— Что? — острожник налился краской и выкатил исподлобья оловянные непонимающие глаза. — Что вы сказали? — его голос дрогнул, будто треснул колокол.

В воздухе продолжало висеть странное неестественное напряжение. Марк повернулся, собираясь подняться в свой кабинет, когда Бренда наконец обратилась к нему.

Следователь по важнейшим делам привстал со стула, наклонился к арестанту и доверительно повторил:

– Значит, вот она какова, эта женщина, – небрежно бросила она, поправляя абажур на лампе.

— Я говорю, признайтесь в злодействе — легче станет.

– Какая женщина?

— Да о каком еще злодействе вы говорите! Черт бы вас всех побрал! Я никого не убивал! Выпустите меня! Немедленно! — возмутился узник и подскочил так резко, будто через него пропустили электрический заряд. В негодовании он сгоряча стукнул кулаком по столу. От сильного удара подпрыгнула чернильница, и капли фиолетовой жидкости покрыли не только аккуратно разложенные листы с типографским заглавием «Протокол допроса», но и мундир, и даже усы старого полицианта. Оторопев от собственной внезапной смелости, Шахманский на мгновение замер и покорно сел на табурет.

– Та, с которой у тебя роман. Роз Лестрейндж.

Кошкидько невозмутимо вытащил носовой платок, промокнул им лицо и форменный сюртук.

– Я тебе что-то говорил?

— Так-так, — протянул Глеб Парамонович и почувствовал, как под глазом забилась маленькая синяя жилка, — дебоширите, значит, любезный. Ну-ну… Утро вечера мудренее. Поживем — увидим. — Он открыл дверь и окликнул охрану. Арестованного увели.

– Пожалуйста, не будь лицемером, Марк. Это тебе не идет.

Еще по дороге в камеру Аркадий решил, что он больше не будет терпеть издевательства воров, и если уж ему суждено умереть в тюрьме, так, значит, тому и быть.

«Господи, – подумал он, – сколько еще мне сдерживаться?»

Вскоре в комнату для допросов был вызван сокамерник Шахманского варнак[24] по прозвищу Яшка-кровосос. Проследовав в кабинет вертлявой походкой, он без разрешения уселся на табурет и с наигранным безразличием уставился в потолок.

– Надо ли уточнять, кто она такая? – тем же холодным голосом осведомилась Бренда. – Как только ты узнал, что я ухожу к Фрэнку Чедвику, ты сознательно ввернул ее имя в разговоре о книге, разве не так?

На месте недавнего следователя сидел маленький толстый человек, дымил папиросой и пристально рассматривал исцарапанную за годы крышку стола. Докурив, он старательно затушил папиросу в медной пепельнице и, прервав затянувшуюся паузу, произнес:

– В разговоре о Фрэнке Чедвике…

— Что же ты, Яша, уговор не выполняешь? Или не уразумел чего?

– Мы о нем не говорили. Фрэнк тут ни при чем.

— Я, господин начальник, свое дело знаю. Тут надо потихоньку, чтоб свои ничего не заподозрили. Барчук этот уже мамку родную вспоминает… Сделаю все в лучшем виде, не сумлевайтесь. Покажется еще ему небо с овчинку… Денька три еще надобно. Он уже вот-вот сломается, — оправдывался конопатый рыжекудрый узник лет тридцати пяти.

– А вот мне кажется, что как раз «при чем». Ты хоть помнишь, Бренда, что я на самом деле говорил?

— Только сутки, и не больше. А там сам знаешь, что с тобой будет, — Каширин внимательно посмотрел на вора. — Возишься с ним, как паук с мухой.

Резко отпихнув абажур, Бренда повернулась лицом к нему. Вынув изо рта сигарету, она повысила голос:

— Оно, конечно, воля ваша, Антон Филаретович. Только явите начальственную милость — дайте водочки перед смертушкой лютой отведать, — изображая кающегося грешника, заключенный скосил глаза в сторону и картинно сложил ладони.

– Ты сказал, что устал от меня. Этого более чем достаточно, не так ли? Хватит с тебя?

— Смотри Яшка, накаркаешь!

– Я сказал…

Полицейский открыл дверцу стола, достал кусок колбасы, стакан и початую бутылку водки. Вынув из горлышка газетную затычку, он наполнил шкалик, выпил и, крякнув от удовольствия, закурил.

– И если ты уж так устал от меня, почему ты не сказал об этом давным-давно? Вместо того чтобы брать под крылышко эту шлюху, унижая меня в собственном доме?

— Что сидишь пей, ешь, — разрешил сыщик.

– Разреши мне напомнить, – Марк с трудом сдерживался, – что ты сказала мне. Ты поведала о своей великой любви к юному Чедвику. Ты сообщила, что у нас с тобой все кончено и время нельзя повернуть вспять. И ты со страдальческим выражением лица объявила, что у меня нет права удерживать тебя против твоей воли.

— На щедрости господской покорнейше благодарим!

– Но ты же не думал, что я в самом деле это имею в виду! – заорала Бренда.

Урка торопливо пропустил два стакана и налег на колбасу.

Марк молча смотрел на нее – нужно медленно сосчитать до десяти. Выражение его лица внезапно изменилось.

— Значит, так: спать ему не давать, пусть парашу чистит, ну и все такое… Нечего мне тебя учить, сам грамотный.

– Ты хочешь сказать, – начал он, – что ты не имела в виду ничего подобного?

— Да сегодня же на луну выть будет. Я уж пособлю, — набив полный рот, обещал беглый каторжанин. — Вы ж меня, Антон Филаретович, не первый год знаете. Яшка-кровосос — арестант правильный, — хохотнул уголовник, обнажив гнилой ряд кривых зубов.

