Шрирам огляделся по сторонам, и на его лице появилось вороватое выражение. Метановые лампы горели призрачным бирюзовым светом за соседскими окнами, испещренными дождевыми каплями. Дождь барабанил по крышам и заливал водой пустой переулок. Где-то звал подругу чешир, едва слышно мяукая, но его голос заглушал шум падающей воды.

– Крео дома?

Лалджи удивленно приподнял брови.

– Ушел в гимназию. А что? Какое это имеет значение?

Шрирам пожал плечами и смущенно улыбнулся:

– Будет лучше, если некоторые сведения останутся только между нами, старыми друзьями, которых многое связывает.

– Крео со мной уже много лет.

Шрирам что-то невнятно проворчал, снова огляделся, наклонился вперед и понизил голос, заставив Лалджи также податься ближе.

– Есть человек, которого очень хотели бы отыскать компании-калорийщики. – Он постучал по своей лысой голове. – Очень умный человек. Мы хотим ему помочь.

Лалджи тихонько ахнул.

– Потрошитель генов?

Шрирам отвел взгляд в сторону.

– В некотором смысле. Калорийщик.

Лицо Лалджи исказила гримаса отвращения.

– Еще одна причина держаться от этого подальше. Я не хочу иметь никаких дел с убийцами.

– Нет, нет. Конечно же, нет! И все-таки… однажды ты привез огромную табличку, разве нет? Кое-кого немного подмажем, ты приплываешь в город, и тут Лакшми улыбается калорийному бандиту, сделавшему себе имя и больше не торгующему антиквариатом. Какая замечательная маскировка!

Лалджи пожал плечами:

– Мне повезло. Просто я знал человека, который помог мне пройти шлюзы.

– И в чем проблема? Сделай это еще раз.

– Если его разыскивают компании-калорийщики, это опасно.

– Однако задача разрешима. Шлюзы ты пройдешь без особого труда. Это гораздо легче, чем ввозить нелицензированное зерно. Или нечто столь же крупногабаритное, как та табличка. Речь пойдет о человеке. Ни одна собака-нюхач [2] им не заинтересуется. Посади его в бочку. Это легко. И я заплачу. За все твои джоули и плюс еще кое-что.

Лалджи втянул сок бетеля, снова сплюнул красным и задумался.

– И на что второсортный кинетик вроде тебя может рассчитывать? Что может сделать этот калорийщик? Потрошители генов работают на крупных шишек, а не на таких, как ты.

Шрирам мрачно ухмыльнулся и пожал плечами:

– А ты не думаешь, что «Ганеша кинетик» однажды станет великой компанией? Следующей «Агрогеной»?

Приятели расхохотались от абсурдности такого предположения и сменили тему.



Патрульный из ИП стоял на посту со своей собакой и загородил путь Лалджи, когда тот возвращался на лодку с тяжелой пружиной в руках. Шерсть пса встала дыбом, когда Лалджи приблизился, и он дернулся вперед, обнюхивая его своим плоским носом. Охранник с трудом удерживал животное на поводке.

– Я должен тебя проверить.

Его шлем лежал на траве, но патрульный потел под жарким солнцем в серой защитной форме, утяжеленной широким ремнем пружинного ружья и патронташа.

Лалджи замер на месте. Пес глухо рычал и медленно подбирался все ближе. Он обнюхал его одежду, оскалив зубы, снова принюхался, затем черный мех заискрился синим, он расслабился и завилял обрубком хвоста. Розовый язык вывалился из пасти, и Лалджи кисло улыбнулся в ответ, довольный тем, что не пытается провезти калории и ему не нужно будет изображать тупую покорность, когда постовой из ИП потребует предъявить разрешение, после чего начнет проверять, заплачены ли необходимые налоги.

Как только пес изменил цвет, охранник слегка расслабился, но продолжал внимательно вглядываться в лицо Лалджи, пытаясь вспомнить, не видел ли он его на фотографиях разыскиваемых преступников. Лалджи терпеливо ждал, давно привычный к подобным вещам. Многие люди пытались красть у «Агрогены» и других компаний, но Лалджи не слышал, чтобы кто-либо защищал интеллектуальную собственность. Он продавал антиквариат, приобретал самые разные изделия из прошлого века и не имел никакого отношения к похитителям калорий, которых можно увидеть на фотографиях в корпоративных альбомах ИП.

Наконец Лалджи получил разрешение на свободное передвижение. Он вежливо кивнул и стал спускаться по лестнице к причалу, где стояла на приколе его лодка. По реке медленно ползли глубоко просевшие в воде громоздкие баржи, перевозящие зерно.

Движение было оживленным, но не имело ничего общего со столпотворением, происходящим во время сбора урожая, когда Миссисипи заполняли калории, плывущие вниз по течению, собранные в сотнях городов, подобных этому. Баржи забивали речные артерии, начиная от Миссури, Иллинойса и Огайо с тысячами мелких притоков. Некоторое количество калорий доплывет только до Сент-Луиса, где их сожрут мегадонты и превратят в джоули, но остальное, то есть большая часть, доберется до Нового Орлеана, где бесценное зерно погрузят на клиперы и дирижабли крупных компаний. А дальше они пройдут многие мили, влекомые ветрами и морскими течениями, и дадут людям возможность сделать новые посадки и собрать новый урожай, чтобы мир не голодал.

Лалджи мечтательно посмотрел, как мимо медленно проплывают баржи, наполненные бесценным зерном, затем перехватил пружину и взобрался на свою лодку.

