Далее последовал рассказ о том, как хохол невольно воспользовался хитрым способом Амбала, чтобы остаться в спокойной Польше. Но если Амбал искусно прикидывался туповатым, то Пилипчук тупицей был от рождения, зато брал голосом, нахрапом инициативой.
- Да ещё как брал, гнида, - возмущался старый кореш. - Я курсантов тоже гонял на территорию и строевую, но давал вечером пол часика отдохнуть, а этот действовал по принципу: чем бы курсант не занимался, лишь бы зашивался. Короче, чувствую метит, гад, на моё тёплое место старшины курса. Пошёл к Марвецу, так и так, говорю: - двум револьверам в одной кобуре завсегда тесно, я же вас устраиваю на этой должности, а он в ответ: - мы в курсе вашего противостояния и уже приняли решение.
В итоге Пилипчук стал старшиной курса, а чтобы Амбал не остался в обиде командование Варшавской школы присвоило ему чин фельдфебеля и отправило в Москву.
Сидя за столом, во время вечерней попойки корешь сообщил ещё одну новость:
- Вообще-то меня прислали сюда непростым связным, меня прислали старшим твоей команды.
Мишка замер с вилкой в руке и вдруг со звоном бросил её на стол:
- Не понял. Это в чем же я провинился?
-Не пыли! - остудил его Амбал. - Марвец наоборот - доволен твоей работой. Даст небольшую передышку, а после сосватает новое задание. Усёк?
Это меняло дело, Протасов давно мечтал о нормальном отдыхе, не в этой, провонявшей табаком и алкоголем квартире, не в этом городе, где в любой день его могли арестовать и поставить к стенке и не в этой полуразрушенной стране, где шла тяжёлая, затяжная война. К тому же, у майора Марвеца оставалась его спичечница. И Михаил изначально планировал вернуться за ней в разведшколу, он плеснул в стаканы водки, подцепил вилкой кусок рыбы из консервной банки и сказал:
- Ну тогда давай выпьем - за твоё повышение и за мою лёгкую дорогу до Польши.
Глава пятнадцатая
Москва; июль 1945 года
Для заполнения журнала Анна Протасова пользовалась перьевой ручкой, писала она старательно и весьма красивым почерком. Прописывая такие буквы как: «и», «а», «н», «д», «ц», «ш», перо хорошо проминало бумагу и оставляло заметные бороздки на следующем листе. С другими буквами было сложнее: «а», «о», «в», «е», «з» и прочие, имеющие округлые формы, прописывались Анной без нажима и с ними пришлось повозиться.
К моменту открытия лаборатории Старцев с Васильковым разобрались с двумя фамилиями - Протасов и Хакимов. По остальным имелось много неясностей, пришлось ждать, когда откроется лаборатория на первом этаже управления.
В девять утра, один из специалистов лаборатории вернул Старцеву журнал с результатами расшифровки отпечатков. Результаты представляли собой отдельный лист бумаги, являвшийся, по сути, точной копией, вырванного из журнала, листа. Работа была выполнена филигранно, оценив её, сыщики искренне поблагодарили молодого лаборанта, а когда тот ушел, склонились над столом.
- Протасов Михаил, двадцать третьего года рождения, - прочитал Васильков. – Ну этого мы сразу вычислили.
За именем и фамилией, каждого пациента, следовало краткое описание жалоб, результатов осмотра, диагноз, а также назначенное лечение.
- Зайцев! - обрадовался Иван. - Следующий Дробыш.
- Величко и Винокуров, - вторил ему Александр.
Наслаждаясь кульминацией радостного момента Иван произнёс последнюю фамилию, растягивая каждый слог:
- Зи-но-вьев!
Это были фамилии пятерых недавно убитых в Москве мужчин. Таким образом подтвердилось, что Протасов выжил в декабре 1941 при штурме городка Одоев и, либо был взят немцами в плен, либо перешёл к ним сам.
Поднявшись на второй этаж управления Старцев с Васильковым дождались, когда освободится комиссар Урусов и, зайдя к нему в кабинет, рассказали о ходе оперативного расследования нашумевших убийств. Основной причиной, приведшей сыщиков на доклад к высокому начальству, стал приказ, изданный наркомом внутренних дел в начале войны. Приказ касался деятельности оперативно-розыскных групп, следственных отделов и органов дознания. Он гласил, что «при выявлении фактов сотрудничества любых лиц: подозреваемых, потерпевших, свидетелей с немецкими разведслужбами, сотрудники обязаны немедленно сообщить об этом органам контрразведки».
- Хорошая работа, товарищи! - похвалил Урусов и сразу оговорился. – Но, ликовать рано. И тем более, рано говорить о передаче этого дела в контрразведку.
Старцев напомнил:
- Протасов, товарищ комиссар, с декабря 1941 года, официально числится погибшим, а в конце 1943 каким-то образом оказался в Москве. У нас есть все основания подозревать, что он побывал у немцев…
- Прошёл у них подготовку и с группой таких же отщепенцев был заброшен в наш тыл, - продолжил мысль комиссар.
- Примерно так.
- Добротная версия. А вдруг он заурядный дезертир? Шмыгнул во время неудачной атаки в лесок или в воронку, дождался ночи, бросил винтовку и драпанул тыл. Допускаете такое развитие событий?
- Вполне! - согласились сыщики.
- Потом добрался окольными путями до родной Москвы, влился в такую же гоп-компанию дезертиров и уголовников. Он же состоял до войны в банде, верно?
- Так точно!
- Ну вот и другая версия, тоже между прочим, рабочая. Возможно есть и третья.
Старцев с Васильковым с немым вопросом уставились на комиссара.
- Поясняю, - сказал тот. - Документы убитого в 1941 Протасова попали к нечистому на руку бойцу, нашему бойцу. Вернувшись с войны, он влился в банду и начал куролесить. А заболев с дружками гриппом, подался в больницу, где прикрылся фамилией Протасова…
- Но сестра Протасова, наверняка, сообщила бы об этом в милицию, - возразил Васильков.
- Сообщила бы, да видать не успела.
Крыть было нечем - опытный Урусов сходу накидал пару, вполне жизнеспособных версий. Сыщики молчали.
- А вы собрались в контрразведку. Рано товарищи, рано, - по отечески улыбнулся Урусов. - Для передачи дела контрразведке нужны чёткие доказательства причастности хотя бы одного из этой группы к шпионажу в пользу Германии. Пока таких доказательств нет работайте по другим направлениям - ищете убийцу, выясняйте причины убийств. И ещё… - он надел очки и вторично взял в руки принесённый сыщиками листок, пробежав его цепким взглядом, положил на стол и ткнул пальцем в последнюю фамилию. - Настоятельно советую заняться Хакимовым. Из всей мутной истории пока очевидно одно – кто-то избавляется от этих персонажей - пятерых уже устранили, а последний, по фамилии Хакимов, насколько я помню, в наших сводках пока не мелькал.