– Я…

– Отвечай! Положи сигарету и отвечай мне!

18

Бренда отпрянула, и зрачки ее расширились. Они были женаты пять лет, и она думала, что знает его до кончика мизинца, но никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Справившись со страхом, она разгневалась.

Водяной цветок

– Ну хорошо! – прошипела она, вдавливая сигарету в краешек пепельницы. Сигарета, рассыпавшись снопом искр, незамеченной упала на ковер. – Хорошо! Может, я и флиртовала с ним. Может, я… я в самом деле подумывала закрутить с ним роман, потому что тебе было плевать на меня.

– Ты действительно так считала?

– А что, я была тебе нужна?

И не колеблются сионские твердыни, Саронских пышных роз не меркнет красота, И над живой водой в таинственной долине Святая лилия нетленна и чиста. С. Соловьев
– Да! Больше, чем ты хотела бы или даже могла себе представить.

Расплатившись с извозчиком, Клим Пантелеевич неторопливо вошел в центральные ворота Алафузовского сада. До ближнего к смотровой площадке пруда было не больше сотни саженей. От внезапно налетевшего ветра затрепетали верхушки деревьев, и это волнение передалось водной глади, покрывшейся, словно лицо старика, мелкой рябью морщин.

Бренда запнулась:

Художник стоял перед мольбертом спиной к дорожке. Из-за широких пирамидальных туй он был едва заметен. Черные усы, сросшиеся со смоляной бородой и бакенбардами, придавали его внешности несколько необычный, но уже совсем не зловещий вид. Светлая сорочка и простые льняные брюки хранили на себе плохо отстиранные следы творчества.

– Тогда… тогда почему же ты не остановил меня?

— Прошу извинить за вторжение, Модест Бенедиктович, — приветствовал Раздольского Ардашев.

– Ты в самом деле считаешь, что я должен был соревноваться с тупым юным идиотом, которого интересуют лишь деньги и то, что называется «светским кругом общения»?

Повернувшись вполоборота, мастер застыл с кистью в руке и, явно разочарованный визитом незваного гостя, выдавил из себя некое подобие улыбки:

– Фрэнк, милый! – Когда из ее уст нечаянно вырвалось это слово, Бренда окончательно разъярилась. – Ну да, он, может, не прочел столько книг! Это его беда, не так ли? Если какой-то человек не так умен, с твоей точки зрения, то ты и твое окружение считаете, что он даже не достоин презрения. А что, не так?

— Рад вас видеть, Клим Пантелеевич. Еще пару минут — и я закончу. Позволите?

– Когда речь идет о Чедвике – именно так.

— Да-да, конечно. Я пока погуляю вокруг.

– А когда я думаю… – Она взорвалась. – Марк, ты хоть знаешь, почему я вернулась, хотя мы с ним уже уезжали?

Адвокат побрел вдоль берега и вышел на песчаную тропинку, пролегающую от места убийства до кафе. Отсюда рукотворный водоем был виден как на ладони. В камышах плавали дикие утки, давно привыкшие к людям, а почти на середине белели пятна водяных лилий. Красное, но уже не горячее солнце положило розовые лучи на воду и медленно катилось по небу, опускаясь к верхушкам далеких тополей на горизонте. День заканчивался.

– Нет.

Заметив, что художник ищет его взглядом, присяжный поверенный направился обратно. Услышав шаги, Раздольский обернулся:

— Вы уж простите, Клим Пантелеевич, что заставил вас ждать. Кувшинка цветок капризный, как избалованный ребенок. В пять она уже начинает привередничать, почти час закрывается, а ровно в шесть уходит под воду. Но перед этим и появляется тот неповторимый розоватый оттенок, за который нимфею любят пейзажисты. Поэтому я и прихожу сюда перед закатом, чтобы поймать пик ее красоты. Ну да ладно, заболтался совсем. Вы, наверно, хотели о чем-то поговорить?

— Скажите, Модест Бенедиктович, в день убийства Загорской вы тоже находились здесь?

— Да, правда, тогда накрапывал дождик, и я ушел раньше обычного.

— А вы не заметили кого-нибудь из ваших соседей по дому?

– Я испытала раскаяние за то, что наговорила тебе. Задумайся об этом. Я сожалела, ведь я так не думала, понимаешь? Я наговорила это сгоряча! – Слезы заставили ее содрогнуться. – Взяла верх моя дурацкая идиотская совесть. Фрэнку в десять часов надо было сделать какой-то очень важный телефонный звонок. Он остановил машину в Куиншевене и зашел в аптеку позвонить. А я выскочила из машины и пошла обратно. Я думала, что и ты жалеешь о своих словах!

— Да бог его знает, Клим Пантелеевич. Я ведь на холст смотрю, а не на гуляющие парочки. — Он на миг задумался. — Кажется, Варенцов с Ивановской проходили мимо.

Бренда сглотнула комок в горле, но у нее снова перехватило дыхание. Из глаз ее брызнули слезы, и она яростно смахнула их.

— А Савраскин с ними был?

– Но пожалел ли ты? О нет! Ты не только успел связаться с этой отвратной шлюхой, но прямо мне в лицо восхвалял и защищал ее.

— По-моему, нет. Они шли вдвоем от нижней аллеи…

— Откуда?

– Может, тебе интересно услышать, Бренда, что я вовсе не связывался с ней. Мне это и в голову не приходило. То, что сегодня вечером сказала мисс Лестрейндж, полностью соответствует истине. Утром я встретил ее в первый раз в жизни, когда она остановила меня на Колледж-авеню; до этого я с ней и словом не перемолвился.

