– Бросьте, доктор! О вас, слава Всевышнему, речь не идет. Мы безусловно понимаем, насколько вам неприятен наш разговор. Вот потому-то мы и пришли к вам посоветоваться и, возможно, развеять часть наших сомнений.

– Какие у вас имеются основания, для столь серьезных обвинений? Быть может, вы нашли на записке отпечатки ее пальцев?

– К сожалению, Клим Пантелеевич, они почти нечитаемы. Но и без этого улик достаточно. Помните, когда был отравлен шулер Шарок, я составил список присутствующих лиц с указанием их паспортов? Так вот, исходя из него, видно, что лишь одна дама имела инициалы «А. В.», то есть «Аделаида Варяжская». Поскольку Николай Петрович подтвердил, что знакомство с Варяжскими проистекает еще со времени вашего нахождения в Ессентуках, то все сходится: Аделаида могла совершить преступление в массажной комнате Цандеровского института и подсыпать в табачницу стрихнин в игорной. А пройти незамеченной в ложу Курзала, когда в зале погас свет, и застрелить Заславского – и того проще. И вот теперь она расправилась с князем Вернигориным. Оговорюсь, что пока мы не совсем уверены, что он и в самом деле князь. Я запросил по телеграфу наших санкт-петербургских коллег, и со дня на день мы ждем ответ.

– А убийство на Георгиевской? Это тоже проделки Варяжской?

– Нет. Здесь я полностью согласен с вашей версией. Это, по-видимому, дело рук другого преступника, который, вероятно, совсем не связан с остальными злодействами. Согласитесь, хрупкая женщина не смогла бы спеленать такого амбала, каким был Лещ.

– А мотив?

– Здесь мы пока в неведении, однако я надеюсь, что Аделаида Александровна проявит благоразумие и чистосердечно во всем сознается. Поверьте, господа, для ее ареста имеются все основания: как нам стало известно от горничной, вчера Варяжская отлучалась из номера. Я подозреваю, что она сказала мужу, что проведет вечер в вашем кругу, а вам сообщила, что останется в номере, тогда как сама отправилась к Замку коварства и любви. Эта ложь – не единственная ее оплошность. Мне посчастливилось, и я отыскал того самого извозчика, который возил странную, как он выразился, пару к Замку. Действительно, обратно он отвез только одну даму. Она сказала ему, что якобы рассорилась с ухажером. Конечно, Аделаида не остановилась около «Гранд-отеля» – да это и понятно, – но, несмотря на это, он сумел ее опознать. Утром, пока Осип Осипович ходил на завтрак, возница под видом электрика вошел в их номер. Правда, абсолютной уверенности у него нет, но свидетель говорит, что Аделаида очень похожа на ту самую пассажирку. Да, чуть не забыл – Варяжская заплатила автомедону тройную таксу. От счастья он пропьянствовал всю ночь. Если бы не местный агент, я бы его не отыскал.

– А может, не следует торопиться? – почти взмолился Нижегородцев. – Да разве он мог ночью кого-то запомнить? А утром, сами же говорите, на больную голову опознавал… Вы бы допросили ее сперва, а уж потом и решали…

– Нет, это несомненно так – сперва допросим-с… Кто знает, а вдруг у нее алиби имеется? – здраво рассудил следователь.

– Я настаиваю, господа, чтобы прежде вы провели сличение почерка Аделаиды с текстом любовного послания. Надобно отыскать более ранние образцы письма Варяжской, после чего продиктовать ей текст, в котором встречались те же слова, что и в записке. А затем все необходимо сравнить и вынести уже окончательное суждение.

– А кто будет этим заниматься? – усомнился Круше. – Это дело новое, и даже у нас в Пятигорском управлении таких специалистов днем с огнем…

– Значит, вызывайте из Владикавказа! Это, господа полицейские, уже ваша забота! – Ардашев на секунду задумался. – А вообще-то можно попробовать обойтись и своими силами. В четвертом номере «Вестника полиции» весьма подробно описывались принципы графологического исследования. Лучше всего это делать по методу всем известного господина Бертильона. Для этого нам понадобится учитель словесности, полицейский фотограф, художник и сильная лупа или микроскоп.

Чиновники недоуменно переглянулись.

– Что ж, если вы запасетесь терпением, я вам коротко объясню. Прежде всего придется изучить общие характеристики построения почерка заподозренного лица: наклон букв, размер строчек и поля (одни люди оставляют большие поля, у других их совсем нет, у третьих – они слева, у четвертых – справа, у пятых – они ровные, у шестых – зигзагообразные). Затем следует обратить внимание на особенности орфографии, пунктуации, частоту использования тех или иных частей речи. Важна даже расстановка запятых и расстояние между словами. Следует выбрать одинаковые буквы в разных словах и изучить манеру их написания. Дальше – работа фотографа, который должен будет отснять те особенности деталей письма, на которые укажет словесник и художник. Увеличив их в 2–3 раза, мы пронумеруем каждую лексическую единицу и составим две таблицы: в первой будут слова и буквы исследуемого документа, сиречь нашей бильеду́, а во второй – слова и буквы, взятые у Аделаиды. И только после этого с помощью микроскопа мы сможем изучить характер начертания отдельных единиц, например: начинается ли она с толстого или тонкого штриха, на каком месте буквы имеется самый большой нажим и каким поворотом пера воспроизведена каждая линия. По окончании детального исследования можно прийти к действительно компетентному заключению.

Боголепов зачем-то водрузил на нос очки, прокашлялся и с серьезным видом провещал:

– Весьма лестно, уважаемый Клим Пантелеевич, что я знаком со столь умным человеком. Вижу, вы неплохо разбираетесь в тонкостях следственной работы. Тем не менее я буду поступать так, как мне велит долг и подсказывает жизненный опыт. А это значит, что мне придется эту пташку арестовать, и поверьте, я не премину это сделать в течение ближайшего часа. Что ж до всяких там заключений по чистописанию – не волнуйтесь: все проверим и сравним. И в этом я прежде всего хотел бы надеяться на вашу помощь. Позвольте откланяться.

– Да, чуть не забыл вас уведомить, – Круше повернулся к адвокату, – несколько дней назад я распорядился, чтобы Стильванский лишил Фартушина возможности что-либо рисовать – у него забрали бумагу и карандаши. Таким образом, если в Хлудовской больнице снова появятся его художества, то, значит, он получает рисунки извне. Запрет продержится до того момента, пока Варяжская не сознается.

– Ну это же глупо!

– Вы уж простите, Клим Пантелеевич, но это нам решать, – сухо отрезал полицейский. – Честь имею.

– Ну и парочка, – в сердцах выговорил доктор, глядя вслед удаляющимся чиновникам. – Почти по Чехову – толстый и тонкий.