Глава шестнадцатая
Польша; август 1944 года
В августе 1944 года советские войска полностью захватили восточный берег Вислы. Немецкие войска терпели поражение и отступали. Проиграл свою войну и знаменитый Абвер. После нескольких громких провалов разведывательных операций его вывели из состава Верховного командования Вермахта и починили главному управлению имперской безопасности, лишив тем самым автономного статуса.
На лесистом, западном берегу Вислы немцы спешно эвакуировали полевой штаб пехотной дивизии. Соединению предписывалось отойти на заранее подготовленную позицию и закрепиться на ней. При дивизии состояло фронтовое подразделение Абвера, занимающиеся переброской агентов через линию фронта и их встречей. Секретная документация подразделения, а таковой набирался целый несгораемый металлический ящик, находилась при штабе дивизии. Вывести её имели право только представители штаба Валли или руководство, ближайшей разведывательной школы.
По узкой лесной грунтовке, часто останавливаясь и пропуская встречные автомобили, ехал тёмно-серый Опель. За рулём сидел капитан Александр Эфлинг, справа от него ехал Протасов, одетый в новенький офицерский мундир с лейтенантскими погонами. Добравшись до поляны, где раньше располагался штаб дивизии, Опель остановился рядом с небольшим грузовиком, в кузов которого солдаты загружали оборудование и остатки имущества, генераторы, свёрнутые палатки, маскировочную сеть, мотки верёвок, ящики.
Выбравшись из машины Эфлинг подошёл к руководившему эвакуацией майору и представился:
- Капитан Эфлинг, заместитель начальника Варшавской разведшколы, прибыл для вывоза секретные документации.
- Документы, - буркнул усталый майор и промокнул платком вспотевшую шею.
Александр подал посстановление сотрудника Абвера. Рассматривая его, штабной офицер поинтересовался:
- Лейтенант с вами?
- Так точно! Мне сказали, что ящик довольно тяжёлый.
- Тяжёлый. Вон он стоит, последний остался. Мы со своим имуществом закончили, забирайте.
Офицеры направились к стоящему в сторонке ящику
- Он? - справился Мишка.
- Да, это наш.
Эфлинг присел возле ящика и провёл ладонью по крышке, на которой белой краской была нанесена маркировка ИОН. Сорвав свинцовую пломбу Александр достал из кармана ключ и дважды провернул его в замке, откинув крышку проверил лежавшее внутри документы.
- Всё в порядке, - сказал он. - Предлагаю выкурить по сигарете и приступить к погрузке.
Эфлинг достал из кармана кителя пачку сигарет, Протасов бронзовую спичечницу. Закурили, посматривая вокруг на густой лиственный лес – величавый, таинственный кажущийся вечным.
Укатят со своими штабными палатками немцы, придут русские, уйдут они - вернутся поляки, а лес так и будет стоять, шелестя зеленой листвой, поскрипывая кряжистыми стволами.
- Сюда бы мирное время с ружьишком и собачкой, - вздохнул Александр. - Надоело до чертиков эта война.
- Капитан! - послышался голос майора.
Эфллинг обернулся:
- Слушаю вас.
- Мы закончили и уезжаем и вам советую поторопиться, русские уже рядом.
- Благодарю вас, майор. Через пять минут нас тут не будет.
Хлопнули дверцы, выпустив клуб дыма, грузовик заурчал мотором и медленно укатился с поляны. Александр бросил окурок в траву, присев на колено он закрыл крышку ящика и начал шерудить ключом в замке, а через секунду охнул и уткнулся лицом в траву.
Вытирая о его мундир лезвие ножа Мишка усмехнулся: «Умирать не больно, больно выживать. Да, Александр?». Он ударил его ножом коротко, почти без замаха и точно в шею, ровно как учили в Варшавской разведшколе.
***
Вначале 1944 года, когда Мишка удачно пересек линию фронта и вернулся в Польшу, Великая Германия потеряла последние шансы на победу во Второй Мировой войне. Силы её таяли с каждым днём, а Советский Союз напротив - наращивал давление по всем фронтам. Марвец тепло встретил Протасова в школе, когда руководитель Московской разведгруппы отмылся после долгой и трудной дороги, оделся в свою форму с погонами оберельдфебеля и пришёл на доклад, тот даже встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и долго тряс Мишке руку.
- Поздравляю, вы проделали отличную работу, - приговаривал он. – Поздравляю.
Мишка про себя усмехался: «Видать совсем плохи ваши дела, если моё безделье в Москве считается отличной работой».
Майор лично вручил ему медаль за взорванные железнодорожные пути и уничтоженый поезд с горючим. Также сообщил, что Мишка отправляется на отдых в Варшаву, а после возвращения его ожидает приятный сюрприз.
Ответив на множество вопросов и написав кучу отчётов, о проделанной в Москве работе, Протасов впервые поехал в Варшаву, где его ждал оплаченный номер в небольшой гостинице. Несмотря на значительные разрушения, город ему понравился колоритом, красивыми зданиями, старой брусчаткой на улицах. А вот жители нет – запуганные, во всём готовые услужить оккупационной власти, но вместе с тем затаенной ненавистью во взглядах.
Он провёл в Варшаве целую - неделю гулял по центру, по многочисленным паркам и набережной Вислы, зашёл в единственный действующие кинотеатр и почти каждый вечер ужинал в ближайшем к гостинице кафе. А однажды решил прокатиться на необычном Варшавском трамвае и едва удержался, чтоб не подрезать, у стоявшей рядом женщины, сумочку. «Нет, - сказал он себе прощаясь с Варшавой, - в Москве получше будет. Она без краёв, суетная и бестолковая. Воровать там сподручнее, да и погода здесь не кисель, не ряженка».
Возвратившегося в разведшколу Мишку на ближайшем общем построении вывели из строя и Марвец зачитал приказ о присвоении ему первого офицерского звания – лейтенант. Новоявленный офицер выказывал довольство, источал радость, но внутри оставался невозмутим. Ему, в отличие от Амбала, всякого рода побрякушки и регалии были безразличны, равно как и регулярные поездки в Берлин, куда с марта месяца вывозилась вся секретная документация Варшавской разведшколы.
Содержимое несгораемого ящика с маркировкой ИОН было последним из огромного перечня документов, подлежащего срочной эвакуации. Забрав его из штаба пехотной дивизии Эфлинг с Протасовым имели приказ на всех парах мчаться в Берлин и там же остаться, ибо Варшавская школа, из-за наступления советских войск, перебрасывалось с места на место и в данный момент находилась южнее Берлина, в городке Цвиккау.