— Снизу. — Раздольский указал рукой. — Как я понял, Елизавету Родионовну где-то там и убили?

Бренда уставилась на него. Она вскинула правую руку. Никогда еще она не казалась ему такой красивой и желанной. Страстность ее сердца, ее благородство смешались сейчас с яростью, любовью, неверием и другими эмоциями, которых он не мог понять.

— Да, это так, — подтвердил адвокат. — А Шахманского, случаем, не заметили?

– И ты осмеливаешься говорить мне это?

— Шахманского? Аркадия Викторовича?

– Почему бы и нет? Это же правда.

— Ну да. Не видели?

– Не верю!

— Нет, не довелось, — дрогнувшим голосом ответил живописец.

– Тогда верь, во что ты хочешь. – И у Марка Рутвена тошнотворным комком застряла в горле смесь насмешки и осуждения в ее адрес, правда, там было и чуть-чуть любви. – Я хотел убедиться, сможешь ли ты сама проглотить ту горькую пилюлю, что давала мне.

— Жаль.

У Бренды было мертвенно-бледное лицо, если не считать багровых пятен на скулах.

— А верно, что его подозревают в этом злодеянии?

– И ты осмеливаешься мне это говорить? Когда зазвонил телефон и ты подумал, что это она, ты со всех ног бросился к нему! Что, я не видела, как ты спешил первым схватить трубку, чтобы я не узнала, кто звонит?

— Он арестован и уже несколько дней содержится в Тюремном замке.

– Значит, это так выглядело?

— Глупо как-то следствие ведется, — удрученно выговорил Раздольский. — Ну да прости меня, господи, грешного! Была, не была! Я-то, конечно, его не видел, но зато слышал.

– Ты считаешь, что только «выглядело»?

— Как это?

– Да. Я потерял голову. Меня грызла совесть. Видишь ли,. я уже пытался ей звонить.

— Хоть и не мое это дело, но, видно, эта краля никак не наберется смелости… В общем, они с Нюркой вон в тех кустах кувыркались. По правде говоря, ее довольные крики мне мешали работать гораздо больше, нежели начавшийся дождь. Я и начал собираться…

– Ах, ты ей звонил? И тем не менее ты говоришь мне…

— А почему вы решили, что с ней был именно Шахманский, а, например, не Савраскин?

– Я сказал, что пытался звонить ей! Сразу же после того, как ты уехала. Я хотел, прихватив обещанную книгу, зайти к ней, ибо мной владело детское желание «показать тебе». Вот и все. Но, судя по ее словам, она ждала кого-то другого. И прежде, чем я смог что-то объяснить, в дверях появились Тоби и Кэролайн.

— Да ведь Аркадий Викторович тоже не молчал… Слова, знаете ли, всякие ласковые ей наговаривал. Так что вы Перетягину-то расспросите…

– Значит, «вот и все»? И ты считаешь, что я это проглочу?

— Ну а может, вы их все-таки видели? Поверьте, это очень важно!

Бренда задохнулась, подавившись потоком слов. Затем она сорвалась с места и стремительно вылетела из комнаты. Марк помчался вслед за ней. На ковре тлела упавшая сигарета, и от ее рдеющего кончика поднимался едкий дымок.

— А это правда, что в тюрьме порядочные люди томятся вместе с душегубами и разбойниками?

Бренда кинулась прямиком к входным дверям. Ее колотило с головы до ног, но вдруг, пораженная какой-то мыслью, она резко развернулась на месте:

— К сожалению, это так.

– Значит, ты всего лишь пытался звонить ей, да?

— М-да, — протянул в нерешительности Модест Бенедиктович, — несправедливо. Ладно. Так уж и быть, признаюсь. Я, конечно, сначала не разобрал, кто там стонет, и потому подкрался поближе. Веточки осторожненько раздвинул, ну а там… такой натюрморт открылся! А Нюрка, скажу я вам, самая что ни на есть настоящая, — художник мечтательно закатил глаза и облизнул губы, — блудница ва-ви-лонская!

– Да!

– Ее здесь не было шесть месяцев. Ее нет в телефонной книге. Откуда ты знаешь ее номер телефона?

— Надеюсь, вы понимаете, что при необходимости вам придется засвидетельствовать эти показания у следователя?

– Этот коттедж в Куиншевене всегда носил номер 13, и ты это знаешь так же хорошо, как и я.

— Что уж, теперь деваться некуда! Надо Аркашку выручать! Но может, это и не понадобится, если прислуга сама подтвердит факт прелюбодеяния? Ведь так?

– Я знаю? Я многое знаю…

— Несомненно, — согласился присяжный поверенный. — Ну и еще один вопрос, Модест Бенедиктович: вы сами никуда не отлучались?

Бренда настежь распахнула входную дверь и отбросила локтем легкий экран. Выскочив наружу и развернувшись, она схватилась за левый косяк. По дому пронесся длинный звонок. Он замолчал, задребезжал снова, опять замолчал, потом издал запредельную по громкости трель, от которой нельзя было не содрогнуться.

— Я? — округлил глаза художник. — Вы что ж, и меня подозреваете?

– Бренда! Прекрати!

— Нет, просто я хочу выяснить те обстоятельства, коими в ближайшее время непременно заинтересуется полиция.

Двери захлопнулись одна за другой. Хотя Бренда все еще была бледна, лицо ее понемногу стало розоветь.