– Раве что в смысле комплекций, – согласился Ардашев.

Открывая коробочку монпансье, он краем глаза заметил, как одна из девочек, играющих в бильбоке́, – та, чьей победы он желал, – уронила шарик.

29. В следственной камере

Появление городового в номере Варяжских было для них неожиданностью. Осип Осипович то и дело причитал, сморкался и подобострастно заглядывал в глаза стражу порядка, пытаясь выяснить у него причину срочного вызова жены к судебному следователю. Жути нагоняла и повестка, предъявленная полицейским. На отпечатанном типографским способом бланке после слова «вызывается» стояла пугающая чернильная дописка «на допрос». Никаких пояснений сопровождающий не давал и на вопросы отвечать отказывался. Пытаясь успокоить супругу, титулярный советник безостановочно твердил, что произошло явное недоразумение и власти во всем разберутся. В отличие от мужа Аделаида отнеслась к происходящему на удивление спокойно и даже с юмором. Она не позволила мужу беспокоить Ардашевых, заявив, что максимум через полчаса вернется обратно.

Усевшись в полицейскую пролетку, мадам достала надушенный платок и приложила к носу, спасаясь таким образом от невыносимого запаха пота, исходившего от расположившегося по соседству «фараона». Окончательно у нее испортилось настроение в тот момент, когда она вошла в участок. Серые стены, скрипучие облезлые полы, нахально-слащавые взгляды полицейских бесцеремонно рассматривающих невесть откуда взявшуюся красотку.

Судебно-следственная камера № 9 была пуста. Городовой указал на стул и удалился, объяснив, что следователь скоро будет. Обстановка в комнате была, прямо скажем, спартанская: продавленный матерчатый диван, бывший когда-то красного цвета, письменный стол, несколько стульев, керосиновая лампа с зеленым абажуром и два портрета на стене – Николая II и Столыпина. Старый шкаф, нагруженный под завязку пухлыми папками и сводами законов, покосился на одну сторону и напоминал часового, заснувшего у стены. Пахло керосиновым чадом и «персидским порошком» – верным средством от клопов.

Прошел почти час – никто не появился и только настенная кукушка, словно старая бабка, прокашляла девять раз, зашипела и, подумав, крякнула еще дважды. А в голову лезли мысли, длинные и одинаковые, как рельсы. Догадки, домыслы и опасения – одни страшнее других. Отчего-то вдруг вспомнилась случайная встреча в Казани с арестантками, которых вели под конвоем. Стало жутко и тоскливо. Захотелось плакать. И когда из глаз уже была готова выкатиться первая слезинка – открылась дверь. В кабинет вошел невысокий толстый господин в темно-синем мундире с бритым лицом и с какой-то мерзкой косичкой на макушке, уложенной спиралью. «Ну и тип! – пронеслось в голове у Варяжской. – Наверняка холост и, скорее всего, пользуется услугами желтобилетниц или, в лучшем случае, овдовевшей кухарки». Дойдя до стола, он развернулся в пол-оборота и наигранно осведомился:

– А вы, простите, по какому вопросу?

– Вот, извольте, – Аделаида протянула повестку.

– Ах, да-да-да, – шлепнул себя ладонью по лбу чиновник, и от этого его укладка подпрыгнула вверх, словно блин на сковородке. – Стало быть, вы и есть Аделаида Александровна Варяжская, так?

– Да.

– Вот и хорошо. – Чиновник водрузил на мясистый нос очки, макнул перо в чернильницу и уточнил, собираясь записывать: – Аделаида Александровна Варяжская, года рождения-с?

– Восемьдесят четвертого…

– Вот и чудненько. А сословия, простите, какого-с?

– Дворянского.

– Замужем?

– Да.

– Ну вот и замечательно. А мужа любите? – спросил он, глядя исподлобья.

– Что? – оскорбилась дама. – А какое вам до этого дело?!

Следователь снял очки, снова пригладил макушку, будто проверяя на месте ли косичка, и медленно, с ударением на каждом слове, проговорил:

– Меня зовут Азарий Саввич, а фамилия моя Боголепов. И вам, душечка, ее надо бы запомнить и повторять как Отче наш, потому что ваша дальнейшая судьба будет зависеть исключительно от меня. И теперь я буду решать, с кем и в какой арестантской камере вы будете сидеть.

– Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! Что за вздор вы несете? – возмутилась Варяжская, но в голосе ее явственно прозвучали две плаксивые нотки.

Заметив это, Боголепов поднялся и, бесцеремонно наклонившись через стол, процедил:

– Вы подозреваетесь в предумышленном смертоубийстве князя Вернигорина. И на этот счет, поверьте, я располагаю вескими доказательствами.

– Позвольте, о каком князе идет речь? И как я могла кого-то убить? Что за бред!

– Вижу в кошки-мышки решили поиграть, да только не советую увлекаться. Что кошке игрушки, то мышке слезы. А записочку любовную вы тоже не писали?

Аделаида молчала. Неожиданно он изменил тон и вкрадчивым голосом провещал:

– Если вы хотите добиться снисхождения – вам надлежит чистосердечно во всем признаться. И тогда суд смилостивится и назначит вам более мягкое наказание. Итак, вы готовы отвечать на вопросы?

Сама не зная почему, Аделаида послушно кивнула головой. Она вдруг поняла, что у нее просто не хватит сил победить этого человека, как нельзя искоренить вселенское зло (оно подобно бессмертному дракону – на месте одной отрубленной головы вырастает другая). Ощущение непонятного страха сковало ее, и она почувствовала, как по животу загулял неприятный холодок. Но в ту же самую секунду ее мозг, справившись с паникой, обрел способность хладнокровно оценивать происходящее. А слезинка все-таки не удержалась и упала на платье.

– Успокойтесь, золотая моя, – зафамильярничал Боголепов и полез в карман за платком, да вовремя опомнился – доставать замызганную тряпку было совестно. – Признательно сказать, мадам, в ином разе я бы не осмелился беспокоить вас вопросами, но теперь вынужден это делать. Скажите, где вы были вчера ночью с десяти до двух.

– В номере, где же еще? – неуверенно ответила она и бросила на него беспорочный взгляд.

– Вот хорошо, вот и умница, в гостинице, значит, была, – затараторил Азарий Саввич, – оно и понятно, где еще жене находиться, если не в собственной постельке да рядом с благоверным, да? – Он скривил ехидную гримасу и медленно выговорил: – А вот Осип Осипович засвидетельствовал, что в комнате вас и в помине не было! Думаете, мы зря здесь штаны просиживаем? Нет-с! Кой-чему научены! Пока вы здесь государя-императора рассматривали, я вашего мужа допросить успел. Ох и жидок он на расправу! Вот уж поверьте: как только вы за решеткой окажетесь, бросит он вас и не задумается! Только все это пошлые сентенции, moralité, если хотите. Давайте вернемся к главному вопросу: где вы были с десяти вечера до двух ночи?