Крео лежал на палубе, на том самом месте, где Лалджи его оставил. Мускулистое, смазанное маслом тело поблескивало на солнце, светловолосый арджуна[3], ожидающий начала славной битвы. Его брейды[4] окружали голову ореолом, а вплетенные в кончики кости лежали на горячих досках, словно брошенные рукой предсказателя. Он даже глаз не открыл, когда Лалджи запрыгнул в лодку. Лалджи подошел и встал, загородив лучи солнца, падающие на Крео. Только после этого молодой человек неохотно открыл голубые глаза.

– Вставай.

Лалджи уронил пружину на мощный живот Крео.

Тот крякнул, подхватил пружину, легко сел и поставил ее на палубу.

– Остальные готовы?

Лалджи кивнул. Крео взял пружину и по узкой лестнице начал спускаться вниз, в машинное отделение. Вставив пружину на место, он вернулся и сказал:

– Твои пружины настоящее дерьмо. Я не понимаю, почему ты не используешь более крупные. Эти приходится заново закручивать каждые двадцать часов. Если бы ты взял пару больших пружин, мы смогли бы добраться сюда, не теряя времени даром.

Лалджи нахмурился и кивнул в сторону охранника, стоявшего на берегу и смотревшего в их сторону.

– И что сказали бы власти Среднего Запада, узнай они, что мы поднимаемся вверх по реке? – понизив голос, спросил Лалджи. – Люди из ИП набросились бы на нас с вопросами, куда мы направляемся. Они поднялись бы к нам на борт и стали бы спрашивать, почему у нас такие большие пружины, откуда так много джоулей и что за дело у нас в верховьях реки. – Он покачал головой. – Нет и нет. Так лучше. Маленькая лодка, небольшое расстояние, какое кому дело до Лалджи и его тупого помощника-блондина? Никому. Нет, так намного лучше.

– Ты всегда был дешевым ублюдком.

Лалджи смерил Крео взглядом.

– Сорок лет назад ты бы разговаривал по-другому. Тебе пришлось бы грести самому, а не загорать на палубе, предоставив работать чудесным пружинам. И тогда ты бы наконец воспользовался своими замечательными мышцами.

– Мне повезло бы, родись я во время эпохи Экспансии. Тогда мы пользовались бы бензином.

Лалджи собрался ему ответить, но в этот момент мимо пронеслась лодка ИП, оставляя за собой серию длинных волн. Крео метнулся к тайнику, где лежало оружие, Лалджи прыгнул вслед за ним и захлопнул крышку.

– Они охотятся не за нами!

Крео недоуменно посмотрел на Лалджи, расслабился и отошел от тайника. Лодка ИП продолжала мчаться вверх по реке, безудержно расходуя джоули, запасенные в мощных пружинах. Лодка Лалджи начала раскачиваться на волнах, и он ухватился за поручни, глядя вслед быстро удаляющемуся катеру, который вскоре скрылся за массивными корпусами барж.

Крео хмуро посмотрел ему вслед.

– Я бы мог с ними разобраться.

Лалджи испустил глубокий вздох.

– Скорее нас прикончили бы из-за тебя.

Он посмотрел на верхнюю часть берега, чтобы узнать, заметил ли постовой ИП, что они запаниковали. К счастью, его не было видно, и Лалджи вознес безмолвную благодарность Ганапати[5].

– Мне не нравится, когда их так много, – пожаловался Крео. – Они будто муравьи. В последнем шлюзе я насчитал четырнадцать человек. В том, возле холма. А теперь еще и лодки.

– Здесь самое сердце страны калорий.

– Ты рассчитываешь много заработать за эту поездку?

– А тебе не все равно?

– Раньше ты никогда так не рисковал. – Крео жестом указал на деревушки, вспаханные поля, грязные воды реки и медленно плывущие баржи. – Никто не поднимается настолько высоко вверх по реке.

– Я зарабатываю достаточно денег, чтобы платить тебе. Остальное не твое дело. Будешь напрягать мозги – они превратятся в труху.

Крео с сомнением покачал головой, но соскочил с палубы на берег и зашагал к кинетической лавке. Лалджи повернулся к реке и глубоко вздохнул.

Промчавшийся мимо катер ИП встревожил его не на шутку. Крео был готов сражаться. Им просто повезло, что они не остались лежать на палубе в виде окровавленных трупов – пружинные ружья патрульных ИП не знали промаха. Он устало тряхнул головой, подумав, неужто когда-либо был так же безрассудно уверен в себе, как Крео? Пожалуй, нет. Даже в лучшие свои годы, в ранней юности. Возможно, Шрирам прав. Крео можно полностью доверять, однако он слишком опасен.

Цепочка барж, нагруженных пшеницей «тоталнутриент», проплыла мимо. Счастливые снопы с логотипа улыбались, обещая «здоровое будущее», а также соль фолиевой кислоты, витамины группы B и свиной протеин. Еще одна лодка ИП промчалась вверх по реке, легко лавируя между баржами. Экипаж катера обжег Лалджи ледяными взглядами, и по спине у него побежали мурашки. Стоило ли так рисковать? Если он начинал надолго задумываться, то его инстинкт бизнесмена – наследие тысяч лет кастовой сноровки – говорил ему: нет. Но ведь была еще и Гита. Когда он каждый год подсчитывал свои доходы в Дивали [6], то думал о том, как отчитается за все, что ей должен. Как он сможет отплатить за то, что значит больше всех его доходов за всю жизнь?