По сути этот приказ и стал приговором несчастным Александру. Мишке он ничего плохого не сделал, напротив поддерживал, протежировал, помогал, но ехать в Берлин и оставаться в гибнущей Германии новоиспечённый лейтенант не желал. С Рейхом ему было не по пути, план побега Мишка готовил весь последний месяц и вот сегодня настал наконец удобный момент. Расправившись с Эфлингом, Мишка забрал его оружие, пачку сигарет, рейс марки, сжег секретные документы - вдруг в них есть что-то и про него, уселся в тёмно-серый Опель и поехал прочь стой поляны.
***
Через четверть часа ему захотелось покурить и он обнаружил пропажу своей спичечницы. Остановив машину, он обшарил карманы, осмотрел пол кабины, зеркальце в бронзовой оправе, лежало на месте, а спичечницу он где-то выронил. Протасов не мог смириться с потерей, потому что уплывала возможность собрать отцовский талисман ,и, тогда спрятав машину в кустах, он отправился к поляне пешком. Он легко нашёл её, идя лесочком вдоль не широкой грунтовой дороге.
Врождённая осторожность спасла - ещё издали, между древесных стволов, Мишка заметил снующие на поляне фигуры. Достав из кобуры пистолет и немного приблизившись он догадался - советская фронтовая разведка, кому ещё понадобится с такой тщательностью обследовать, оставленную немецким штабом, поляну. Затаившись под кустом, на приличном расстоянии, он принялся наблюдать. В какой-то момент сердце пустилось вскачь, а сквозь сжатые зубы вырвалось непристойное ругательство - в руках одного из разведчиков блеснуло в солнечных лучах его бронзовая спичечница.
Чтобы вернуть свою часть талисмана ему пришлось здорово попотеть, битых два часа призвав максимальную осторожность, он следовал за группой советских разведчиков, те, видать, шли не первые сутки. Выбившись из сил устроили привал в густой чаще, поснимали сапоги, ремни, гимнастёрки, напились воды, пообедали и разлеглись на мягкой травке. Всё бы ничего, да опасливый командир, тот что сунул найденную спичечницу в брезентовый вещмешок, выставил два дозора - пришлось рисковать.
Мишка скинул китель и светлую рубаху, оставшись в тёмной майке, сунул пистолет Эфлинга в карман офицерского галифе, свой взял в правую руку и пополз.
Дважды он едва не выдал себя: первый раз задел коленкой чью-то ногу - боец завозился, обратился по имени к лежащему рядом товарищу, перевернулся на другой бок и снова затих, второй раз, когда утянул в сторону вещмешок командира – какие-то предметы в вещмешке стукались друг о друга и Протасову снова пришлось вжиматься в траву.
Распутав лямки и верёвку он сунул внутрь мешка руку, аккуратно ощупал лежавшие там вещи и, к своему счастью, среди прочего барахла нашёл спичечницу.
Обратно, с бивака советских разведчиков, он выбирался по кратчайшему пути, держа в уме местоположения сидевших в дозоре бойцов. Выбрался, нашёл свой китель, оделся и быстрым шагом отправился искать тёмно-серый Опель.
Протасов мечтал вернуться в Москву и других вариантов не рассматривал, не в Берлин, не в Варшаву, не в столицу любого другого государства перебираться страсть как не хотелось. В Москве всё было знакомо, там обитала его команда, из которой при удачном раскладе, он слепит спаянную банду, там есть где жить, там понятно как добывать средства для вольготной жизни, а здесь - в Европе, здесь он всего лишь лейтенант разгромленного Абвера, не знающий местных традиций и уклада, с трудом изъясняющейся на немецком языке и совсем не владеющий Польским. Он отработанный материал, он выполнил свою миссию и в лучшем случае сгодится бонзам Рейха в качестве пушечного мяса. «Нет уж господа, теперь уж каждый сам за себя, каждый печётся о своей шкуре самостоятельно», -приговаривал он, мчась на тёмно-сером опеле на Юг от польской столицы. В той стороне, рядом с небольшим городком Ожарув, способные части вермахта пока ещё удерживали свои позиции, а в самом Ожаруве ещё функционировало фронтовое подразделение Абвера, в любой момент готовые перебросить через линию фронта разведчиков или диверсантов.
Комплекты немецких и советских документов у Мишки имелись, было и оружие с боеприпасами. До появления близ линии фронта следовало разжиться гражданской одеждой, обувью и запасом продуктов дней на пять – семь. Для этого в его карманах лежала приличная сумма рейхсмарок, а для покупки провизии на территории СССР он вёз с собой пачку настоящих советских денег. Разъезжая в прифронтовой зоне Протасову приходилось часто останавливаться по требованию военной инспекции, комендантских патрулей и нарядов дорожных блокпостов. После проверки документов и специального пропуска дежурные унтерофицеры отдавали честь, а шлагбаум неизменно взлетал вверх.
По пути во Ожарув Мишка завернул большой город Островец, где нашёл центральный рынок. Пройдясь по его рядам, он выбрал по своей ноге пару, слегка поношенных ботинок, и не броскую одежду --две льняные рубахи, широкие брюки, пиджак и кепку, не забыл прикупить старый вещмешок и нижнее белье, так как на нём были трусы и майка со штампами немецкой мануфактуры. В продуктовых рядах он разжился консервами, салом, колбасой, сухарями, хлебом, яблоками и литровой бутылью молока.
Вернувшись к машине, Протасов сложил все съестные припасы в мешок, долил из канистры в бак бензина и поехал дальше. До городка Ожарув оставалось двадцать пять километров.
- Я готов перебросить вас ближайшей ночью, но мне никто вас не сообщал, - удивлённо пожал плечами командир подразделения, когда Мишка обрисовал ему задачу.
Местной командой Абвера командовал моложавы лейтенант - на полевой форме ни одной награды, ни одного знака отличия, ни одной нашивки. «Новичок», - отметил про себя Мишка.
- И что вы предлагаете - отменить или задержать мою переброску? - напирал он. -Вы ставите под угрозу операцию ради которой меня готовили два месяца.
- Извините, мне необходимо связаться с начальством.
- Звоните лейтенант, только сделайте это побыстрее - уже темнеет.
За спиной Протасова ярким заревом полыхал закат, а на востоке, откуда доносилось далёкая канода, небо и в самом деле угасало. Лейтенант исчез в сельском доме, над крышей которого покачивалось антенна радиостанции, чуть поодаль, возле мотоцикла с коляской, возились два унтера - один копался в моторе, другой чистил установленный на коляске пулемет.