«Господи, до чего ж он мерзок!» – подумала Аделаида.

– Я была с друзьями, – произнесла блондинка с застенчивой неловкостью.

– Вот и славно, голубушка! Выходит, недоразумение разрешилось. У друзей, говорите, были – хорошо! А фамилии их назвать можете? Слово дворянина – как только они подтвердят ваши слова, отпущу вас тотчас же. Ну, что же вы, милочка, не тяните время!

– Я не знаю фамилий, только имена…

– А мне без разницы, – побагровел следователь, – хоть прозвища! Меня все устроит! Да только не надоело ли вам комедию ломать? А? Хватит, дорогуша! Тут все понятно: мужу наплели, что будете в компании адвоката Ардашева, а там – что останетесь в номере. Сами же, тем временем, свиданьице назначили князю. Забрались с ним на скалу, пиджачок попросили, холодно, мол, а потом столкнули несчастного кавалера с обрыва. И все вроде бы предусмотрели! Даже пиджак обратно на труп напялили! Только вот записочку свою не нашли. А ведь искали же, наверное? Да откуда было вам знать, что князь ее в портсигар спрятал! Узнаете? – он бросил на стол крохотный листок. – Здесь обнаружены отпечатки именно ваших пальцев! – соврал Боголепов.

Аделаида почувствовала, как у нее из-под ног уходит пол, а перед глазами появились розовые голубки, точно такие, как на бумажке.

– Что с вами! – испугался следователь и потянулся к графину с водой, но было поздно – Варяжская упала в обморок.

30. С покойником по душам

«Лошади переминаются с ноги на ногу, стонет колесная ось, и хрипло скрипит на телеге плохо сбитый сосновый гроб. А покойник ждет не дождется, когда его опустят в могилу, ведь для мертвых людей земля – что небо для птиц, что вода для рыб…

Знаешь, Леночка, я видел Шахновского. Он как раз и лежал в той самой домовине, которую притащили дроги. Граф почти не изменился, если не считать нескольких морщин на лбу да двух продавленных складок на губах. Его римский нос заострился и посинел; щеки провалились и пожелтели, а мочки ушей обвисли. Странная штука жизнь: я всем сердцем желал ему смерти, а когда она пришла, мне почему-то нерадостно. Его никто не отпевает. Все, кажется, о нем забыли. Правда, ближе к вечеру пришли два надзирателя и отнесли его в покойницкую. Я тоже зашел туда. Прости, но мне очень хотелось поговорить с ним. Ты, верно, догадываешься, о чем я его спрашивал. Он мне все рассказал. Оказывается, все было не так, как я думал, – ты первая его поцеловала… Шахновский мне клялся, что ты сама захотела иметь с ним близость. А в конце нашего разговора он почему-то сказал, что очень скоро мы все опять встретимся. Господи, какая чушь! Этого просто не может быть! Ты спрашиваешь, почему? Да потому, что сегодня тепло, светит солнце и щебечут птицы.

Это письмо я отошлю тебе утром. На этот раз его принесет ветер. Помнишь, как он трепал твои волосы, когда мы мчались на лихой тройке? Ты так задорно смеялась и в шутку называла меня площадным подьячим. Ах, как давно это было! И было ли?..



P.S. Еще на прошлой неделе эти бездарные людишки отобрали у меня бумагу и химический карандаш, который и так был сломан. Глупые, пусть тешатся. Зато мне помогает сама природа: небо – бумага, перо – мысли, а чернила – слова, которые ложатся на безоблачную голубую поверхность.



P.P.S. Но ведь граф говорил неправду?»

31. Червовый туз

Молва о том, что у Замка коварства и любви обнаружен еще один труп, а рядом – карта, разнеслась по городу быстрее, чем старые лошади дотянули тело Вернигорина до прозекторской Хлудовской больницы. Вдогонку первым слухам полетело еще известие об аресте злодейки, погубившей стольких грешников. И как ни пытался полковник Куропятников угрожать и уговаривать подчиненных, но все равно в полицейском «стаде» нашлась «паршивая овца», выболтавшая из корысти пятигорскому репортеру Эйдельману фамилию подозреваемой.

И уже утром следующего дня «Кавказский край» всколыхнул Воды сенсационной статьей под названием «Благоухающая смерть», в которой падкий до жареных фактов журналист пояснял, что имя злодейки Аделаида, и в переводе с древнегерманского языка оно означает «благоухающая». Однако этого ему показалось мало и он упомянул ее фамилию. Со свойственной всем газетчикам издевкой, Эйдельман вволю поиздевался над женщиной, вылепив из нее исчадие ада. Досталось и ее «престарелому супружнику», стараниями журналиста превратившегося чуть ли не в соучастника всех ее душегубств.

Под утро, когда Осип Осипович, не ложившийся спать всю ночь, сомкнул веки, перед его номером послышался чей-то смех. Поднявшись, он нашел подсунутый под дверь печатный пасквиль, который вывел скромного чиновника из себя.

Последующие события, в статье «Страус Эму» на Воронцовском проспекте» во всех красках описал «Пятигорский листок» – давний конкурент «Кавказского края»:

«Вчера, служащий губернского правления г. Казани, титулярный советник Варяжский О.О., чья честь была попрана известной статьей «Благоухающая смерть», решил отомстить ее автору и отправился в Пятигорск. Однако драться с иудеем на дуэли он почел постыдным. И тогда он прибегнул к довольно необычному способу расправы. Зайдя в комнату, где Гирша Эйдельман в одиночестве готовил материал к новому номеру, Варяжский представился и заявил, что приговаривает журналиста к вечным мукам. И если Эйдельман вылил на его голову море лжи, то он опрокинет на последнего всего лишь полштофа серной кислоты. С этими словами мститель выплеснул содержимое бутылки в обидчика. В ту же секунду репортер почувствовал, как у него на лице начала лопаться кожа и заслезились глаза. Придя от страха в неистовство, с криком «Спасите!» он выпрыгнул из открытого окна, сбил с ног мирно шествующего городового и бросился к аптеке. Оторопевший полицейский кинулся вдогонку. Вскоре Гирша оказался в участке, где стражи порядка не могли отказать себе в удовольствии намять бока этому надоевшему всем выскочке. Естественно, никто не поверил его россказням о серной кислоте ввиду того, что повреждений у задержанного обнаружено не было. А секрет Варяжского был прост: вместо H₂SO₄ в бутылке находился газированный Нарзан, пузырьки которого, попав на лицо репортера, создали неприятное ощущение, сходственное с ожогом. Обуреваемый страхом газетчик был просто не в состоянии трезво оценить ситуацию. Спешим заметить, что это всего лишь наши догадки, поскольку следов шипучей жидкости на одежде или лице Эйдельмана полиция не усмотрела. Это и неудивительно, ведь Гирша несся со скоростью страуса эму и даже обогнал автомобиль директора Вод, двигавшийся в попутном направлении, да и Реомюр вчера показывал 29° в тени. Следственно, остроумный г-н Варяжский не оставил никаких шансов редакции «Кавказского края» привлечь его к ответственности».