Баржи с «тоталнутриент» плыли мимо, не давая ему никаких ответов.



– Ты хочешь знать, существует ли то, ради чего стоит рискнуть и отправиться вверх по реке?

Лалджи и Шрирам стояли в хорошо проветренной комнате «Ганеша кинетик», наблюдая, как превращается в джоули тонна «суперфлейвор». Два мегадонта Шрирама вращали вал силовой установки, переводя только что поглощенные калории в кинетическую энергию и заряжая главные пружины магазина.

Прити и Биди, работящая парочка. Массивные существа уже не походили на слонов, подаривших им свои ДНК. Потрошители генов сумели создать идеальный баланс между мощной мускулатурой и чувством голода ради единственной цели: поглощать калории и выполнять тяжелейшую работу без жалоб и сомнений. От них исходила отвратительная вонь, хоботы животных волочились по земле.

«Они стареют», – подумал Лалджи, и эту мысль немедленно догнала другая: он и сам стареет. Каждый день он находил седину у себя в усах. Конечно, он выдирал белые волоски, но седина пробивалась снова и снова. Еще и суставы начали болеть по утрам. Голова Шрирама сияла, точно полированное тиковое дерево. Когда же это он успел облысеть? Лысый толстяк. «Интересно, – подумал Лалджи, – в какой несчастливый год мы превратились в стариков?»

Шрирам повторил свои слова, и Лалджи постарался отбросить посторонние мысли.

– У меня нет никаких интересов в верховьях реки. Это провинция компаний-калорийщиков. Я согласен на то, чтобы ты разбросал мой пепел над Миссисипи вместо священного Ганга, но в своей следующей жизни я бы не хотел, чтобы мой труп приплыл из Айовы.

Шрирам нервно переплел пальцы рук, огляделся и понизил голос, хотя ровное гудение валов заглушало прочие звуки.

– Пожалуйста, друг, есть люди… которые хотят… убить этого человека.

– А почему меня должна волновать его судьба?

Шрирам успокаивающе развел руки в стороны.

– Он знает, как делать калории. «Агрогена» желает его заполучить. Очень. И «ПурКалории». Однако он отверг их и им подобных. Его разум очень ценен. Ему необходим надежный проводник, который сможет доставить его вниз по реке. Тот, кто не дружит с ИП.

– И я должен помогать ему только по той причине, что он враг «Агрогены»? Бывший соратник клики Де-Мойна? Бывший член компании-калорийщика, человек, чьи руки перепачканы кровью. Думаешь, он поможет тебе разбогатеть?

Шрирам покачал головой:

– Послушать тебя, так этот человек насквозь порочен.

– Мы ведь говорим о потрошителях генов? Остались ли у такого человека хоть какие-то моральные устои?

– Речь идет о генетике, а вовсе не о потрошителе генов. Генетики подарили нам мегадонтов. – Он махнул рукой в сторону Прити и Биди. – А мне – пропитание.

Лалджи повернулся к Шрираму.

– Прячешься за словами – ты, голодавший в Ченнаи [7] во время нашествия японского долгоносика с измененными генами? Когда земля превратилась в алкоголь? До того как «Ю-Текс», «Хайгро» и все остальные так вовремя там объявились? Ты ждал в доках, когда привезли семена, ты видел, как они сидели за своими крепкими заборами и прятались за спинами охранников, дожидаясь, когда придут люди с деньгами, чтобы их купить? Я не намерен вести дела с такими типами. Да плевал я на него, на твоего производителя калорий. Пусть его забирают дьяволы из «ПурКалории», вот что я тебе скажу.



Город оказался именно таким, каким его описал Шрирам. Трехгранные тополя и ивы боролись за пространство на берегах реки, где над водой вздымались отдельные опоры моста. Лалджи и Крео смотрели вверх на ржавеющие конструкции, паутину проводов, стали и бетона, медленно осыпающихся в реку.

– Как ты думаешь, сколько денег принесет сталь? – спросил Крео.

Лалджи закинул в рот пригоршню семечек, обработанных защитными препаратами, и принялся щелкать их зубами. Шелуху он выплевывал в реку.

– Не слишком много. Потребуется огромное количество энергии, чтобы разрезать ее, а после расплавить. – Он покачал головой и снова выплюнул шелуху. – Напрасная трата энергии – изготавливать подобные сооружения из стали. Лучше использовать твердое дерево «фастджен», всепогодные сорта.

– Но только не для такого расстояния. Теперь это невозможно сделать. Ну, разве что в Де-Мойне. Я слышал, они там сжигают уголь.

– У них электрический свет горит всю ночь и есть компьютеры величиной с дом. – Лалджи пренебрежительно махнул рукой и занялся лодкой. – Кому нужен теперь такой мост? Напрасная трата ресурсов, да. Паром и быки с легкостью решают все проблемы.

Он спрыгнул на берег и начал подниматься по осыпающимся ступенькам. Крео последовал за ним.

Когда они выбрались наверх, их глазам открылась окраина города. Дома, которые выросли на этом берегу реки еще в те времена, когда люди ежедневно ездили в центр с окраин и обратно, когда бензин стоил дешево, теперь неуклонно разрушались. Город отбросов, построенный из отбросов, столь же зыбкий и ненадежный, как вода, перестал существовать, когда стоимость переезда с места на место стала слишком высокой.

– Проклятие, что за место такое? – пробормотал Крео.