Мишка курил возле крыльца и размышлял над возникшей проблемой. В лишившемся былого статуса Абвере царил хаос, легендарного Вильгельма Канариса давно сняли с должности. Сменивший его Георг Хансон находился в должности всего пять месяцев, а потом был арестован. Нынешний руководитель - Вальтер Шелленберг больше интересовался политической разведкой, разведшколы перебрасывали в тыл и расформировывали, людей переводили в другие структуры. И вот въедливый моложавый лейтенант мог испортить всё дело. Если ему удастся выйти на связь с Марвецом или с кем-то из его окружения, то моментально выяснится, что никакой переброски через линию фронта, на участке данного подразделения, незапланированно.
За деревянной дверью сельского дома послышались шаги, Протасов выбросил окурок и поспешно сунул руку в карман галифе, где лежал небольшой Вальтер ПП убитого Эфлинга. Поднимать шум не пришлось.
- Связь стала отвратительной, - проворчал вышедший на крыльцо лейтенант. - Наверное это из за близости фронта, забивают помехами, до наших можно докричаться только рано утром.
Мишка молча смотрел на него, ожидая решения, тот медлил, не хотел брать на себя ответственность. Выручил один из унтеров возившихся у мотоцикла.
- Лейтенант, я помню этого агента, - сказал он, вытирая ветошью промасленные руки. - В январе встречали его с стой стороны северо-восточнее Варшавы.
В тот же миг сработало и Мишкина память.
- Ты Гюнтер!? - воскликнул он. - Ну точно, Гюнтер.
Тот заулыбался:
- Он самый.
Эта сценка всё разом поменяла - лейтенант оттаял и, глянув на часы, предложил:
- Переодевайтесь, через полчаса мы накормим вас ужином и в десять вечера проводим по одному из оставшихся коридоров.
Глава семнадцатая
Москва; июль 1945 года
- …Первая версия выглядит более правдоподобно, - зевнул Егоров.
- А вот вторая… - Старцев разлил остатки водки по кружкам, пустую бутылку завернул в газету и положил на соседний стол. – Согласен, вторая версия чересчур - ни разу на фронте не слыхивал, чтоб кто-то прикарманивал документы, убитых бойцов.
Васильков возразил:
- Ты, Ваня, не забывай из какого контингента формировали эту отдельную роту. Мы-то с тобой воевали в окружении нормальных людей, а Протасов, сам понимаешь…
Изредка, когда усталость и напряжение доходили до предела Иван Харитонович дожидался вечера, отправлял молодёжь по домам, а ядру группы из опытных и возрастных сыщиков предлагал ослабить нервы. Егоров, Бойко, Васильков и он сам усаживались за стол, доставали бутылку водки, нехитрую закуску, папиросы и, понемногу выпивая, продолжали работу.
Вот и сегодня организовали ужин, чтоб отвлечься, проветрить мозги, а через несколько минут снова заговорили о деле.
- А мне обе версии не по нраву, - признался вечный скептик Олесь. - Зиновьев перед смертью назвал убийцу – Амбал, то бишь Сермягин. Приметы по описанию свидетелей совпадают. Откуда взялся этот Протасов?
Васильков, изучавший материалы уголовного дела о нападении на инкассатора напомнил:
- Протасов тоже невысокий ростом - ниже ста семидесяти.
- Что без толку вспоминать Амбала, если его след простыл, - пахнул водку Старцев, похрустывая свежим огурцом добавил. - Не от хорошей жизни мы взялись распутывать этот клубок с Протасова. Нет у других концов, понимаешь!
Остальные последовали примеру Ивана и допили содержимое кружек. Егоров переместился к открытому окну, достал из коробки папиросу, чиркнул спичкой:
- Да, версий многовато. И Протасов мог закосить под старого дружка Амбала, и сам Амбал мог объявится в Москве после долгих гастролей по стране, - задумчиво изрек он. - Одно скажу - комиссар тысячу раз прав, советую поискать последнего из списка. Если Хакимов в жив и обитает в Москве, то следовало бы его осторожно прощупать. Кто? Откуда? Чем занимался и занимается, а после ловить убийцу на живца.
С этим выводом согласились все. Кем были люди, из полученного сегодня списка? Кто и за что их убивал, сыщики пока не знали. Они лишь предполагали. И наиболее стройное предположение, опять таки, вытекало из версий Василькова.
Ужиная, он предложил её подкорректированный вариант - по его мнению Протасов не погиб в декабре 1941 года, а перебежал после неудачной атаки к немцам. Некоторое время спустя, его, в составе разведывательной или диверсионной группы, перебросили через линию фронта для работы в Москве. В конце 1943 года Михаил Протасов внезапно столкнулся с непредвиденной проблемой - с повальной эпидемией гриппа. Вероятно несколько человек из его группы умерли и он решился на отчаянный шаг - привёл оставшихся шестерых в больницу к родной сестре, Анне.
- Зачем он это сделал? Ведь можно было обратиться в любую другую поликлинику или больницу, и не встречаться сестрой, которая считала его погибшим.
- Видимо, основной причиной стало зеркальце в бронзовой оправе. После того, как Анна оказала больным медицинскую помощь Михаил расправился с ней по дороге домой и завладел её частью талисмана.
По окончанию войны, группа Протасова прекратила подрывную деятельность, бывшие агенты залегли на дно, поменяли место жительства, устроились на работу, приняли вид мирных москвичей. И вот тут произошло нечто серьёзное, возможно Протасов получил какой-то приказ из-за кордона, ведь расформирование Абвера в 1944, как и полное поражение в войне, вовсе не означали ликвидацию разветвлённые разведывательной сети. Не выявленные советской контрразведкой агенты, которых оставалось несметное множество, затаились, замаскировались. Кто-то из них больше не хотел работать против победившего СССР, а кто-то напротив - горел желанием продолжить опасную игру. Протасов, возможно, испугался за свою шкуру и решил замести следы, уничтожив свидетелей своего сотрудничество с немецкими разведслужбами.
Всё это предстояло выяснить, а пока, покончив с ужином, сыщики собирались разойтись по домам. Бойко прихватил свёрток с мусором, Егоров сунул подмышку завёрнутую в газету пустую бутылку, все направились к двери и вдруг на столе Старцева зазвонил телефонный аппарат.
- Майор Старцев, - поднял он трубку, лицо его удивленно вытянулась. - Добрый вечер, Лидия Николаевн. Нет, нет не занят… слушаю вас.
***
Отдых пришлось отложить на неопределённое время. Взяв служебную машину, все четверо понеслись по вечерней Москве в Хомутовский тупик к вдове инженера Протасова.
Голос у неё был не испуганный, а какой-то потерянный, обиженный, дескать, как же так можно - забирать последние у нищих. Передавал по дороге подробности телефонного разговора Старцев.