— А, понял-понял, то есть вы таким образом мне помогаете… Ну хорошо. Я пришел сюда примерно в четыре часа и около шести ушел. Я это прекрасно помню, здесь и брегет не нужен. Все по кувшинкам видно. А позвольте вопросец, Клим Пантелеевич?

– Звонок отлично работает, – тихо сказала она. – Твоя шлюха даже не нажимала его, разве что прикоснулась. Она не соврала ровно ни в чем? Как и ты? Она знала, что сегодня вечером меня не будет. Она бросилась сюда, чтобы в нашем доме оказаться с тобой в нашей постели. И если ты не обратил внимания на ее лицо, то я его видела. – Голос ее упал до шепота. – О господи! Я могла убить ее.

— Да, пожалуйста.

– Бренда, остановись!

— Ходят слухи, что Корзинкина убили из-за карты крепостных подземелий, так ли это?

– Ты продолжаешь утверждать, что она чиста и невинна?

— Возможно… А почему это вас интересует?

– Да! Каждое сказанное мной слово было правдой!

— В детстве мне дед рассказывал, что его солдаты рыли колодцы для обнаружения подземного хода, проходящего под интендантскими складами.

– Хорошо! Теперь, когда я знаю, что ты не только врун, но и глупый надменный тип, который всего лишь старался побольнее уязвить меня, решать буду я сама. Сегодня вечером я покидаю этот дом. Я сложу чемодан, возьму машину и уеду к Джейн Гриффит в Вашингтон. Завтра я извинюсь перед Фрэнком Чедвиком и сделаю все, что он от меня потребует. И только попробуй остановить меня!

— Он был военным?

– Бренда, я был идиотом. Меня просто мутит от того, что я делал…

– Значит, ты признаешь, что крутил с ней?

— Да, дед по материнской линии, полковник Арчаковский, Андрей Петрович. Он некоторое время жил в Ставрополе и командовал Навагинским пехотным полком. А что тут удивительного? Не сбеги я в свое время из юнкерского училища, так и тянул бы сейчас офицерскую лямку да в четвертом году самураев бы в Порт-Артуре постреливал. Нет уж, увольте! Я человек мирный и вполне разделяю учение Льва Николаевича… Так вот, — продолжил рассказ живописец, — считалось, что много лет назад в подземелье сгинул некий поручик интендантской службы. По этой причине из Петербурга даже чиновника прислали… Дед поведал, что этот столичный посланец отыскал только одну-единственную пуговицу с кителя пропавшего, которую впоследствии вдова носила на шее вместе с крестиком. И все, больше ничего не нашли. Но вот прошла уйма лет, и под Соборной горой случайно откопали кости какого-то офицера. И что же? — художник вопросительно посмотрел на адвоката. — В мгновение ока все перевернулось в нашей тишайшей провинции: обворован городской музей, а в соседней комнате найден мертвым археолог Корзинкин; средь бела дня под поезд прыгает жизнерадостный купец Сипягин, собиравшийся накануне приобрести тот самый доходный дом, где я сейчас квартирую. А в довершение ко всем несуразностям во время прогулки в этом великолепном райском уголке среди лилий и роз убивают древнюю старушку — хозяйку вышеупомянутого особняка. Стало быть, получается, что давнее исчезновение поручика и сегодняшние убийства связаны между собой? И это через столько-то лет? Мистика!

– Да не могу я этого признать! Не было ничего подобного! Если хочешь быть еще большей идиоткой, чем я, – вперед! Двигай туда, где тебе, черт побери, больше нравится!

— Позвольте заметить, Модест Бенедиктович, вы сумели выстроить из разрозненных фактов довольно логичную цепочку. Стройности ваших рассуждений могли бы позавидовать лучшие представители сыскной полиции. Сдается мне, что ваша догадка имеет под собой реальные основания, и все эти сегодняшние злодеяния — дело рук одного и того же преступника.

– Ох, – только и смогла прошептать Бренда.

Проскочив мимо него, она пересекла холл и по темной ковровой дорожке взбежала наверх. На полпути, ничего не видя от слез, она остановилась и повернулась к Марку:

— А может, уважаемый Клим Пантелеевич, есть резон съехать с этой богом проклятой обители и снять комнату в другом, более спокойном месте?

– Всех тебе благ с твоей потаскушкой, Марк. Доставь ей удовольствие. И только не думай, что меня это волнует. Вовсе нет. Но по пути в город я собираюсь остановиться и выложить ей все, что я о ней думаю. А потом я буду веселиться с Фрэнком.

— Я полагаю, что в ближайшие дни этот мерзавец предстанет перед правосудием, и вам не стоит волноваться. Я в этом абсолютно уверен.

– Бренда!

— Вы серьезно?

По-прежнему оступаясь, с громкими всхлипами, которые доносились до Марка, она побежала наверх. Ее каблучки процокали по верхнему холлу. С силой распахнулась дверь спальни, расположенной над столовой.

— Вполне.

— Спасибо на добром слове.

В этом доме, одном из самых новых из выстроенных для преподавателей на Колледж-авеню, стены были такими тонкими, что из-за них были не только слышны, но и едва ли не видны все движения в соседней комнате. Вот скрипнули дверцы шкафа, зашуршала одежда на полках; грохнулся об пол – он же потолок спальни – большой чемодан, отчего задребезжала посуда. Средний ящик туалетного столика Бренды всегда издавал характерный скрип: она вытащила его и вывалила все содержимое.

Ардашев и Раздольский медленно побрели по главной аллее к выходу. Поднявшись к въездным воротам, они невольно остановились, залюбовавшись колокольней Казанского собора, белой свечкой взлетающей к облакам. На золоченом куполе горел православный крест, отражая собой заходившее солнце.