На следующий день, расплатившись, Осип Осипович тихо покинул номер фешенебельного отеля. Как позже выяснилось, титулярный советник, чтобы сэкономить деньги, переехал на съемную квартиру, и некогда шумная компания уменьшилась до четырех человек. «Да и право же, – объяснял он, – кто знает, сколько времени придется провести в Кисловодске, ожидая пока недоразумение с Аделаидой не разрешится?» Настроение у всех было подавленное, и Ангелина Тихоновна даже вслух высказала мнение о досрочном отъезде домой. А Клим Пантелеевич, внешне казавшийся невозмутимым, ежедневно ходил на почту, ожидая каких-то известий. На расспросы Нижегородцева он отвечал уклончиво и всячески старался уединиться. Вероника Альбертовна чувствовала, что муж никак не может распутать клубок преступлений, и старалась лишний раз ему не докучать. Дни отдыха мелькали быстро, как в затяжной болезни.

И вот однажды, когда присяжный поверенный проходил мимо портье, последний попросил его к телефону. На проводе был доктор Стильванский. Находясь в нешуточной ажитации, он сообщил, что недавно на стене прогулочного дворика отделения для буйнопомешанных появился червовый туз. Причем после прогулки «провидца» никаких художеств не было. Кто и когда их разрисовал – непонятно. Понимая, что Фартушин этого сделать не мог, врач приказал перекрыть все входы и выходы и сам, вместе с надзирателями, начал искать посторонних. Но все усилия оказались тщетны – никаких третьих лиц, кроме больных и персонала лечебницы, обнаружено не было. В то же самое время, когда проводились поиски, Игнатий – привратник больницы – повез на кладбище гроб с телом почившего больного. Не прошло и получаса, как он пригнал взмыленную лошадь обратно. Ворвавшись с ходу в комнату доктора, бледный, с перекошенным от ужаса лицом старик, заикаясь и причитая, рассказал следующее: якобы уже на погосте, когда он достал молоток, чтобы забить гроб, крышка отодвинулась, и оттуда выскочила черная Смерть. Стоявший рядом с ним могильщик умер мгновенно, вероятно от паралича сердца, а старик от страха упал в обморок. Когда же он очухался, то никого рядом уже не было. Покойник же так и лежал в своем деревянном пристанище. Теперь сторож только и делает, что молится. Вероятнее всего, по словам главного психиатра, у этого несчастного уже прогрессирует душевная болезнь, вызванная повышенной нервной чувствительностью, возникшей в результате злоупотребления алкоголем. Но, как бы то ни было, доктор лично поехал осмотреть проклятое место в сопровождении двух надзирателей. Там, у вырытой могилы, комиссия и впрямь узрела мертвого работника погоста с вытаращенными от страха глазами. Рядом стоял гроб с прахом сумасшедшего.

По голосу Клим Пантелеевич понял, что эскулап в панике и не представляет, что делать.

– Сейчас буду, – коротко бросил Ардашев и, не теряя времени, вышел на улицу. Извозчик стоял неподалеку.

Миновав Тополевую аллею, как только экипаж поравнялся со стогом сена, Клим Пантелеевич приказал остановиться и минут пять ходил вокруг, чем вызвал любопытство возницы. Потом сел на корточки, поворошил тростью в одном месте, поднялся и, досадно махнув рукой, запрыгнул в коляску. Через четверть часа он уже давил на пуговицу электрического звонка Хлудовской больницы.

Его встретил сам доктор. Сопровождая присяжного поверенного, Куприян Савельевич пояснял:

– Все было как обычно: после завтрака я вышел осмотреть больных и вдруг на стене заметил этот самый рисунок. Да вот сейчас вы сами увидите. – И действительно, впереди, на выбеленной известью стене, чернел червовый туз. Он был изображен как бы по диагонали – точно так, как в любой колоде, то есть в левом верхнем углу – заглавная буква «Т» и маленькое сердечко под ней, посередине – большое закрашенное сердце и в правом нижнем углу тоже «Т» с заштрихованным сердечком. Изображение было приблизительно в человеческий рост.

Клим Пантелеевич провел пальцем по темной черте и констатировал:

– Несомненно, это уголь.

Доктор поднял с земли небольшой темный кусок породы и пояснил:

– Вчера две телеги перенесли. Я вот только не пойму, с чего вы взяли, что это именно глазетный туз?

– Он прямоугольный, а у простых карт – срезы по углам.

– Ах да, – махнул рукой психиатр, – не заметил…

– В котором часу вы увидели эту настенную живопись?

– Приблизительно в девять.

– А когда приказали запереть двери.

– Да сразу же.

– А что у вас здесь? – Ардашев указал на дверь с висячим замком.

– Так это и есть угольный сарай.

– А там что? – он приоткрыл дверь и отпрянул – прямо перед ним стояли поставленные друг на друга гробы.

– Анатомический покой.

– А почему он у вас не замыкается?

– Так ведь туда и не заходит никто. Разве что заносят, – попытался пошутить врач.

– Я хотел бы осмотреть руки Фартушина.

– Как скажете, – пожал плечами Стильванский, – только это бессмысленно. Его здесь в это время и быть не могло, потому что с утра все были на завтраке.

– И тем не менее…

– Хорошо.

Психиатр подозвал надзирателя и распорядился привести больного. Они появились буквально через минуту. Завидев Ардашева, сумасшедший искренне и по-детски заулыбался, но не проронил ни слова.

– Афанасий Милентьевич, соблаговолите показать нам ваши ладони, – попросил врач.

Нотариус резко сунул руки под мышки и отрицательно покачал головой. Стильванский глазами дал знак находящемуся рядом с ним надзирателю, и тот, не церемонясь, выдернул правую руку Фартушина и обратил ее ладонью к врачу. То же самое он проделал и с левой. Обе были черны от угля. Больной попытался вырваться, но надзиратель пяткой придавил его стопу. От внезапной боли сумасшедший вскрикнул и разрыдался.

– Уведите его! – приказал Стильванский. – Ничего не понимаю! Этого не может быть!