- А что ещё украли помимо муки и хлеба? - спросил Егоров.
- Выгребли все остатки продуктов. Ей хранить-то их было негде – лежали, завёрнутые в газету на столе и на подоконнике. Сволочи!
От Петровки до Хомутовского, по пустынным улицам ночной Москвы, доехали быстро, отыскали барак, ближе других домов стоящий к железной дороге, светя фонариками под ноги, поднялись в коммунальную квартиру.
Женщина была очень расстроена, едва сдерживала слёзы.
- По врачам сегодня ходила в районную поликлинику, просидела там в очередях, - рассказывала она, ведя сыщиков в свою маленькую комнату. - Устала очень, сил совсем не было. Кое-как дошла до дома, прилегла, вечером решила приготовить ужин, а продуктов то и нет. Тут и заметила, что некоторые вещи не на своих местах.
Сыщики вошли в комнату.
- Я не трогала вещи, которые лежат не на своих местах, - продолжала Лидия Николаевна. - Вот столовый ножик, почему то на подоконнике, шерстяная кофта - она очень старая, я в ней только дома хожу - висит на кроватной каретке, я её всегда вешаю на плечики, а плечики на гвоздик.
После беглого осмотра комнаты, окна, двери и старенького дверного замка, стало ясно, что в отсутствие хозяйки здесь кто-то побывал. Дверное полотно не пострадало, значит замок открыли дубликатом ключа или отмычкой.
- Соседей хорошо знаете? - поинтересовался Егоров.
- Да, кивнула женщина. - Все порядочные люди, семейные, работают. Пьющих и гулящих нет.
Постукивая тростью по деревянному полу, Старцев прошёлся по комнате:
- Продукты утащили все подчистую? - спросил он.
Вдова без сил опустилась на тахту, на которой когда-то спала её дочь.
- Все, - еле слышно ответила она.
- И много у вас их было?
- Откуда же быть-то многому? В начале месяца отоварила карточки, кое-что уже подъела, остальное лежало на столе и на подоконник.
- Лидия Николаевна, кроме продуктов, что-нибудь ещё пропало? - вмешался Васильков, аккуратно упаковывая в свой чистый платок столовый нож, чтобы отвезти его в лабораторию для снятия отпечатков. – Деньги, фотографии, кухонную утварь, одежу, вещи оставшиеся от дочери, сына?
- Да я всё не проверяла, как поняла, что в комнате кто-то побывал, так сразу Ивану Харитоновичу позвонила. Денег у меня нет, фотоальбом не тронули. И ещё, мне кажется, что мои вещи воришек не интересовали.
- А не могли бы проверить - на месте ли ваша бронзовая заколка?
Она поднялась, нашла прямоугольную жестяную баночку из под чая, открыла её и в ужасе прошептала:
- Её тоже нет! Украли!
Когда сыщики, попрощавшись со вдовой, шли коридором коммуналки Васильков вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу:
- Чёрт, столовый ножик позабыл на подоконнике, я сейчас.
Развернувшись он поспешил обратно, и нагнал товарищей уже на улице, возле машины.
Обратно ехали молча, в тягостных раздумьях. Всем четверым было понятно, что под видом банального грабежа кто-то влез в комнатушку, чтобы завладеть составной частью бронзового талисмана. И скорее всего это был сын Лидии Николаевны – Михаил.
Да, пока действовала карточная система распределения, продукты питания оставались в большой цене, их тоже безбожно крали, более того, в городах действовали криминальные группировки, специализирующиеся на воровстве продовольствия. Они воровали его на всех этапах - во время производства, при транспортировке по железной дороге, с баз и складов, из магазинов и квартир граждан.
Однако в конкретном случае с Лидией Николаевной Протасовой становилось ясно, что главной целью взлома двери её комнаты были всё таки не продукты, ни один воришка не позарился бы на потускневшую от времени женскую заколку, красная цена которой, в базарный день, не больше мятой трёшницы.
Первым служебный автомобиль забросил домой Егорова, следующем стал Бойко. Покуда ехали к дому Василькова выкурили по папиросе, потом Иван, подставляя лицо врывавшемуся в кабину ветерку, вдруг спросил:
- Сколько отдал вдове, Саня?
- Чего отдал? прикинулся тот, будто не понимает вопрос.
- Будет тебе ей богу! Я и сам хотел вернуться, да ты опередил. Сколько?
Помявшись тот признался:
- Сотню, карточки она отоварила, значит пойдёт в коммерческий или на рынок, а там цены будь здоров. На сотни хоть молока хлеба и крупы какой купит.
Порывшись в кармане, Старцев сунул руку товарищу купюру:
- Считай, что скинулись по полтиннику.
Глава восемнадцатая
Москва; 1944 - 1945 годы
Удачно перейдя линию фронта в районе городка Ажарув, Мишка оказался захваченный Советами в восточной Польше. Здесь, вблизи действующего фронта, да ещё в чужой стране, следовало быть предельно осторожным. У него имелись заготовленные легенды на случай задержания, но все они обретали смысл на территории СССР. Объяснить же свое пребывание в Польше он не сумел бы при всём желании.
От восточного берега Вислы Мишка шёл густыми лесами растянувшимися на сто восемьдесят километров - до самого Львова. Недалеко от этого города он впервые вышел к людям и в небольшой деревеньке пополнил съестные припасы, расплатившись советскими рублями. И сразу взял курс на северо – восток.
В местечке Стоянов, Протасову подфартило - запрыгнув в медленно катившийся порожний товарняк, он за ночь проехал несколько сотен вёрст и оказался в Ровно. Потом снова топал пешком, избегая населённых пунктов и автомобильных дорог. Наконец добрался до Чернигова. Здесь, по одной из своих легенд, он трудился с конца 1943 года на восстановлении клинкерного завода, поэтому легализовавшись в этом городе, он смело появился на железнодорожном вокзале и купил билет на ближайший поезд, следовавший в Северо - Западном направлении.
Добравшись до Москвы, Мишка побродил по ней пешком, и, убедившись в отсутствии слежки, отправился на одну из конспиративных квартир, где должны были проживать Амбал с радистом Зайцевым.
***
Дверь открыл радист, узнав Протасова он расплылся в пьяной улыбке и кинулся его обнимать, при этом не мог внятно произнести ни слова. Пришлось в спешке заталкивать его в квартиру и приводить в чувство над кухонной раковиной, под струёй холодной воды.
Квартира была в ужасающем состоянии - на полу валялся мусор, окурки, пустые бутылки, воздух был пропитан жуткой смесью из табачного дыма, мочи и испорченных продуктов, постельное бельё на диване и двух кроватях не менялась несколько месяцев. Мишка рассчитывал помыться с дороги и плотно перекусить, но ванная тоже была завалена мусором, а из провизии нашлась только сушёная рыба, чай, да полбуханки чёрствого хлеба.