Лалджи цинично улыбнулся и кивком указал на зеленые поля за рекой, где «сойпро» и «хайгро» тянулись до самого горизонта.

– Колыбель цивилизации, верно? «Агрогена», «Мидвест гроуэрс груп», «ПурКалории» – все владеют там полями.

– Да? И тебя это возбуждает?

Лалджи повернулся и посмотрел на цепочку барж, медленно плывущих по течению, – отсюда, с высоты, они уже не казались огромными.

– Если бы мы сумели превратить их калории в джоули, происхождение которых невозможно отследить, то стали бы богатыми людьми.

– Продолжай мечтать. – Крео глубоко вздохнул и потянулся. – Я теряю форму, когда так долго плаваю на лодке. Мне следовало остаться в Новом Орлеане.

Лалджи насмешливо приподнял брови.

– Разве ты не получаешь удовольствия от нашего путешествия? – Он указал на противоположный берег реки. – Где-то там, возможно, именно на этих акрах, парни из «Агрогены» создали «сойпро». И все считали их гениями. – Лалджи нахмурился. – Но появились долгоносики, и людям стало нечего есть.

Крео скорчил гримасу.

– Я не сторонник теории заговоров.

– Тебя еще на свете не было, когда это произошло. – Лалджи повернулся и повел Крео через развалины. – Но я прекрасно помню: никогда раньше подобного не случалось.

– Монокультуры слишком уязвимы.

– «Басмати» не был монокультурой! – Лалджи махнул рукой в сторону зеленых полей. – «Сойпро» – это монокультура, «пуркал» – монокультура. Монокультуру создали потрошители генов.

– Как скажешь, Лалджи.

Лалджи взглянул на Крео, пытаясь понять, возражает он ему или нет, но Крео не отрывал глаз от развалин, и Лалджи решил прекратить дискуссию и начал считать улицы, двигаясь в указанном направлении.

Проспекты оказались невероятно прямыми, абсолютно одинаковыми и такими широкими, что по ним могло пройти стадо мегадонтов и проехать двадцать рикш на велосипедах, выстроившихся в шеренгу, и это был только пригород. Лалджи включил воображение, пытаясь представить масштабы прежней жизни, но ничего не вышло.

Группа ребятишек наблюдала за ними из дверного проема обвалившегося дома. Половину бревен местные растащили, другую разбили, и куски дерева торчали из фундамента точно скелет крупного животного, плоть которого давно сошла.

Крео показал им пружинное ружье, и детвора разбежалась.

– Что мы здесь забыли? Ты получил наводку на партию антиквариата?

Лалджи пожал плечами.

– Брось, через пару минут мне придется тащить эту штуку. Кончай скрытничать.

Лалджи посмотрел на Крео.

– Тебе будет нечего тащить. Речь идет о человеке. Мы ищем одного типа.

Крео недоверчиво фыркнул, Лалджи промолчал.

Наконец они вышли на перекресток, посреди которого лежал разбитый старый светофор. Вокруг сквозь дорожное покрытие проросла трава, и одуванчики качали желтыми головками. На противоположной стороне перекрестка стояло высокое кирпичное здание, развалины бывшего административно-общественного центра. Однако стены его все еще держались – материалы, использованные при строительстве, оказались достаточно надежными.

По пустырю пробежал чешир. Крео попытался его подстрелить, но промахнулся.

Лалджи осмотрел кирпичное здание.

– Это то место, что нам нужно.

Крео проворчал что-то неразборчивое и выстрелил в мерцающую тень другого чешира.

Лалджи подошел и осмотрел светофор, ему вдруг стало любопытно, представляет ли он хоть какую-то ценность, но обнаружил, что конструкция полностью проржавела. Лалджи медленно огляделся, пытаясь найти хоть что-то полезное, чтобы захватить с собой. Среди таких развалин иногда попадались уникальные артефакты. Ему удалось найти табличку «Коноко» в подобном месте, которое должно было быть поглощено «сойпро», причем пребывавшую в идеальном состоянии. Очевидно, она никогда не находилась под открытым воздухом, не подверглась воздействию разгневанных толп времен энергетического коллапса. Он продал ее менеджеру «Агрогены» за цену, превысившую стоимость всего груза «хайгро», доставленного контрабандой.

Женщина из «Агрогены» рассмеялась, увидев табличку, и повесила ее у себя в кабинете на стене рядом с менее значительными артефактами эпохи Экспансии: пластиковыми стаканчиками, компьютерными мониторами, фотографиями гоночных автомобилей, ярко раскрашенными детскими игрушками. Повесив табличку на стену, она отошла и пробормотала, что это была могущественная компания… даже глобальная.

Глобальная.

Она произнесла это слово почти с сексуальным желанием, глядя на табличку из красных полимеров.

Глобальная.

На мгновение Лалджи был поражен ее видением: компания, которая получала энергию из самых отдаленных уголков планеты и продавала ее через несколько недель после этого; компания, пересекавшая временные зоны с такой же легкостью, как Лалджи переходил на другую сторону улицы, чтобы навестить Шрирама.

Женщина из «Агрогены» повесила табличку на стене, точно голову убитого мегадонта, и в тот момент, находясь вблизи эмблемы самой могущественной компании в мире, Лалджи вдруг испытал внезапный приступ печали, поняв, как много потеряло человечество.

Лалджи отбросил воспоминания, продолжая оглядываться по сторонам, стоя посреди перекрестка и пытаясь отыскать своего пассажира. В руинах промелькнули несколько чеширов, их дымные призрачные очертания пульсировали в лучах солнца и скрывались в тени. Крео перезарядил пружинное ружье и выстрелил снова. Мерцание прекратилось, и на его месте возникла небольшая кровавая груда.