Марк Рутвен, рассказавший Бренде о Роз Лестрейндж чистую правду, решительно поднялся наверх, чтобы положить конец этим глупостям и унять грызущую его боль. Но его снедала ревность; и как он ни уговаривал себя, справиться с ней было ему не под силу. Слишком живы были воспоминания о нежности, связанные с той комнатой, в которой сейчас Бренда металась от гардероба до туалетного столика.

19

В поисках клада

Он остановился у подножия лестницы. Вернулся в гостиную. В нем кипела ярость, мешая ясности мышления. Сигарета на ковре потухла, оставив после себя черный шрам ожога.

Спокойный и размеренный ритм интендантского управления был нарушен. С раннего утра во дворе военного ведомства крутились городовые и уныло топтались четверо арестантов, доставленных на подводе из Тюремного замка. Вскоре скрипнули несмазанные дверные петли, и внутри старого соляного склада закипела работа. Дружный скрежет шанцевого инструмента о каменную плиту время от времени прерывался грубыми окриками полицейских.

И тем не менее через секунду-другую в его памяти всплыл образ, который не имел ничего общего с Брендой, с ее густыми каштановыми волосами и красивым лицом. Наверное, эта женщина была причиной всех неприятностей: от распадающегося их брака до безумия, происходящего в спортзале. Скорее всего, виновата именно она. У нее была застенчивая улыбка и порочная грация Роз Лестрейндж.

К вечеру уставшие заключенные смогли очистить подземелье от осыпавшегося грунта почти на две сажени, но путь преградила гранитная скала. Сомнения не было — копать начали в нужном месте, да вот только дальше пробиться было невозможно.

Каширин и убеленный сединой полковник о чем-то горячо спорили в самом центре двора. Поляничко стоял рядом и молчал.

Глава 5

— Да поймите же, Николай Филиппович, это дело государственной важности. Тут золота на многие миллионы, — уговаривал начальника интендантской службы Антон Филаретович и для убедительности протянул ответ Департамента полиции.

Марк так и не понял, когда и как к нему пришел этот сон.

Пробежав глазами текст, военный ответствовал:

Часы на фасаде Зала Основателя продолжали мерно отбивать удары в ночной прохладе. С трудом прорывая серую пелену, занимался рассвет, если его вообще можно было называть рассветом.

— Не спорю, может, это действительно так. Но где гарантия, что персидские монеты спрятаны именно здесь? Дай вам волю, господа полицейские, вы мне весь двор перекопаете… Только напрасно все это. Сокровищ вы все равно не найдете.

В половине пятого утра издалека стали доноситься слабые голоса петухов, пробуждающихся это сна: три хриплых вскрика и тонкая горловая нота, сходящая на нет. Возникнув скорее в ночи, чем при рождении дня, она замирала в воздухе.

— Это почему? — недовольным пузырем надулся Каширин.

Через полчаса где-то прогромыхал по асфальту первый грузовик, за ним другой. Но продолжения не было: по выходным дням транспорт ходил нерегулярно. Небо постепенно светлело, хотя, затянутое тонкой пеленой тумана, оно продолжало оставаться сумрачным.

— А потому что ищете наобум лазаря. Насколько я понял, у вас ничего, кроме этой столичной бумажки, нет. С тех пор много воды утекло. Старые деревянные дома снесли, на их месте понастроили новые, каменные, на прочном фундаменте. А вы что ж, подкапываться под них собираетесь?

В половине шестого Марк Рутвен уснул в тихих шорохах воскресного утра. Должно быть, несколько раньше он уже засыпал, хотя смутно осознавал, что находится на грани бодрствования, ибо ползущие в окно полосы тумана заставляли его то дремать, то снова пробуждаться.

— Да нам бы только эту глыбу обойти, — не унимался Антон Филаретович.

Во сне он видел Колледж-авеню. В пятидесяти ярдах от его дома под прямым углом поворачивала Харли-Лейн. Она тянулась на триста ярдов, после чего вливалась в основную дорогу на Куиншевен.

— Ну, хорошо. Допустим, обойдете, а дальше-то что?

Тут стояли всего два дома – по обе стороны от трехрядной мощеной улицы и недалеко друг от друга. Первый дом, справа, с восемнадцатого века был таверной; в последнее время он принадлежал доктору Дэниелу Уолкеру, декану факультета английского языка, и оставался в его владении вплоть до смерти доктора, последовавшей менее года назад. В нем по-прежнему жила его молодая вдова.

— Возможно, мы наткнемся на клад, — неуверенно проговорил сыщик.

Другой дом, поменьше, стоял по другую сторону, чуть дальше от дороги. Его называли «бунгало», или «Красный коттедж», или же «Куиншевен-13», ибо таков был его телефонный номер. Это был дом Роз Лестрейндж. К дверям вела песчаная дорожка, начинавшаяся недалеко от единственного уличного фонаря. Вдоль дома стеной стояли могучие деревья, и утренний туман, путаясь в их ветвях, полз мимо окон.

— Вот в том-то и дело, что возможно, — сделал ударение на последнем слове полковник. — А это значит: может быть, да, а может, и нет! А с разрытыми ходами что делать? Обратно засыпать или экскурсии по ним водить будем?

Затем Марку приснился другой сон. Он видел, как Бренда, стоя на лестнице их собственного дома, сверху вниз смотрит на него.

Ответа не последовало, но сзади послышались шаги. Все обернулись. В сопровождении дежурного офицера приближался Ардашев.