– Может, еще как может! – взорвался Ардашев. – Вы совершили непростительную небрежность. Несмотря на то, что я предупреждал вас, как следует поступать в случае всевозможных сюрпризов, вы, Куприян Савельевич, не удосужились незамедлительно меня известить. Принявшись за поиски самостоятельно, вы их бездарно провалили. И уже потом, когда ничего нельзя было исправить, вы удосужились протелефонировать мне. Ваша небрежность стоила жизни могильщику. И теперь маховик убийств начинает раскручиваться с новой силой.

Покраснев до цвета клюквы, Стильванский проронил:

– И как мне быть?

– Звоните в полицию и объясняйте то же самое Круше. А я смею откланяться. Супруга купила билеты в мюзик-холл. Боюсь опоздать.

32. «Смертельный пасьянс»

Заезжий комедиант в светлом фланелевом костюме, со следами застарелых пороков на бритом лице смешил зал. Он рассказывал историю о том, как уже немолодые родители отправили в Первопрестольную на женские курсы красавицу-дочь, сущую скромницу, красневшую при виде моложавых корнетов и поручиков, не говоря уже об отважных ротмистрах и мужественных штабс-капитанах. Но несмотря на пылающие розовым огнем щечки, внешне она была холодна и неприступна, как вершина Эльбруса.

– Москва, как известно, – заливался соловьем конферансье, – ни по кому не плачет, слезам не верит и воле не потакает.

Незаметно для публики он исчез за кулисами, и на сцене появилась целомудренная девушка, напоминавшая собой гимназистку старших классов. В ее косу была вплетена шелковая голубая лента. Полилась тихая звучная мелодия – солировала скрипка, а за ней заиграл весь оркестр. Девушка запела известный романс де Бове:

Так ветер лениво играл,Так робко шептались березы,Он с листьев на землю ронялИх яркие, чудные слезы.Соловушка страстно рыдалДалеко, далеко в сирени.К любви он весь мир призывалИстомленной неги и лени…

Ардашеву стало неинтересно. Сюжет «Порочной курсистки» разнообразием не отличался. «Наверняка первое знакомство с прощелыгой офицером закончится для провинциалки обманом и слезами. Пытаясь успокоить жертву несчастной любви, «сердобольные» подруги-искусительницы введут барышню в круговорот запретных удовольствий, и понесет ее, словно осенний листок, в вихре соблазнов безумной столичной жизни – в этом месте обязательно должен быть канкан, – подумал Клим Пантелеевич. – Постепенно она превратится в содержанку, пойдет по рукам, и, понимая безнравственность окружающего мира, решит покончить с собой – и тут снова без слезливого романса никак не обойтись. И уже в лечебнице в нее влюбится несчастный купец, только что закрывший глаза своей неизлечимо больной супружнице – соседке нашей героини по палате. Короткое ухаживание, страстное объяснение и, наконец, пышная свадьба. Здесь, пожалуй, уместен все тот же канкан! В итоге она превратится в своенравную заносчивую особу и будет доживать свой век по принципу: любая купчиха имеет мужа по закону, офицера для чувств, а кучера для удовольствия!.. Да-с. Скучно-с!»

Ардашев налил сельтерской и сделал пару глотков. Нарзан он уже не переносил. Да и зачем без надобности пичкать здоровый организм кислотно-щелочными вливаниями? Он невольно улыбнулся, вспомнив глупую рекламу, вывешенную напротив Курзала: «Самые красивые мужчины живут в Кисловодске, потому что они пьют «Нарзан». «Надо же, какой вздор! – «красивые мужчины». По-моему, лучше было бы упомянуть слабую половину человечества». Он внимательно посмотрел на одну из ее представительниц – Вероника Альбертовна завороженно следила за музыкально-танцевальным действом, забыв про судака о-гратен. Краем глаза Клим Пантелеевич заметил, как, лавируя между столиками, к ним пробирался официант. Подойдя, он извинился и протянул свернутую вдвое записку:

– Это просили передать вам. Если изволите принять предложение, я вас проведу.

Текст гласил: «Милостивый государь! Вижу, что вас мало интересует этот водевиль. Если вам не безразлична судьба Аделаиды Варяжской, то я готов увидеться с Вами прямо сейчас. Беседа не займет много времени, и Ваша супруга не успеет заскучать».

– Что все это значит? – Вероника Альбертовна беспокойно воззрилась на мужа.

– Некий господин предлагает свою помощь в деле Аделаиды. Вполне возможно, что это свидетель, который поможет вызволить ее из тюрьмы. Я недолго.

– И все же будь осторожен.

В ответ Ардашев улыбнулся и проследовал за официантом. У кабинета, почти завешанного портьерой, тот едва неслышно произнес:

– Прошу. Вас ожидают.

Шагнув внутрь, присяжный поверенный увидел купчишку с седой окладистой бородой с заправленной под самую шею салфеткой. С невинным видом пожилой господин разламывал вилкой котлету. На тарелке лежали две печеных картофелины, несколько королевских креветок и соленый огурец. Судя по откупоренной бутылке, в бокале пузырилось «Moum sec cordon vert». Тут же виднелся свернутый вдвое «Кавказский край». Старик оторвал глаза от газеты:

– Ну вот и ладно, что пожаловали. Вы присаживайтесь, Клим Пантелеевич – в ногах правды нет, в них одна усталость копится. Бесконечно рад нашему знакомству. Смею предположить, что вы уже обо мне слыхали. Моя фамилия Матушкин, а величают меня Прокофием Ниловичем. Так что будем знакомы. А что пить предпочитаете?

– Благодарю, не стоит беспокоиться.

– Ну, как знаете. – Дядя Проша громко отхлебнул шампанского и крякнул от удовольствия. – Про маниака читали? – он кивнул на газету.

– Нет пока еще.

– Тут вот ведь какое дельце: мы оба заняты одним и тем же – ищем душегуба, убивающего почтенных граждан.

– Почтенных? – насмешливо сощурился адвокат.

– А вы не смейтесь. Любой цирк Европы почел бы за честь иметь в труппе таких карточных чародеев. Но не это главное. Попервоначалу я был уверен, что ко всем смертоубийствам имеет отношение мой давний «друг» по прозвищу Синий кирасир – полиции он известен как граф Шахновский и князь Вернигорин. А тут оказалось, что и его порешили. Злодейку будто бы арестовали, но… она ни в чем не виновата.

– Откуда вам это известно?

– А мы хоть и босота, да сапогом не сморкаемся! Ребятки мои разнюхали.

– Стало быть, у вас есть свидетели?

– А как же! Ту ночь она провела в меблирашках вместе с московским банкиром. Я готов назвать его фамилию, но и вы должны ответить на один вопрос: кто, по-вашему, будет следующей жертвой? Кому, как говорится, червовый туз судьбой предначертан? – старик угрюмо выглянул исподлобья.

– Возможно, мы оба знаем ответ.

– На меня намекаете?

Ардашев кивнул.