Крео снова перезарядил ружье.

– И где твой парень? – спросил он.

– Думаю, скоро появится. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

Лалджи направился к ступенькам центра и вошел в разбитые двери. Внутри было сумрачно и пыльно, повсюду виднелись следы птичьего помета. Он обнаружил лестницу и стал подниматься наверх, пока не нашел разбитое окно, из которого открывался хороший вид. От порыва ветра оконная рама задребезжала, и Лалджи почувствовал, как ветер дергает его за усы. В голубом небе кружила пара воронов, внизу Крео перезаряжал пружинное ружье и стрелял в чеширов. Когда ему удавалось попасть, раздавался рассерженный визг. На поросшем сорняками тротуаре оставались кровавые пятна, животные разбегались во все стороны.

Лалджи осмотрелся. Неподалеку город уже уступал свои права полям, его дни были сочтены. Очень скоро дома окончательно превратятся в руины, которые покроет идеальное зеленое одеяло «сойпро». И история пригорода, нелепая, недолговечная, погибнет, поглощенная торжествующим маршем энергии. Небольшая потеря с сегодняшней точки зрения, но какая-то часть Лалджи сжималась, когда он думал о том, как время стирает все следы. Он слишком часто вспоминал Индию своего детства, чтобы получать удовольствие от исчезновения чего бы то ни было. По пыльным ступенькам Лалджи спустился обратно к Крео.

– Видел кого-нибудь? – спросил Крео.

Лалджи покачал головой. Крео нахмурился и выстрелил в чешира – промах. Он был прекрасным стрелком, но попасть в почти невидимых зверьков удавалось нечасто. Крео снова зарядил ружье.

– Здесь удивительно много чеширов, – заметил он.

– Их некому уничтожать.

– Мне следует собрать их шкуры и забрать в Новый Орлеан.

– Только не на моей лодке.

Теперь чеширы убегали, сообразив, насколько опасен их противник. Крео прицелился и выстрелил в мерцающий свет, метнувшийся вдоль противоположной стороны улицы.

Лалджи самодовольно усмехнулся:

– Тебе никогда в них не попасть.

– А ты посмотри. – Крео тщательно прицелился.

На них упала тень.

– Не стреляйте.

Крео резко развернул пружинное ружье.

Лалджи махнул рукой Крео.

– Стой! Это он!

Они увидели худого старика с поредевшими седыми волосами некогда каштанового цвета. Тяжелую челюсть скрывала густая седая щетина. Он был одет в грязный рваный мешок из пеньки, но в умных ввалившихся глазах Лалджи увидел свет знания и вспомнил о давно забытом отшельнике, перепачканном пеплом и в лохмотьях, с глазами, полными мудрости. Лалджи постарался отбросить эти воспоминания. Стоявший перед ним не был святым. Такой же человек, как и все, к тому же потрошитель генов.

Крео прицелился в далекого чешира.

– На юге я получу хорошие деньги за каждого убитого котика, – заявил он.

– Здесь ты ничего не получишь, – сказал старик.

– Да, но они вредители.

– Не их вина, что мы сделали их настолько совершенными. – Старик неуверенно улыбнулся, словно пробовал, как у него это получается. – Пожалуйста. – Он присел на корточки рядом с Крео. – Не стреляйте.

Лалджи положил руку на пружинное ружье Крео.

– Оставь чеширов в покое.

Крео нахмурился, но опустил ружье.

– Я Чарльз Боумен, – сказал калорийщик и выжидательно посмотрел на них, словно ждал узнавания. – Я готов. Мы можем уходить.

Лалджи не сомневался, что Гита мертва.

Временами он делал вид, что это не так, и представлял, что она живет другой жизнью после его ухода.

Однако он совершенно точно знал, что она умерла.

И втайне мучился. Она являлась частью его жизни, которая липла к нему, как собачье дерьмо к ботинкам, и делала ничтожным в собственных глазах. Нечто подобное с ним произошло после того, как он без всякой причины швырнул камень в голову мальчишки, чтобы убедиться, что может так поступить; или когда вырывал из земли зерна и поедал их одно за другим, слишком голодный, чтобы с кем-нибудь поделиться. А потом появилась Гита. Постоянная, верная Гита. И то, что он покинул ее, вместо того чтобы жить рядом с калориями… Она стояла в доках и махала ему рукой, когда он поставил парус, именно она заплатила за его проезд.

Лалджи помнил, как преследовал ее, когда она была маленькой, спешил за шелестом ее длинной рубашки и свободных штанов, когда она убегала от него, помнил ее черные волосы и глаза и белизну зубов. «Действительно ли она была такой красивой, как мне казалось?» – спрашивал себя Лалджи. Сияла ли ее коса так, как ему вспоминалось, когда она сидела с ним в темноте и рассказывала историю про Арджуна и Кришну, Раму и Ханумана? Столько всего утеряно… Иногда он не был уверен, что помнит ее лицо, возможно, он заменил его образом с древнего плаката, изображавшего девушку из Болливуда, который хранил Шрирам в сейфе своего магазина, чтобы уберечь от влияния света и воздуха.