- Амбал исчез, месяцев через шесть после того, как ты отправился в ПоГ Гльшу, - икая рассказывал Зайцев, на его мокрой голове висело несвежее полотенце, на столе стоял стакан крепчайшего чая.
- Амбал? - насторожился Протасов. - Откуда ты знаешь его воровскую кличку?
- Так он сам назвался и предложил уйти в блатные.
- Ясно, значит он исчез в июне 1944. Ты сообщил Марвецу о его исчезновении.
- В мае сели аккумуляторные батареи, а связные с стой стороны больше не появлялись. Ты первый. Рацию я уничтожил, так что мы без связи.
«Странно, - подумал Мишка, - Амбал мечтал остаться в Польше, но он совсем не дурак, чтобы срываться туда перед вторжением Советов. Поменял свои планы и рванул через Германию куда-то дальше? Но в какую страну и зачем?».
Вопросов было много и, по мере беседы с радистом, меньше их не становилось.
- Завязывай икать, глотни ещё чаю, - приказал он, Себе же плеснул в стакан водки из найденной непочатой бутылки.
Выпив, занюхал хлебом и принялся чистить рыбу. Пустой желудок требовал хоть какой-то жратвы. - Как наши? - спросил мишка, вгрызаясь в твёрдую солёную плоть подлещика.
Зайцев скривил кислую мину.
- Худо, спиваются мужики, а Газолин, тот вообще.
- Что вообще?
- Того, застрелился.
Протасов от неожиданности чуть не выронил кусок рыбы:
- Как застрелился? Вы что тут охренели?
- А чего сразу мы? Мы его не трогали, ему НКВДшники повсюду мерещились, на улицу боялся нос высунуть. Махнул стакан водки, заперся в ванной и бахнул висок…
Зайцев в красках описал, как хромоногий Дробыш и здоровяк Винокуров выносили ночью из квартиры труп Гарина, как тащили его переулками к водоёму, как пихали под одежду камни и прикапливали у заросшего берега. А потом три дня беспробудно пили.
- Значит настроение дрянь!? - не то спросил, не то констатировал очевидный факт Мишка.
- Дрянь, - подтвердил трезвеющий радист. -Величко уговаривал всех залечь на дно, я предлагал разбежаться по разным городам и забыть друг дружку, Зиновьев по пьяни хотел идти с половиной, еле удержали, а Винокуров вообще грозился выпустить кишки любому, кто появится стой стороны.
- Тоже по пьяни?
- По трезвому.
- Чего же вы так быстро спеклись? Я рассчитывал на вас, потому и вернулся.
Зайцев снял себя полотенце, тряхнул ещё сырыми волосами:
- Немчура проиграла войну и работать на Абвер мужики не хотят. С грабежами тоже завязали - никому со своим прошлым неохота светиться. Попадёшься на ерунде, угрозыск потянет за ниточку и выяснится вся подноготная. А с нашей подноготной сам знаешь. Только к стенке.
Прожив пару дней в одной квартире с радистом, слушая его рассказы о последних месяцах пребывания в Москве, Протасов мучительно размышлял - что делать дальше и постепенно начинал понимать, почему исчез Амбал. Тот умел неожиданно и бесследно исчезать, равно как и неожиданно появляться, но если в сентябре 1941 он канул безвестность, спасаясь от следствия суда и лагерей, то в 1944 он бросил ни на что не годную пропащую компанию спивавшихся скотов. С каждым месяцем страх всё сильнее сковывал их тела и сознания. Вместе со страхом в них поселялась злоба и ненависть ко всему окружающему. Они попросту становились опасными, потому что нервы могли сдать в любую минуту.
На третий день Мишка передал через Зайцева подчинённым по небольшой денежной сумме и приказал им навсегда забыть о двух вещах: о своей работе на немцев и о существовании друг друга. Утром четвертого дня он собрал пожитки и отправился искать другое жилище.
***
Протасов прибыл в Москву во всеоружии, имея при себе документы, сработанные в лучшей лаборатории Абвера - нарочно потрёпанный паспорт образца 1932 года в серый тканевой обложке с чёрным гербом СССР, военный билет с отметкой категории «Д», дающий полное освобождение от призыва и воинской обязанности, несколько медицинских справок - справка о снятии с довольствия Черниговского строительного управления номер два, грамота, выданная Черниговским городским исполкомом за стахановский труд на восстановлении клинкерного завода и даже настоящие, прокомпостированные железнодорожные билеты с одной пересадкой от Чернигова до Москвы.
***
Квартирку он подыскал в самый раз – небольшая, чистая в длинном одноэтажном доме, разделённом на четыре отдельные секции. В каждой квартире имелся свой вход через огороженный забором палисадник. Вокруг много зелени, запах сирени, тишина. Ближайшая ментовка далеко, зато по соседству продуктовый, вино – водочный, автобусная остановка.
Хозяйкой квартиры была древняя бабуля, ушедшая в мир иной в 1943. Живущая в центре, племянница долго искала постояльцев, но охотников не находилась - народу во время войны в столице сильно поубавилось. И тут ей на радость объявился Протасов. Из новой квартиры было удобно, никем не замеченным, уходить по ночам на работу и, по ночам же, с неё возвращаться.
Мишка тут же занялся хорошо знакомым делом - подрезАл в транспорте карманы и сумки, вскрывал пустующие квартиры, не брезговал и грабежами, встречая припозднившихся прохожих. Правда делал это в одиночку, мечтая в будущем сколотить крепкую банду. Бабки на кармане не переводились, однако ходить на особняк - воровать и грабить в одиночку, было сложнее опаснее и не так прибыльно. Не забывал Мишка и о главной своей мечте - собрать отцовский талисман и узнать тайну дворянского рода Протасовых.
Он был уверен на все сто, нет на двести процентов, что в надписи содержалось название их родового гнезда и указывались точные координаты, спрятанных фамильных драгоценностей. Как же он хотел до них добраться. Но для этого, сначала, требовалось выкрасть у матери её бронзовую заколку, а потом приступить к самой трудной задаче – разузнать, где хранятся конфискованные у отца вещи. Он очень надеялся, что бронзовый зажим для галстука не прилип к рукам какого-нибудь следака или опера, а лежит среди прочего отобранного имущества на одном из материальных складов НКВД.
«После ареста папы, нас с мамой выселили из большой квартиры, теперь мы живём в бараке в Хомутовском тупике, между новой Басманной и Карла Маркса, наш барак стоит недалеко от железной дороге», - Протасов накрепко запомнил сказанное старшей сестрой в последние минуты её жизни. Он постоянно держал в уме адрес, готовясь отправиться туда и начать слежку за бараком, но прочие задумки и текущие дела отвлекали, отнимая силы и время.