– Я так и думал! – Он достал из внутреннего пиджака сигару, покрутил ее между пальцами, понюхал и убрал. – И что прикажете делать?.. – Матушкин помолчал, глядя в стол, сдернул салфетку и хохотнул: – А может, в полицию обратиться – мол, спасите мя, грешного! М-да, ситуевина! Ну, а подозреваемые у вас уже есть?

– Ага, – усмехнулся адвокат. – Сейчас я назову вам пяток фамилий, а завтра, нет, пожалуй, даже сегодня вечером их изуродованные тела случайно отыщет чабанская собака, где-нибудь в окрестностях Бермамута. Вы за кого меня принимаете, Прокофий Нилович?

Дядя Проша в смущении почесал щеку и пожал плечами:

– За умного и порядочного человека, коим вас считают мои коллеги из Ставрополя.

– Вот это да! Коллеги! Подумать только, да у вас целая подпольная сеть!

– Это у голодранцев социалистов-революционеров подполье, а у нас – организация! Ох уж эти марксисты-анархисты! Столько народу в пятом годе положили, а ради чего, спрашивается? Сами в себе разобраться не могут. Только лозунгами и разговаривают. Вот с кем государю-императору бороться надо! Да ладно, бог с ними! – Он насупил брови. – Вы лучше скажите – откуда он взялся, убивец-то этот… Прямо демон какой-то! Сквозь стены проходит. Ума не приложу, что делать.

– Я бы посоветовал вам уехать куда-нибудь из города на недельку. Даст бог, к субботе и найду злодея.

Матушкин опять хохотнул:

– Ехать так ехать, сказал попугай, когда его кот Васька тащил за хвост из клетки. К субботе, говорите? – Он вдруг посветлел лицом. – Это на Емелиана Мученика? Так тут всего ничего – пять деньков осталось! А у меня дел невпроворот в городе: и то надо, и это… Так лучше я здесь останусь. А чтоб спокойнее было – до субботы из дома носа не высуну, охрану выставлю… Вот спасибочки! А фамилия того банкира, что с Аделаидкой развлекался, – Бельдюгин. Живет на Курсовой, у Ботта, – старик удовлетворенно погладил бороду и поднялся. – Ну-с, не смею больше задерживать. Премного благодарен, что уделили время! А газетку возьмите, полюбопытствуйте, полезно-с.

Попрощавшись, Ардашев вышел в зал. Жена, поглощенная фейерверками, не отрывала глаз от сцены. Декорации уже сменили, и события развивались в каком-то дворце с картонными колоннами. Канкан был в самом разгаре. Девушки шелестели разноцветными юбками и одновременно выбрасывали вверх стройные ножки, облаченные в темную сетку чулок. Солировала неподражаемая «Зи-зи»: подскок, шпагат, колесо и снова подскок… Нетрезвая мужская публика взрывалась аплодисментами и ревела от восторга.

Клим Пантелеевич уселся за стол и развернул газету. На первой полосе красовался заголовок: «Смертельный пасьянс».

«Леденящие душу новости докатились до нашей редакции. Повинуясь довольно странным указаниям полицейских властей, доктор Хлудовской больницы распорядился лишить провидца Фартушина бумаги и карандашей. Несмотря на это второго дня на стене прогулочного дворика появилось нацарапанное углем изображение червового туза. Зная, что провидец не имел возможности там оказаться, т. к. все это время находился на завтраке, врач приказал запереть все двери и принялся исследовать территорию. Однако посторонних лиц обнаружить не удалось. А всего через час к нему в комнату влетел испуганный привратник, сопровождавший гроб с телом усопшего больного на близлежащую юдоль. Задыхаясь от волнения, Игнатий Глушко поведал жуткую историю: у самой могилы крышка домовины открылась и оттуда со страшными проклятиями выскочила Смерть. Могильщик от страха скончался на месте, а сам Игнатий упал в обморок. Вскоре он помешался рассудком и теперь «поселился» в той же самой больнице, которую до сих пор охранял.
Вполне возможно, что история с червовым тузом, является глупой шуткой кого-то из персонала лечебницы. В противном же случае – это еще одно подтверждение уникальных способностей Афанасия Фартушина не только предвидеть трагические явления, но и уметь изображать их. Однако вызывает полное недоумение таинственное происшествие на кладбище, стоившее жизни несчастному могильщику.
Остается только надеяться, что содержащаяся под стражей г-жа А.А. Варяжская и есть настоящая злодейка. А если это не так? Если наша доблестная полиция снова потерпела афронт? Дрожь пробегает по коже от одной мысли, что призрак-убийца свободно разгуливает по городу и с маниакальным упорством раскладывает свой смертельный пасьянс, выбирая новую жертву.
Гирша Эйдельман».


«Да, ничего не скажешь, – весьма оптимистичный финал! После таких откровений курортники должны начать собирать чемоданы прямо сейчас. А мне, похоже, удалось отыскать общий знаменатель четырех смертоубийств. И все-таки я слишком долго распутываю этот дьявольский клубок. Но ничего, теперь счет пошел на дни». – Размышления адвоката прервали бурные рукоплескания – «неподражаемая Зи-зи» выкручивала такие па, что у зрителей захватывало дыхание. Маленький оркестрик надрывался изо всех сил, и на сцене кипели нешуточные страсти. Феерия продолжалась.

33. «Сыворотка правды»

После очередных нападок «Кавказского края» на городскую полицию у полковника Куропятникова на сердце кошки скребли. Неприятная ситуация с «картежным делом» обострилась до крайности. Перцу в уже пересоленную неудачами похлебку расследования смертоубийств добавил адвокат Ардашев, сумевший подтвердить, что в ту самую ночь, когда известный на всю страну шулер по прозвищу Синий кирасир разбился о камни Аликоновского ущелья, супруга титулярного советника Варяжского «гостила» в меблированных комнатах на Курсовой улице. Радушным «хозяином» оказался московский толстосум Самсон Бельдюгин, который, как следовало из протокола его допроса, «находясь в обществе с Аделаидой Варяжской, всю ночь пил нарзан и вкушал щелочные лепешки, обсуждая с вышеозначенной дамой сообщение Санкт-Петербургского телеграфного агентства об агрессивном демарше германского правительства, нацеленного против Франции – отправку к берегам Марокко немецкого военного судна «Пантера». Банкир – холостой жуир – хохотал взапуски и откровенно издевался над следователем. Он был богат, как Крёз, обладал солидными связями в верхах и потому не особенно церемонился с провинциальными властями. И в то же время он ни разу не позволил унизить честь соблазненной им женщины и не обмолвился ни единым словом, кроме вышеприведенного предложения. Вот поэтому-то Боголепов и был вынужден вносить в протокол явную нелепицу, которая, несмотря на очевидную издевку, сводила на нет все доводы следствия.