Довольно долго он думал, что как-нибудь вернется и найдет Гиту. Что сможет ее накормить. Что пошлет деньги и еду в свою разрушенную землю, которая теперь существовала только в его сознании, в его мечтах, в миражах пустыни, – красно-черные сари, женщины в пыли и их черные руки, и серебряные браслеты, и голод, бесконечные воспоминания о голоде.

Он представлял, как возвращает Гиту через сияющее море, привозит к бухгалтерам, рассчитывающим квоты сжигаемых калорий для всего мира. Ближе к калориям, как много лет назад однажды сказала она. Ближе к людям, которые балансировали стабильностью цен на границе катастрофы и сохранили рынок энергии, уравнивая его с потоками пищи. Ближе к маленьким богам, имеющим больше власти, чем у Кали, чтобы уничтожить мир.

Но он знал, что женщина умерла от голода или болезней.

И разве не по этой причине к нему обратился Шрирам? Шрирам, знавший историю его жизни лучше, чем кто-либо другой. Шрирам, который нашел его после того, как Лалджи появился в Новом Орлеане, и узнал в нем своего соплеменника: еще одного индийца, осевшего в Америке, но все еще говорящего на языке поселений пустыни и помнящего свою страну такой, какой она была до нашествия долгоносиков с измененными генами, чумы листьев и коррозии корней. Шрирам, деливший с ним место на полу, когда они работали на фабрике, производящей пружины, и ничего больше – они были благодарны за это, словно сами превратились в мутантов.

Конечно, Шрирам знал, что нужно сказать, чтобы отправить его вверх по реке. Шрирам знал, как сильно хотел Лалджи уравновесить то, что уравновесить невозможно.



Они следовали за Боуменом по пустым улицам и разрушенным переулкам, пробирались по жалким останкам изъеденного термитами леса, через раскрошившиеся бетонные фундаменты и ржавую арматуру, которую не имело смысла использовать, но все еще не желавшую превращаться в пыль. Наконец, когда старик помог им протиснуться между ободранными остовами двух ржавых автомобилей, Лалджи и Крео ахнули.

Подсолнечники возвышались над их головами, джунгли листьев тыквы обвивали ноги, сухие стебли пшеницы шелестели на ветру. Боумен оглянулся на их удивленные лица, и его неуверенная прежде улыбка стала широкой и довольной. Он рассмеялся и махнул рукой, сделал несколько неуверенных шагов сквозь заросший цветами и сорняками сад и повел их дальше, цепляя краем изношенной одежды за сухие стебли капусты и мускусной дыни. Крео и Лалджи пробирались вслед за ним через заросли, благоговейно обходя пурпурные баклажаны, красные сферы помидоров и раскачивающиеся оранжевые перцы. Над подсолнечниками гудели пчелы, отягощенные пыльцой.

Лалджи остановился посреди зарослей и позвал Боумена.

– Эти растения – результат биоинженерии?

Боумен замер на месте, потом побрел обратно, вытирая пот и пыльцу растений с улыбающегося лица.

– Нет, не так, тут важны определения. Однако одно существенно: они не принадлежат компаниям-калорийщикам. Некоторые даже являются наследством. – Он усмехнулся. – Ну или что-то вроде того.

– Как они выжили?

– А, вот вы о чем. – Он наклонился и сорвал помидор. – Японский долгоносик с измененными генами, или завиток 111-б, или, быть может, бактерия цибискоза? – Он откусил кусок от помидора, и сок потек по заросшей седой щетиной щеке. – На сотни миль вокруг нет ничего подобного. Это островок в океане «сойпро» и «хайгро». И серьезный барьер к тому же. – Он задумчиво оглядел сад и снова откусил кусочек помидора. – Конечно, теперь, когда вы сюда пришли, лишь немногие из растений выживут. – Он кивнул на Лалджи и Крео. – Вы принесли с собой инфекцию, а многие из чудом уцелевших растений могут существовать только в изоляции. – Он сорвал еще один помидор и протянул Лалджи. – Попробуйте.

Лалджи внимательно посмотрел на блестящую красную кожу, впился в помидор зубами и ощутил его сладость и кислоту. Усмехнувшись, он протянул помидор Крео, тот попробовал и скорчил гримасу отвращения:

– Предпочитаю «сойпро».

И вернул помидор Лалджи, который быстро и жадно его доел.

Боумен улыбнулся, глядя на работающего челюстями Лалджи.

– Вы достаточно стары, чтобы помнить вкус настоящей еды. Перед уходом можете захватить с собой сколько пожелаете. Все равно они умрут.

Он повернулся и зашагал дальше, решительно раздвигая руками сухие стебли пшеницы.

За садом находились развалины дома. Казалось, его опрокинул мегадонт, протаранив стены, которые рухнули, не выдержав натиска. Упавшая крыша уродливо накренилась с одной стороны, и там скопилась большая лужа дождевой воды. Рядом была выкопана канава для стока в пруд.

Боумен обошел пруд по берегу и стал спускаться по ступенькам, ведущим в подвал. К тому моменту, когда Лалджи и Крео к нему присоединились, он включил тусклый фонарь. Боумен провел лучом, нашел лампу и зажег ее спичкой. Фитилек горел на растительном масле.

Лалджи оглядел подвал. Он оказался небольшим и сырым. На разбитом бетонном полу лежала пара тюфяков. В углу стоял компьютер, футляр из потертого красного дерева поблескивал в слабом свете лампы. Рядом находилась кухня, на полках стояли кувшины с зерном, с потолка свисали мешки с продовольствием – защита от грызунов.

Старик показал на мешок, который лежал на полу.

– Вот мой багаж.