– Уезжая в город, – беззвучно говорила Бренда, – я решила сделать остановку и выложить ей все, что о ней думаю. По пути в город…

— И несет же его нелегкая, — досадливо пробубнил Каширин.

И тут сон превратился в кошмар.

— Добрый вечер, господа. Хотел к вам, Ефим Андреевич, в гости наведаться, а мне околоточный разъяснил, что все сыскное начальство персидский клад ищет, — хитро улыбнулся присяжный поверенный.

Видение было пронизано какими-то беззвучными шорохами, в сопровождении которых Бренда шла по песчаной дорожке к Красному коттеджу. И тут что-то схватило ее. Пронзительно зазвонил то ли телефон, то ли звонок у дверей. Бренда вскрикнула. Чудовище, набросившееся на нее, оказалось Роз Лестрейндж или кем-то похожим на нее. В темноте были слышны звуки борьбы.

— Что поделаешь, Клим Пантелеевич, если начальство так распорядилось. Сказано — искать, вот и копаем.

– Стоп! Стоп!

— Разрешите полюбопытствовать? — присяжный поверенный указал в направлении склада.

Марк Рутвен, внезапно разбуженный этим воображаемым голосом, привскочил и сел на постели, все еще не в силах отделаться от сонных видений.

— Сколько угодно…

Совершенно одетый, даже в обуви, он сидел на покрывале в их общей с Брендой спальне. Он смутно видел перед собой ее белые стены, от которых тянуло пронзительным холодом.

Ардашев в одиночестве спустился в помещение. В дальнем левом углу огромная каменная плита была вытащена из земли и немногим более чем на пол-аршина отодвинута в сторону. На полу высилась земляная куча. Постояв на месте, адвокат вернулся и вновь обратился к начальнику сыскного отделения:

Наконец Марк открыл глаза, помотал головой и, проморгавшись, посмотрел на другую половину кровати. На ней никого не было. Бренда не ложилась.

— Ефим Андреевич, не могли бы вы уделить мне несколько минут? Прошу прощения, господа, — извинился он перед присутствующими, — но это разговор сугубо конфиденциальный и касается третьего лица.

А внизу – уже не во сне, а наяву – продолжал звонить телефон. Марк с бьющимся сердцем вгляделся в походный будильник, стоящий на столике между двумя кроватями. Его мерцающие стрелки показывали половину седьмого.

По сути, было не холодно; его озноб был скорее нервным. Даже после того, как он с трудом встал на ноги, чтобы бежать вниз к телефону, разорванные клочья сна продолжали мешаться с реальностью.

— Что ж, тогда пойдемте ко мне, — обрадовался Поляничко, оставив на долю подчиненного продолжение нелегкого разговора с полковником.

– Да? – дважды откашлявшись, сказал он в трубку.

— А как же с разрытыми траншеями быть? — вымолвил в растерянности коллежский секретарь.

Издалека донесся незнакомый мужской голос; звучал он приглушенно, словно говоривший прикрывал рот платком.

— Занимайтесь, Антон Филаретович, занимайтесь, — махнул рукой старый сыщик и вместе с Ардашевым направился к выходу.

– Вы опоздали, – произнес голос. – Она это сделала.

Интендантство и полицейское управление стояли почти по соседству. И уже через несколько минут начальник сыскного отделения и присяжный поверенный сидели на шатких венских стульях казенного кабинета.

— Насколько мне известно, по подозрению в совершении смертоубийства госпожи Загорской арестован ее внук Аркадий Шахманский. Как я понимаю, для этого у вас имелись достаточно веские основания.

– Что? Что вы сказали?

— Именно так, Клим Пантелеевич. — Поляничко открыл дверцу стола и выложил на его зеленое сукно какой-то листок и пару калош, выглядывающих из мятой газеты. — Перед его арестом нам подбросили вот это, — он указал на анонимное послание. — Я лично выехал на место и нашел этот сверток.

– Вам лучше подойти к бунгало. Но вы опоздали. Она это сделала.

Адвокат внимательно осмотрел записку и пару калош. На подошве остались следы песка, очень похожего на тот, которым была посыпана боковая дорожка. Внутри холодным блеском отливали металлические вставки с буквами «А. Ш.». Тяжело вздохнув, Ардашев спросил:

– Что сделала? Кто вы такой?

— А что говорит по этому поводу Шахманский?

Мягкий щелчок. В трубке воцарилось молчание.

Прежде чем опустить трубку на рычаг, Марк постоял не шевелясь, держа ее на весу.

— Не сознается. Говорит, что калоши его, но за день до убийства их украли. Однако его слова ничем не подкреплены. А между тем, Клим Пантелеевич, у него полностью отсутствует алиби. Мы допросили всех, кто был в тот день на смотровой площадке, и получается, что в момент убийства Загорской Шахманский отсутствовал дольше всех, и притом он гулял в одиночестве, что, согласитесь, несколько странно. К тому же вам хорошо известно, что внук — самое заинтересованное лицо в смерти бабки, ведь именно ему по духовной отписано два дома.

— Вы были бы совершенно правы, Ефим Андреевич, если бы не одно «но».

Через мгновение он уже переступил порог дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Его шаги гулко прозвучали сначала по плитам дорожки, а потом по асфальту Колледж-авеню. Он шел упрямо, почти машинально. Марк миновал длинный низкий дом темного кирпича покойного доктора Уолкера – и лишь тут он пришел в себя и остановился.

— Какое?

Он ведет себя как дурак. С Брендой ровно ничего не случилось.