А в 1945, когда дни Третьего рейха были сочтены, Советская контрразведка начала сразу несколько масштабных операций на освобождённых территориях и в глубоком тылу. Прорывавшиеся из окружения или бежавшие из фашистского плена, военнослужащие проходили многочисленные фильтрационные лагеря и кордоны, а в больших промышленных центрах начались повальные проверки и аресты подозреваемых в связях с немецкой разведкой. Мишка затаился и пару месяцев прожил в своей квартирке почти безвылазно.
О Хомутовском тупике, примыкавшем к Садовому кольцу и находящемуся в опасной близости от центра Москвы, пришлось на время забыть. Находясь в вынужденном заточении, он дозрел до необходимости избавиться от бывших подчинённых. Их расшатанные нервы, трусость, слабая воля, неуёмная тяга к алкоголю, и, как следствие, болтливость могли привести к фатальному исходу.
И Мишка начал обдумывать план действий. Немного выждав после окончательного разгрома Германии, он отправился навестить радиста. Тот жил на прежней конспиративной квартире, подрабатывал дворником. В его жизни мало что поменялось – та же вонь и мусор в доме, те же пустые бутылки, тот же похмельный вид с опухшим лицом и трясущимися руками. Посидев с ним на кухне и прикончив гостинец - бутылку водки Протасов узнал, что остальные агенты расползлись по разным квартирам: хромоногий Дробыш обзавёлся костылями и попрошайничал у вокзала; здоровяк Винокуров работал в котельной, мучился с больным желудком, но продолжал выпивать; Величко калымил, меняя в окнах разбитые стёкла и починяя мебель; Зиновьев пристроился в часовую мастерскую; казах Хакимов тоже где-то добывал средства, но скрытничал и ничего не рассказывал.
Получив исчерпывающие сведения, Мишка стал прощаться. Зайцев вышел с ним на улицу проводить…
А утром его холодный труп с ножевым ранением в шею обнаружила женщина из соседней квартиры. Пользуясь, полученными в Варшавской разведшколе навыками, Протасов выслеживал бывших агентов и убивал их по схожему сценарию. Он не видел смысла разнообразить расправу. Зачем? Криминальная обстановка в Москве была напряжённая, сотни тысяч неучтённых стволов, столько же демобилизованных из армии солдат, сержантов и офицеров, огромное количество наличных денег на руках - всё это способствовало росту преступлений и убийств в том числе.
Второй жертвой стал Дробыш, третьей – Винокуров, четвертой – Величко, а с Зиновьевым вышла накладочка. Протасов подготовился, проследил маршрут, по которому тот ходил в часовую мастерскую и обратно, выбрал подходящий денёк и, внезапно заметил, что кто-то ещё выслеживает агента по кличке Зима.
Это был Амбал. Мишка сразу узнал его по маленькому росту и мешать не стал - к чему проявлять инициативу, рисковать, если есть желающий выполнить за тебя грязную работу. Старый кореш неплохо справлялся с задачей, покуда в решающий момент не помешала стайка девиц. Заметив потасовку, те стали истошно орать, на крики сбежались люди с прилегавших улиц.
- Иыы, - приглушённо замычал Амбал, когда Протасов схватил его за руку и уволок в темноту под арку двухэтажного дома.
- Тихо! - приказал он. - Рви за мной.
- Миха ты!? - обалдел корешь. – Фух, напугал до усрачки. - Ну ты даёшь, второй раз с плахи поднимаешь.
Оказавшись в тёмном дворе Протасов безошибочно вышел к прогалу между сараев, протиснулся в него, перемахнул через забор и оказался во дворе дома по соседней улочке.
- Шустрее! - поторапливал он, покуда за спинами слышались возбуждённые голоса.
Соседнюю улочку они, также, перебежали поперёк и опять нырнули во двор, а на спокойный шаг перешли лишь тогда, когда почувствовали себя в безопасности.
Амбал немного раздобрел, стал менее ловким и проворным.
- А ты как думал? Вот ежели я остался бы с твоим пропитым сбродом, то сдох бы с голоду или спился вместе с ними, - посмеивался он, разливая по стаканам самогон. - А я всё сделал по масти - спрыгнул из под Абвера, залёг на дно, осмотрелся, выследил Ваську Шведа и посадил его на пику. Ага, Миха, я за всё с ним поквитался. Видел бы ты его перекошенную рожу. Пока этот тюльпан хлебал собственную кровь я обканал ему тесаком уши и сопатку (тюльпан – недоразвитый)
После удачного побега из Земскова переулка кореш привёл Мишку на хату, в которой отсыпался и отдыхал после нервных, утомительных делишек. Усадил за стол, соорудил простенький ужин из сала, варёной картошки, хлеба, чеснока и, конечно же, любимого им самогона. Среди закусок на столе лежали две пачки овальных сигарет «Дукат» - Московской табачной фабрики номер один. Оба пристрастились в Польше к хорошим немецким сигаретам. В Москве больше других на немецкие походили именно эти сигареты. За ужином Амбал принялся рассказывать о себе.
Ппосле того, как был обнаружен обезображенный труп Шведа, Стёпка Свисток и Чуваш сами притащились к Амбалу, повинились и предложили оформить старую бражку (бражка - компания единомышленников)
Тот зла на них не держал и согласился. Начали добывать тугрики, хорошо известными, отработанными способами.
- А этих фраеров я давно приговорил, - мотнул головой в неопределённую сторону. - Такие свидетели, верняк, приведут под расстрельную статью. Начать решил Зиновьева, а ты оказывается шёл с другого конца. Сечешь как обернулось? Мы и тут с тобой сработали в один карман.
Потом, влив в себя очередную порцию самогона, кореш стал расспрашивать Мишку: чем занимался в Польше, как перебрался в Москву, что поделывал тут до сегодняшней встречи. А перед тем, как завалиться спать ненароком поинтересовался о талисмане: сколько собрал частей, не при нём ли спичечница. Протасов ответил, что недосуг пока заниматься бронзовым Львом на том и разбрелись по разным комнатушкам.
Давние дружки прожили на тихой хате несколько дней – пили, ели, дымили сигаретами, вспоминали 1941 год и время проведённое в Варшавской школе.
Амбал, конечно же, позвал друга в свою банду. Мишка согласился, но попросил отсрочку в пару недель.
- Долги надобно закрыть, - пояснил он, когда прощались.
- Хакимов?
- Он самый. И мамане пора наведаться.
На том и порешили.