– А как насчет компьютера? – спросил Лалджи.

Боумен нахмурился, глядя на древнее устройство.

– Он мне не нужен.

– Но он довольно ценный.

– Все, что мне требуется, я ношу в голове. То, что находится в машине, моя заслуга. Мой жир сгорел, превращаясь в знание. Мои калории стали анализом данных. – Он нахмурился. – Иногда я смотрю на компьютер и вижу лишь то, как уменьшается мое тело. Когда-то я был толстяком. – Он энергично покачал головой. – Я не буду по нему скучать.

Лалджи запротестовал, но Крео резко повернулся и поднял пружинное ружье.

– Здесь кто-то еще.

Лалджи увидел ее еще до того, как Крео закончил говорить: в углу на корточках сидела девочка, пряталась в тени, – худое веснушчатое существо со свалявшимися каштановыми волосами. Крео со вздохом опустил ружье.

Боумен поманил девочку к себе.

– Иди сюда, Тази. Это люди, о которых я тебе говорил.

«Интересно, – подумал Лалджи, – как долго она сидит в темноте и ждет?» Казалось, она являлась настоящим порождением подвала: длинные волосы, огромные темные зрачки. Он повернулся к Боумену.

– Я думал, речь идет только о вас, – сказал он.

Улыбка Боумена исчезла.

– Вы вернетесь из-за этого?

Лалджи посмотрел на девочку. Была ли она его любовницей? Его ребенком? Приемной дочерью? Он не знал этого. Девочка вложила ладонь в руку старика, и Боумен успокаивающе погладил ее по плечу.

– Нет, это уже слишком. Тебя я согласился отвезти. Я приготовил способ спрятать тебя от разного рода проверок. А насчет нее мы не договаривались. – Лалджи указал на девочку. – Перевозка даже одного пассажира чрезвычайно рискованное дело, а ты хочешь увеличить опасность, еще и взяв с собой девочку? Нет. – Он решительно тряхнул головой. – Невозможно.

– Какая вам разница? – спросил Боумен. – Это ничего не будет стоить. Нас понесет течение. А еды у меня хватит для нас обоих. – Он зашел в кладовую и начал доставать стеклянные кувшины с бобами, чечевицей, кукурузой и рисом. – Вот, посмотрите.

– У нас более чем достаточно еды, – сказал Лалджи.

Боумен скорчил гримасу.

– «Сойпро», полагаю?

– С «сойпро» все в порядке, – заявил Крео.

Старик усмехнулся и поднял кувшин зеленых бобов в рассоле.

– Да, конечно. Но человеку нравится разнообразие. – И он принялся укладывать в сумку новые кувшины, тихонько позвякивая стеклом. Услышав, как презрительно фыркнул Крео, он заискивающе улыбнулся: – Ну хотя бы на черный день. – И он положил в сумку еще пару кувшинов.

Лалджи рубанул ладонью воздух.

– Нам плевать на твою еду. Значение имеет девчонка, она для нас опасна!

Боумен покачал головой:

– Никакой опасности. Никто ее не ищет. Она может путешествовать не скрываясь.

– Нет, ты должен ее оставить. Я возьму только тебя.

Старик с сомнением посмотрел на девочку, она не отвела глаз в сторону, но высвободила руку.

– Я не боюсь, – заявила она. – Я могу жить здесь, как раньше.

Боумен нахмурился и погрузился в размышления. Наконец он покачал головой:

– Нет. – Он посмотрел на Лалджи. – Если она не может поехать с вами, то не поеду и я. Она кормила меня, пока я работал. Я забирал ее калории для своих исследований, когда они должны были достаться ей. Я слишком много ей задолжал и не оставлю на съедение местным волкам. – Он положил руки девочке на плечи и поставил между собой и Лалджи.

Крео бросил на них презрительный взгляд.

– Какая разница? Давай возьмем ее. У нас полно места.

Лалджи покачал головой. Он и Боумен не спускали глаз друг с друга.

– А если он отдаст нам свой компьютер? Мы можем считать это платой.

– Нет, деньги меня не интересуют. Везти ее с собой слишком опасно.

Боумен рассмеялся.

– Так зачем вы вообще сюда приехали, если так боитесь? Половина компаний-калорийщиков желают моей смерти, а вы говорите о риске?

Крео нахмурился.

– О чем это он?

Брови Боумена удивленно поползли вверх.

– Вы не рассказали обо мне своему партнеру?

Крео переводил взгляд с Лалджи на Боумена и обратно.

– Лалджи?

Тот глубоко вздохнул, продолжая пристально смотреть на Боумена.

– Говорят, он способен положить конец монополии производителей калорий и нарушить авторское право «Сойпро».

Крео недоверчиво хмыкнул и возразил:

– Но такое невозможно!

Боумен пожал плечами:

– Для вас – да. А как насчет человека, располагающего нужными знаниями? Насчет того, кто готов посвятить всю свою жизнь спиралям ДНК? Вполне возможно. Если кто-то готов жечь калории для такого проекта, готов тратить энергию на статистику и анализ генома, готов крутить педали, чтобы обеспечить работу миллионов и миллионов циклов работы компьютера, это более чем реально. – Боумен обнял худенькую девочку, прижал ее к себе и улыбнулся Лалджи. – Ну, договорились?

Крео недоуменно покачал головой:

– Я думал, у тебя имеется денежный план, Лалджи, это… – Он снова покачал головой. – Я не понимаю! Проклятие, как же мы заработаем?