— У Шахманского есть алиби: в момент убийства он был достаточно далеко от места происшествия, и к тому же не один…

Да, действительно, прошлой ночью она уехала. Кинула чемодан в машину и уехала, не проронив ни слова. Но на самом деле Бренде не могла прийти в голову такая полная чушь, как ссора с Роз Лестрейндж. И даже если ей этого хотелось…

— А с кем, позвольте узнать?

Все остальное пришло из сна; о его реалистичности даже вспоминать было неприятно, но тем не менее он видел этот сон.

— С горничной — Анной Перетягиной. Она, правда, замужем, и я не знаю, согласится ли она это подтвердить. Насколько я понял, арестованный об этом обстоятельстве и не заикался.

В это мгновение Марк заметил перед собой нечто. Сорвавшись с места, он одним махом преодолел ярдов десять или около того и повернул налево; снова остановившись, он посмотрел в ту сторону.

Входная дверь в коттедже Роз Лестрейндж была широко распахнута. Хотя рассвет только начинался, Марк отчетливо видел ее сквозь клочки и обрывки тумана.

— Оно и понятно — дельце-то субтильное, — расправил нафабренные усы Поляничко. — Они, думаю, не псалтырь читали. — Полицейский помолчал, а потом добавил: — Так-то оно так, но прежде об этом должен заявить сам подозреваемый, и лишь после этого следователь может допросить свидетельницу. А вам, Клим Пантелеевич, об этом сама прислуга поведала?

«Вам лучше подойти к бунгало. Но вы опоздали. Это случилось».

— Нет. Их видел художник Раздольский. И если даже Перетягина или сам Шахманский откажутся засвидетельствовать факт совместного нахождения, за них это сделает Модест Бенедиктович. Так что придется начинать именно с его допроса.

Тот голос по телефону он слышал уже наяву.

— Ну, хорошо. Я сегодня же поставлю об этом в известность Кошкидько. Но даже если это подтвердится, Шахманский все равно останется под стражей… А может, придется арестовать еще и прислугу.

До сего момента Марк существовал и двигался как бы в нереальном мире. А теперь за тающей белой завесой он услышал звуки приближающихся шагов.

— Почему?

Он не мог определить направление. Шли по крайней мере два человека; приближались они неторопливо, и он слышал их голоса. Затем с той стороны, откуда он сам появился, на расстоянии примерно двадцати футов появились и обрели очертания фигуры двух человек. Один был чуть выше среднего роста, с громким голосом; второй был пониже, худой и жилистый, с коротко стриженными светло-каштановыми волосами.

— А вы не допускаете, что он и Перетягина заранее сговорились и горничная, по указанию любовника, лично воткнула спицу в ухо своей хозяйке, а потом, чтобы иметь алиби, эта парочка устроила показную любовь перед глазами художника?

Увидев Марка, доктор Сэмюел Треверс Кент и Тоби Саундерс застыли на месте. Доктор Кент не удивился; такие эмоции ему вообще не были свойственны. Но Тоби, который, судя по его внешнему виду, спал не больше Марка, был более чем изумлен. На его худом осунувшемся лице мелькнуло выражение, которое Марк не смог понять, разве что в нем отчетливо читалось: «Я так и знал!»

— Простите, но ведь это фантазия ничем не подтверждается. Насколько я понял, вы арестовали Шахманского из-за полученного анонимного письма. А отчего же вы так доверились всему, что написано, а правильнее сказать — наклеено, там? Ведь и калоши мог подбросить как раз тот, кто и содеял это убийство. Я совершенно уверен в невиновности Аркадия Викторовича и, если хотите, в непричастности к злодейству Анны Перетягиной. Если же следствие будет иметь противоположное мнение, я возьмусь за отстаивание интересов Шахманского в окружном суде. Поверьте, Ефим Андреевич, я уже располагаю косвенными доказательствами непричастности Аркадия Викторовича к убийству, и мне надобно не так много времени, чтобы изобличить истинного злодея. Было бы разумнее, если бы вы согласились со мной. Ведь когда все выяснится и следственный департамент окажется в дураках, сыскное отделение сможет заявить, что с самого начала не верило в виновность арестованного коллежского секретаря.

— Да-с, — Поляничко расправил усы. — С вами трудно не согласиться, Клим Пантелеевич.

Доктор Кент неторопливо подошел к Марку. Тоби же просто бросился к нему.

— Вот и славно.

– Марк! Что ты здесь делаешь?

— Еще один вопрос: скажите, что же мне делать с этими останками?

– Там что-то случилось, – кивнул Марк в сторону Красного коттеджа. – Передняя дверь открыта. И всего несколько минут назад мне позвонил какой-то неизвестный шутник и сказал, что в бунгало неприятности. Может, убийство…

— Я думаю, вы можете передать их военным, чтобы они похоронили их со всеми почестями как поручика Корнея Рахманова. Имеются многочисленные свидетельства, что это тот самый офицер, который исчез восемьдесят один год назад. Помните, вы говорили мне, что на его мундире отсутствовала одна пуговица?

– Неизвестный шутник? Уб… – У Тоби пресекся голос, и он замолчал. – Ты хочешь сказать, что Роз Лестрейндж в самом деле кого-то убила?

— Да.

– Нет! – заорал Марк, но тут же взял себя в руки. Тот жуткий сон снова навалился на него: как Роз кинулась на Бренду, чтобы сбить ее с ног или задушить; и хуже всего, что во сне на Роз, придавая ей карикатурный вид, был спортивный костюм – шорты и блузка.

— Так вот, я недавно узнал, что ее обнаружили еще в двадцать восьмом году. Вдова Рахманова тогда пуговицу опознала. И еще одно. Найденный скелет принадлежит человеку совсем небольшого роста — извините за сравнение, он был с вашего помощника, Антона Филаретовича, но много стройнее. Насколько я заметил, в соляном складе вам едва удалось поднять и отодвинуть плиту. В такое отверстие мог протиснуться лишь невысокий и худой человек, чьи останки и были обнаружены у Соборной горы.

Но машины тут не было! Бренда не пострадала; разве что кто-то угнал машину.

— Кто ж его закопал, сердечного?

– Кто тебе звонил? – добивался ответа Тоби. – Ты узнал голос?

— Я думаю, скорее всего, он находился в подземелье по собственной воле, но внезапно произошел обвал.

– Нет. Он был каким-то приглушенным.

— Хорошо, но зачем тогда он забрался в эти адовы катакомбы?

– Мужским или женским?

— Этого я пока не знаю. У меня есть только предположения, а их, как вам известно, я не озвучиваю. Кстати, насколько продвинулись ваши успехи по поиску клада? Уже нашли что-нибудь?

– Точно мужским. Ошибиться было невозможно. Думаю, нам лучше разобраться, что там такое.

— Да бросьте, — махнул рукой полицейский, и по его лицу пробежала едва заметная тень обиды, — это у Антона Филаретовича ненужное рвение. Ему под каждым камнем клад мерещится да ордена с чинами… А я, признаться, устал за последний год. Народец-то после беспорядков пятого года охамел: в церковь не ходят, стариков не уважают. Местная шпана совсем обнаглела, недавно один конокрад назвал себя политическим узником! Надо же! Да, сейчас всем тяжело… Вот друг-то ваш, Фаворский, совсем утомился. Смотрю как-то, а жена ему обеды прямо в жандармское отделение носит — видать, некогда сердечному даже домой наведаться! Даром что женился. Такая суета не по мне. Да и не в том я возрасте, чтобы по крышам и голубятням за ворами бегать. Мне бы с внуками карасей на Ртищевой даче удить. Об этом только и мечтаю. Но пока в отставку нельзя — выслуги не хватает, вот и тяну лямку… да-с, — горестно вздохнул Поляничко.

– Минутку! – вмешался доктор Кент. Обычно при общении с ним человек первым делом обращал внимание на веселые искорки в его глазах, даже когда он пускался в абстрактные рассуждения. Но сейчас он был необычно серьезен, даже слегка потрясен. Хотя ему было далеко за пятьдесят, на широком лице доктора Кента не было следов морщин, но вот густые волосы были обильно припорошены сединой. – Прошу вас, минутку! – сказал он. При всей мягкости его тона сразу стало понятно, что он категорически против вторжения в чужой дом; в любой иной ситуации Марк согласился бы с ним.

— Обещаю вам, что имя злодея вы узнаете первым и лично его арестуете. Но позвольте попросить вас об одном одолжении: если нельзя в данный момент освободить Аркадия Викторовича, то посодействуйте хотя бы, чтобы до суда он содержался в одиночной камере и без соседей, тем более бывших каторжан. Признаться, среди моих коллег ходят слухи о дружбе вашего помощника с самыми отпетыми головорезами Тюремного замка. Боюсь, как бы беды не случилось от излишнего служебного рвения господина Каширина.

– Думаю, мы можем себе это позволить, – буркнул Марк и торопливо двинулся по песчаной дорожке к Красному коттеджу.

– И я так думаю! – согласился Тоби и присоединился к приятелю.

— Не волнуйтесь, я этим займусь прямо сейчас.

– Что точно было сказано по телефону? – за спиной у них раздался голос доктора Кента.

— Благодарю вас, Ефим Андреевич. Позвольте откланяться. — Пожав руку сыщику, адвокат вышел на улицу.

– «Вы опоздали, она это сделала» – таковы были первые слова. А затем: «Вам лучше подойти к бунгало. Но вы опоздали. Она это сделала».

Привычно выкидывая вперед трость, Ардашев спустился вниз по белокаменным порожкам соборной лестницы. На Николаевском проспекте гуляли парочки, бегали дети, и печально знакомая лоточница торговала сластями как раз напротив того скорбного места, где в прошлом году был задавлен рояльной струной известный на всю губернию негоциант Соломон Моисеевич Жих. Сев на новую, поставленную поодаль лавочку, Клим Пантелеевич достал монпансье, выудил понравившуюся конфетку и, отправив ее в рот, погрузился в раздумья, изредка отвечая легкими поклонами на почтительные приветствия прохожих.

Тоби выругался. Из тумана перед ними появились очертания дома, сзади и с обеих сторон окруженного высокими деревьями с заостренными кронами.

Солнце закатывалось за горизонт, и наступал вечер. Но пройдет всего несколько часов, и он тоже растает, опустив за собой черный занавес ночи.

Это был небольшой каркасный домик с односкатной крышей и даже более старый, чем тот кирпичный дом, который когда-то был таверной. Панели его стен, покоробившиеся от солнца и времени, некогда были выкрашены розовой краской, которая сейчас безобразно облупилась.

На фасаде дома было четыре окна: по два с обеих сторон от двери. В конце узкого холла тускло горела лампа. Два окна справа были плотно задернуты шторами, хотя сквозь них изнутри просачивались слабые отблески света.

20

Остальная часть коттеджа была темной и застывшей – как во сне Марка.

В блаженном успении

– Я не был внутри с тех пор, как он принадлежал Пембертону, – сказал он, кивая на окна дома. – Но если она не поменяла расположения комнат, тут должна быть спальня.

– Подождите! – предупредил доктор Кент, но его призыв не возымел результата.