Очная ставка между московским ловеласом и подозреваемой также подтвердила правоту ставропольского адвоката. Банкир прибыл в следственную камеру с шикарным букетом роз. Это еще больше смутило Аделаиду, которая, несомненно, переживала собственную измену, ставшую достоянием чужих ушей, и стыдилась предстоящего свидания с обманутым мужем. Показания Бельдюгина она подтвердила, но цветы не взяла. За несколько дней нахождения в заточении молодая женщина осунулась и заметно похудела.

Не стало полицмейстеру легче и после проведенного, с участием Ардашева, новейшего вида судебно-криминалистического исследования – сличения образцов почерка. Полученный вывод ясно указывал на то обстоятельство, что записка, обнаруженная в кармане у жертвы, не могла быть написана Варяжской. Да и извозчик, указавший на нее в гостинице, во время официальной процедуры опознания в своих показаниях запутался. Все шло к тому, что подследственную надо было освобождать, но делать этого полковнику очень не хотелось, и главным образом по двум причинам: во-первых, пока жена служащего казанского губернского правления содержалась под стражей, существовала иллюзия, что преступница арестована и отдыхающая публика могла не беспокоиться за свою жизнь; а во-вторых, стоило неверной супружнице оказаться на свободе, как пресса сразу бы подняла «лай» об очередном холостом выстреле кисловодских сыщиков.

Куропятников понимал, что необходимо одним махом разрубить гордиев узел противоречий и покончить с преступником, безнаказанно устраивающим на водах смертельные игрища. И вот тогда выход Варяжской на свободу остался бы незамеченным и не имел бы такого отрицательного эффекта. «А уж там мы придумаем, как объяснить причину ее вынужденного заточения, – мысленно рассуждал Афанасий Евтропович, – мол, старались ввести в заблуждение супостата, будто поймали злодея». Однако все это будет потом. А в данный момент, к сожалению, никакого просветления на горизонте не наблюдалось.

Совещание в кабинете кисловодского полицмейстера обычно проходило по распорядку, заведенному им еще в первый год своего начальствования. Полковник предоставлял слово каждому присутствующему и уже потом высказывался сам.

Круше и Боголепов промямлили друг за другом, что дело исключительно сложное, и, по всей вероятности, здесь действует не один злоумышленник, а два или даже три. Оба с горечью признали, что с арестом Аделаиды Варяжской они поторопились. Их предложение сводилось к тому, что следует методично и последовательно проверять алиби всех лиц, внесенных в список еще в Ессентуках во время смертоубийства на даче Кавериной. Затем судебный следователь доложил, что по данным, полученным из Департамента полиции, сброшенный со скалы князь Андрей Федорович Вернигорин на самом деле был отставным поручиком Сергеем Петровичем Ветровым, но княжеский титул, как это ни странно, он действительно имел. Столичные власти также указали в телеграмме, что сей карточный жулик пользовался многочисленными поддельными документами. Был среди них и паспорт, выданный на имя графа Сергея Христофоровича Шахновского.

Участковый товарищ прокурора – мужчина средних лет с «босоногим» лицом и глазами «себе на уме» терпеливо ждал, пока все выскажутся. За почти двадцатилетнюю службу надворный советник Порфирий Васильевич Триклятов уяснил главное правило взаимоотношений с коллегами: никогда не перебивай собеседника, даже если он твой подчиненный, потому что, давая человеку высказаться, ты уже получаешь над ним явное преимущество – любому приятно, когда его слушают, и он невольно проникается к тебе симпатией. Понимая, что пора в обсуждение внести свежую струю, Триклятов неторопливо выговорил:

– До сих пор не совсем ясно, какую роль в этом деле играет безумец. Мне кажется, что информация, которой он располагает, может вывести нас прямиком к преступнику. И для этого есть одно верное средство. – Товарищ прокурора умышленно сделал паузу. В это время Куропятников, почуяв надежду, напрягся и впился в него глазами. – Как вы знаете, господа, еще в прошлом году я служил в Рязани. Тамошние жандармы получил информацию, что среди штукатуров, работающих в доме губернатора, затесался анархист, который намеревался заложить бомбу с часовым механизмом. Этого субъекта мы арестовали, но исторгнуть из него признание никак не удавалось. А все попытки самостоятельно обнаружить взрывное устройство тоже ни к чему не привели. Время шло и сколько его у нас оставалось – одному Богу было известно. И вот тогда наш судебный медик предложил во время очередного допроса использовать морфий в соединении с новейшим препаратом под названием скополамин. Его совсем недавно стали применять в больницах для облегчения страданий рожениц. Преступника привязали к стулу, и доктор сделал инъекцию. Я не буду описывать вам детали, замечу лишь, что испытуемый вошел в состояние весьма сходное с гипнотическим сном. Он, будто прилежный ученик, последовательно отвечал на все наши вопросы, благодаря чему удалось не только обезвредить «адскую машину», но и арестовать всех членов подпольной шайки. – Триклятов на секунду замолк, снова приковывая к себе внимание. – Вот я и думаю, а что нам мешает применить это средство для развязывания языка сумасшедшего?

У полицмейстера загорелись глаза. Завидев свет в конце тоннеля, он откинулся в кресле и нервно забарабанил пальцами по крышке стола.

– Что же вы раньше молчали, Порфирий Васильевич?

– Знаете, я забыл добавить, что его действие на человеческий организм еще мало изучено, хотя в данной ситуации… как бы это лучше выразиться…

– Говорите прямо, Порфирий Васильевич, без экивоков!

– Дело в том, господа, что все зависит от дозы. В нашем случае мы перестарались, и испытуемый скончался. Но тогда у нас не было иного выхода.

– А разве теперь он у нас есть? – лоб полицейского начальника собрался складками, и от переносицы вверх устремились две решительные морщины. Присутствующие молчали.

Первым тишину нарушил Боголепов:

– Хотел бы я посмотреть в глаза тому, кто согласится сделать инъекцию этому бедолаге.

– Ну, не знаю, – пожал плечами служитель прокуратуры, – есть у меня один знакомец – старший фельдшер. Живет бедно, как говорится, на живую нитку; служит в офицерском лазарете. Я поинтересуюсь…

– Вот и ладненько! Вот и нашлось решеньице! – полицмейстер потер от удовольствия руки.

– Не думаю, господа, что это хорошая идея, – проронил Круше. – Да и Стильванский не разрешит.

– Хорошая или плохая – это уже второй вопрос, – махнул рукой полицмейстер. – Главное, остановить преступника! Тут нам не до телячьих нежностей. А что касается Стильванского – вы правы. С ним так просто не договоришься. Видимо, придется подключать тяжелую артиллерию. – Куропятников посмотрел на стоящие в углу часы. – Значит так, давайте завтра, часиков этак в одиннадцать, встретимся у Хлудовской больницы. Вы уж, Порфирий Васильевич, не сочтите за труд, с фельдшером договоритесь. А Куприяна Савельевича я сам предупрежу. Вот на этом, пожалуй, совещание и закончим.