Лалджи бросил на Крео неодобрительный взгляд. Боумен терпеливо улыбнулся, он ждал. Лалджи ужасно захотелось схватить лампу и швырнуть ее в лицо старика – тот был настолько в себе уверен!

Он резко повернулся и направился к лестнице.

– Возьми с собой компьютер, Крео. Если девочка будет нам мешать, мы выбросим обоих в реку, а знание останется у нас.



Лалджи помнил, как его отец отодвигал назад свое тхали[8], делая вид, что он сыт, когда бобовое пюре едва испачкало его тарелку. Он помнил, как мать украдкой подкладывала ему дополнительный кусочек. Помнил внимательную и молчаливую Гиту, когда все они слезали с семейной постели и начинали заниматься своими делами в хижине, пока он поглощал дополнительную порцию. Он помнил вкус хлеба, сухой, как пепел, который он заставлял себя проглатывать.

Он помнил, как, сидя на корточках рядом с отцом в невозможную жару, в клубах желтой пыли, он закапывал зерна, которые им удавалось сохранить, в то время как их можно было съесть, откормить Гиту и выдать ее замуж, а отец улыбался и говорил:

– Из зерен вырастут сотни новых, и тогда мы все наедимся до отвала.

– Сколько зерен из них вырастет? – спрашивал Лалджи.

И тогда его отец смеялся и широко разводил руки в стороны, он казался таким большим и красивым, с крупными белыми зубами, красными и золотыми серьгами и сверкающими глазами.

– Сотни! Тысячи, если ты будешь усердно молиться!

И Лалджи молился – Ганапати и Лакшми, Кришне и Нарайане Деви, Раме и Вишну и всем богам, которых знал, присоединяясь к другим жителям деревни, которые занимались тем же, пока он выливал воду из колодца на крошечные зернышки и сторожил их в темноте, чтобы никто не забрал их и не пересадил на другое поле.

Он сидел каждую ночь под холодными звездами, наблюдая за рядами зерен, ждал, поливал их и молился до того самого дня, когда отец покачал головой и сказал, что это бесполезно. И все же Лалджи продолжал надеяться, а потом пришел на поле, выкопал зерна и понял, что они превратились в сгнившие трупы. Такие же мертвые, как в тот день, когда они с отцом затеяли посадки.

Он сидел на корточках в темноте и жевал холодные мертвые зерна, прекрасно понимая, что ему следует разделить их с остальными, но не мог справиться с голодом и отнести зерна домой. Он сожрал все зерна в одиночку, наполовину сгнившие и покрытые грязью: таким было его первое знакомство с «ПурКалориями».

В свете раннего утра Лалджи искупался в самой священной реке своей новой родины, погрузился в поток Миссисипи, смывая сон и очищаясь перед богами. Когда он выбрался на палубу, вода капала с его нижнего белья, коричневая кожа блестела. Он досуха вытерся и посмотрел туда, где встающее солнце отбрасывало золотые отблески на неровную поверхность реки.

Лалджи переоделся в новую чистую одежду перед тем, как отправиться в свое святилище, где он воскурил фимиам перед богами, положил «ю-текс» и «сойпро» перед крошечными резными фигурками Кришны с его лютней, милосердной Лакшми и Ганапати с головой слона, опустился на колени перед идолами и приступил к молитве.

Течение реки несло их на юг, светлые осенние дни проходили быстро, и он наблюдал, как меняют цвет листья, а погода становится более прохладной. Над головой простиралось безмятежное небо, отражающееся в реке и превращающее грязные потоки Миссисипи в сияющую синеву, и они плыли по синей дороге на юг, оседлав могучие артериальные воды реки, в которую вливались бесчисленные притоки, а рядом пыхтели тяжело груженные баржи – течение делало за них всю работу.

Лалджи был благодарен за быстрое течение. Первые шлюзы остались позади, он видел, что псы-нюхачи не обратили внимания на убежище Боумена, находившееся под палубой, и Лалджи начал надеяться, что их путешествие окажется таким же легким, как обещал Шрирам. Тем не менее он каждый день молился дольше и старательнее, пока мимо пролетали на своих быстрых катерах патрули, и даже положил дополнительный кусочек «сойпро» перед фигуркой Ганапати, отчаянно надеясь, что Удаляющий Препятствия не оставит его своей милостью.

К тому времени, когда Лалджи закончил утреннюю молитву, остальные обитатели лодки успели проснуться. Крео спустился вниз и слонялся по камбузу. Боумен появился вслед за ним, жалуясь на «сойпро», предлагая для завтрака собственные запасы, которые Крео с подозрениями отверг. Тази сидела с удочкой у борта, надеясь поймать одного из крупных ленивых лососей, что часто толкались в киль лодки в теплом речном сумраке.

Лалджи поднял якорь и занял место у руля, потом включил пружины и направил лодку туда, где течение было особенно сильным, запасенные джоули двигали лодку, надежные, как всегда. Лалджи расположил лодку посреди неспешно плывущих барж, груженных зерном, и зафиксировал пружины – теперь лодка двигалась вместе с течением.

Боумен и Крео вернулись на палубу, когда Крео спрашивал:

– …вы знаете, как выращивают «сойпро»?

Боумен рассмеялся и сел рядом с Тази.

– А какой от этого толк? Люди из ИП найдут поля, попросят показать лицензию, а если ее не будет, все сожгут.

– И какая тогда от вас польза?

Боумен улыбнулся и в качестве ответа задал свой вопрос: