуннере обычно пьян.

Олдред нахмурился:

— Неужто элдормен не может навести порядок? Почему ты не избавишься от этого Дуннере?

— Он племянник Гиты. Но я пометила себе починить дом как можно скорее.

— Помнится, в Дренгс-Ферри был паренек, вроде бы рукастый. Эдгар, кажется.

— Я его помню, да. Но вправе ли я просить его взяться за мой дом?

— Тебе не нужно просить, достаточно приказать. Эдгар подвластен Дренгу, двоюродному брату Уилвульфа. Просто вели Дренгу прислать тебе этого паренька.

Она улыбнулась:

— Я до сих пор до конца не освоилась, не узнала, что мне положено. Спасибо за совет, я его принимаю.

Олдреду не давала покоя какая-то смутная мысль. Как будто Рагна сказала что-то важное, а он пропустил ее слова мимо ушей. И теперь никак не мог вспомнить.

— Как тебе родичи Уилвульфа?

— Я разговаривала с Гитой, она согласилась признать меня хозяйкой здесь. Но мне предстоит многому научиться, надеюсь, она поможет.

— Уверен, госпожа, ты завоюешь всеобщую любовь. Я видел, как ты обходишься с людьми.

— Хочется верить, что ты прав.

Чувствовалось, что Рагна — девушка сильная, однако Олдред сомневался, что она понимает, в каком окружении оказалась.

— Вообще-то редкий случай, чтобы два брата отправляли власть в одном месте, как епископ и элдормен, — сказал монах. — Чересчур много полномочий у одного семейства.

— Но это же разумно! Уилфу нужен епископ, которому он может доверять.

Олдред хмыкнул:

— Я бы не спешил утверждать, что он целиком доверяет Уинстену.

Рагна удивленно приподняла бровь.

Надо быть крайне осторожным в словах, сказал себе Олдред. Для него-то Уилвульф и прочие члены этой семьи были как дикие кошки в клетке, вечно готовые накинуться друг на друга и сохранявшие подобие мира только из личных корыстных интересов; но вряд ли стоит откровенно говорить об этом Рагне — к чему заранее расстраивать девушку? Нет, ее нужно предупредить, а не напугать.

— Пожалуй, правильно будет сказать, что он привык ждать от братьев подвоха.

— Ваш король, похоже, покровительствует семье Уилфа, недаром он наделил их такой властью.

— Раньше точно покровительствовал.

— Что ты имеешь в виду?

Она не знает, понял Олдред.

— Ну, король Этельред вообще-то разгневался на Уилвульфа из-за соглашения, которое тот заключил с твоим отцом. Он не испросил королевского разрешения.

— Он же заверял нас, что король даст согласие!

— Этого не случилось.

— Выходит, мой отец не зря беспокоился… Уилфа наказали?

— Король назначил ему виру, но он не захотел платить. Думает, что Этельред ведет себя неразумно, оправдывая свое прозвище.

— И чем это грозит?

— В ближайшем будущем — ничем. Когда знатный человек отказывается исполнять королевское повеление, король мало что может сделать прямо сразу. А что будет потом, кто знает?

— А может кто-нибудь бросить вызов такой могущественной семье? Или Уилф с братьями заняли все доступные должности?

Вот это правильный вопрос, и то обстоятельство, что Рагна его задала, немало возвысило девушку в глазах Олдреда. Похоже, она внимательно слушала отца, а кое до чего, быть может, дошла позже собственным умом.

— Такой человек есть. Это шериф Ден.

— Шериф? В Нормандии их нет.

— Староста шира, или графства, судит от имени короля в той или иной местности. Уилвульф хотел назначить шерифом Уигельма, но король Этельред отказался и поставил своего человека. Нашего правителя кличут Этельредом Неразумным, но это вовсе не значит, что он глуп.

— Шериф важнее элдормена?

— В последнее время с ними стали считаться.

— Почему?

— Все дело в викингах. Дважды за последние шесть лет Этельред откупался от викингов, спасая Англию от вторжения, но обошлось это очень дорого. Шесть лет назад он заплатил десять тысяч фунтов, а три года назад — шестнадцать тысяч.

— Вести об этом дошли даже до Нормандии. Мой отец сказал, что это как кормить волка в надежде, что он тебя не сожрет.

— На острове многие говорят то же самое.

— А при чем тут шерифы?

— Они собирали деньги на выплаты. Следовательно, их наделили мерами принуждения. У шерифа теперь собственное воинство, малочисленное, но хорошо вооруженное и обеспеченное.

— Потому-то он в силах противостоять Уилфу.

— Верно.

— А разве полномочия шерифа и элдормена не пересекаются?

— Еще как! Элдормену положено блюсти справедливость, а шериф обязан разбираться с преступлениями против короны, в том числе с неуплатой податей. Понятно, что нередко их интересы сталкиваются.

— Какие занятные порядки!

Она похожа на музыканта, притронувшегося пальцами к струнам лиры, подумалось Олдреду: словно приноравливается к инструменту, прежде чем начать играть. Рагна явно намерена утвердиться здесь и способна в этом своем стремлении принести много пользы. С другой стороны, она может сложить голову… Знай Олдред, как ей помочь, он бы это сделал.