***
Однако Протасов, хорошо зная хитрого кореша и нутром чувствуя подвох, поступил наоборот - первым делом отправился в Хомутовский тупик. Барак он отыскал быстро, осмотрел издали со всех сторон, выбрал местечко для безопасного наблюдения. В идеале следовало выяснить - в какой комнате живет мать и дождаться когда она уйдёт по каким-нибудь делам.
Но сейчас перед Мишкой задача стояла другая - он следил не столько за бараком, сколько за его окрестностями. «А вот и мой дружок», - криво усмехнулся он, заметив мелькнувшую вдали знакомую фигуру.
Оглядываясь по сторонам, Амбал прошёлся по Хомутовскому, смачно харкнул под ноги, остановился, достал сигареты. Пыхнул дымом, уселся на ступеньке крыльца дома, стоящего чуть наискосок от барака.
«Вот проныра, - подивился про себя Михаил. - Всё успел выяснить - и адрес, и наверное внешность матери, но я об этом не проронил ни слова».
Кореш и впрямь всё это знал. Мишкина мать появилась на кольце барака часа через два. Повязывая платок на седой голове, она куда-то спешила. Провожая её взглядом, сын вздохнул, почесал небритую щеку и снова принялся следить за Амбалом. А тот проворно соскочив с крыльца и сунув руки в карманы широких брюк, направился к бараку. Он знал, что выскочив из подъезда, кореш не пойдёт к центру, он рванёт через железку, поэтому заранее пересёк её и нашёл укромное местечко между сараями. Вынув из кармана Вальтер покойного Эфлинга, передёрнул затвор и завернул правую руку с пистолетом в полу пиджака.
Амбал шустро обчистил комнату и появился на горизонте с двумя торбами в руках минут через пятнадцать. Железка, в районе Хомутовского, проходила внизу, по овражку. Перебежав полотно Амбал вскарабкался по насыпи, юркнул к сараям и резко остановился, словно налетел на преграду.
Протасов не стал разыгрывать сцену, не стал ничего говорить. Пиджак и стены сараев превратили выстрел в еле слышный гулкий хлопок. Обе торбы шлёпнулись на землю,
И-ы-ы, - схватился за грудь Амбал.
Вторым выстрелом Мишка размозжил ему затылок. Убрав пистолет, он ощупал карманы убитого и нашёл заколку матери. Накинул на плечи пиджак и исчез в узких лабиринтах дворов.х
Глава девятнадцатая
Москва июль; 1945 года
Группа Старцева сбилась с ног в поисках человека по фамилии Хакимов. Сыщики поставили на уши милицию, военный учет, паспортные и адресные столы. Горшеня, Баранец и Ким мотались по ЗАГСам и поликлиникам, где собственноручно рылись в картотеках. Бесполезно, о Хакимове никто не слышал. Спас опыт и сыскной талант Егорова. Понимая, что фамилия Хакимов имеет тюркские корни и искать нужно человека с соответствующей внешностью. Он отправился по московским рынкам. Не по всем подряд, а по тем, где помимо славян издавна торговали представители разных национальностей, в том числе татары, башкиры, казахи чуваши, выходцы с Алтая.
Он надеялся, что Хакимов хотя бы изредка появляется на таких рынках. Ведь представители малых народов обожают окунуться в свою диаспору, поговорить на родном языке с соплеменниками, отоварится привычными с детства продуктами.
На Дорогомиловском рынке, что рядом с Киевским вокзалом, ему удалось прихватить продавца башкира на обвесе пожилой подслеповатой женщины. Предъявив удостоверение, он отвёл его в деревянное здание с табличкой администрация, где разыграл нехитрое представление.
- Плохи твои дела, Эльдар, - сокрушался Егоров, поглядывая на скуластого, семнадцатилетнего парня. – Понимаешь, что тебе за это светит?
За небольшой обвес, на самом деле наказание было скромным - штраф или до двух лет лишения свободы, ну это в крайнем случае, при рецидиве.
Эльдар, видимо, это знал и не особо раскаивался, тогда Егоров пошёл по другому пути.
- Я сейчас вызову по телефону свою оперативную группу и мы задержим не только тебя, но и всех твоих родственников, друзей и соседей по прилавку, а заодно конфискуем весь товар.
К такому повороту башкир готов не был. Переменившийся в лице, он тут же сник, точно проткнутый мяч, и заныл:
- Гражданин начальник, я заплачу штраф, сколько скажете. Неужели из-за такой ерунды вы нас посадите? Хотите я бесплатно отоварю то старушку?
- Я хочу, чтоб ты ответил на несколько моих вопросов.
- Пожалуйста, отвечу хоть на сто вопросов!
- Но имей в виду, обманешь или утаишь правду - задвину тебя в самый дальний лагерь без права возвращения в Москву.
- Спрашиваете, гражданин начальник.
***
Башкир поклялся здоровьем отца и матери, что фамилию Хакимов никогда не слышал, но с готовностью объявил, что знает пару человек, которых здесь, на Дорогомиловском рынке, называют созвучными то ли именами, то ли прозвищами Хан и Хаким.
Егоров тут же позвонила управление, через полчаса в кабинет администрации ввалились Старцев с Васильковым.
- Начальник, ты же обещал! - не на шутку испугался башкир.
- Оаз обещал, значит слово сдержу. Ты пока посидишь здесь, как закончим, отпущу.
Хана задержали, проверили прямо на рынке. Это определённо был не тот человек, которого разыскивала группа Старцева - возраст за шестьдесят, весь больной, едва передвигавшийся по территории рынка медленным шагом. Он работал весовщиком последние лет пятнадцать, ни в каких тёмных делах замешан не был. Всё это могли подтвердить не только работники администрации, но и любая приблудная дворняжка.
Взялись за Хакима, его внешность и повадки, по описанию нескольких человек, вполне встраивались в один ряд с жертвами из списка Анны Протасовой - лет тридцати, среднего роста, крепкий, неразговорчивый, скрытный, не приятен, любит выпить. Он появлялся на Дорогомиловском рынке время от времени, предлагая продавцам мясного ряда по оптовым ценам небольшие партии баранины. В случае заключения сделки, разделанные тушки, Хаким таскал в мешке на собственном горбу. Продавцы догадывались, что он ловко пристроился к какому-то мясному магазину и, в сговоре с его руководством, перепродавал баранину на рынке.
День пролетел в сплошных заботах, под вечер стали выяснять: где он живёт и какими ходит маршрутами. Картина понемногу прояснялось и тут из управления примчался Костя Ким.
- Час назад, в трёх кварталах от Дорогомиловского, произошло убийство, - доложил он, отозвал в сторонку Старцева.
Тот скрипнул зубами:
- Поехали посмотрим, - и направился к машине.