34. Крик птицы

Толпа у стен Хлудовской больницы росла с каждым днем, и это обстоятельство стало действовать на нервы даже всегда выдержанному доктору Стильванскому. Недавно к нему заявились два ходатая разбойничьего вида и потребовали разрешить «паломникам» посещение «Святого Афанасия». За это ушлые «коммерсанты» предложили врачу двадцать процентов от выручки, получаемой ими от продажи «билетов». Он тут же вызвал надзирателей и приказал вышвырнуть наглецов за ворота.

Опытный психиатр стоял у окна кабинета и смотрел на два старых дуба, закрывших ветвями добрую четверть двора. «Скорее всего, их не стали вырубать, еще когда строили больницу, – предположил доктор. – А вообще-то у старых деревьев, как и у людей, есть собственное выражение лица. Не верю я, что они бездушны. Просто мы пока не в силах распознать их язык».

Странное ощущение близкой беды вновь поселилось в душе Стильванского. А тут еще непонятный звонок полицмейстера и просьба подготовить Фартушина к осмотру. «О каком осмотре может идти речь? – терзался сомнениями психиатр. – Видимо, на этот раз они опять что-то придумали. Вот же деятели! Вместо того чтобы мучить больного, лучше бы преступников ловили. Хорошо хоть я успел Ардашева с Нижегородцевым предупредить. С ними как-то спокойнее. Кстати сказать, Клим Пантелеевич обещал назвать имя настоящего убийцы уже на этой неделе. А задержанная дама, по его словам, абсолютно ни при чем». – По коридору послышались шаги, и в дверном проеме, как в багетной рамке, возник Куропятников.

– Позволите?

– Да, пожалуйста.

Небольшая комната казалась еще меньше от вошедших в нее людей: Круше, Боголепов, Триклятов и какой-то незнакомый человек с узкими рыжими бакенбардами, длинный, как сколопендра. Вежливо кланяясь, он заискивающе протянул руку:

– Старший фельдшер Хвостов, Егор Яковлевич.

Ответив на рукопожатие, доктор предложил гостям сесть. И в этот самый момент петли вновь заголосили скрипучим фальцетом, и на пороге появился Ардашев; у него из-за спины выглядывал Нижегородцев. На лицах полицейских застыло немое удивление.

– Клим Пантелеевич? – хозяин кабинета наигранно вскинул обе руки. – Ба! И Николай Петрович с вами? Надо же, какое совпадение! Одну минутку, у нас, по-моему, опять стульев не хватает. – Прямо из коридора он внес две облезлые табуретки.

– Итак, господа, я весь к вашим услугам, – психиатр повернулся к полковнику.

– Прежде мы хотели бы узнать, в каком состоянии находится наш больной?

– Почти неделю молчит. Странности в его поведении начались еще в тот самый день, когда к нам доставили князя, найденного у подножия Замка коварства и любви. Фартушина обнаружили в морге. Как он туда попал – уму непостижимо. Он сидел у гроба и что-то нашептывал. Насилу в комнату водворили. А потом два дня простоял у окна, словно ждал кого-то. От еды отказался. И нам ничего не оставалось, как прибегнуть к солевой клизме, а затем и к питательной. Но и это не помогло. И тогда, на четвертый день, мы были вынуждены начать кормление через зонд. Сейчас больной находится в некоторой прострации. А к чему, собственно, вы ведете?

– Видите ли, какое дело, – начал издалека Куропятников. – Второго дня мне телефонировал директор Вод. На всех группах отмечается повальный отъезд курортников. И это в самый сезон! Причина известна всем. – Полковник пригладил усы и продолжил: – Да, у нас есть подозреваемая, но не скрою, что имеются некоторые сомнения в ее виновности. И вот именно ради этой женщины, которая, возможно, безвинно содержится в тюрьме, ради спасения еще одной, пока не загубленной человеческой жизни, во имя спокойствия всех отдыхающих мы просим у вас, уважаемый Куприян Савельевич, дозволения на проведение небольшого эксперимента для установления истины по уголовному делу о смертоубийствах.

– Что вы имеете в виду? – насторожился врач.

– У нас имеется специальный препарат, так называемая «сыворотка правды», которая быстро развяжет язык Фартушину. Он назовет имя преступника, и на этом все закончится.

– Что это за состав?

Полковник кивнул старшему фельдшеру, и тот угодливо пояснил:

– Это своего рода наркоз. Он состоит из морфия и скополамина. Вы, вероятно, о нем слышали.

– Довелось. А вы представляете, какая должна быть лошадиная доза, чтобы разговорить сумасшедшего, почти неделю находящегося в ступоре? Да она убьет его! Я в этом нисколько не сомневаюсь. Сердце не выдержит нагрузки и остановится. К тому же не забывайте, что его рассудок помутился, и на ваши, вполне логичные вопросы, могут последовать глупые, идиотские ответы. Нет, господа, я положительно не могу с этим согласиться!

– Поймите, Фартушин – единственный, кто знает имя преступника! – вмешался Боголепов. – Только он один может предотвратить новую беду.

– Ценой своей жизни? – возмутился Нижегородцев. – А вы для чего?

– Что?! – Азарий Саввич подскочил, будто ему в стул пустили ток. – Вы не батюшка, чтобы мне Нагорную проповедь читать! Гуманничать вздумали? А может, вам трупов недостает?

– Фартушин – больной человек, а не кролик подопытный. И вы не имеете права проводить над ним эксперименты, которые к тому же могут закончиться летальным исходом, – поддержал приятеля Ардашев.

– Хорошо, господин присяжный поверенный, – ехидно заметил прокурорский чиновник, – тогда, может быть, вам известно, как кличут душегуба?

– Потерпите несколько дней, и я лично познакомлю вас с преступником.

Куропятников передернулся.

– Несколько дней?! – закипел он, багровея и дрожа всем телом. – А если нет у нас ни дней, ни часов, ни даже минут?! Что тогда? Да как вы не понимаете! – Он шагнул к столу, без разрешения снял телефонную трубку и, дождавшись ответа, почти прокричал в нее: – 1-01, барышня! – Послышался треск. – Алло, Владимир Всеволодович? – вымолвил он уже мягким, как миндальное масло, голосом, – здравия желаю! Да-да… ни в какую… Я уже пытался. Нет. Будьте любезны, объясните, – и протянул трубку Стильванскому. – Вас… директор Вод-с.

– Здравствуйте… нет, решительно невозможно… Вы поймите – это безрассудно!.. Нет, не могу согласиться!.. Остается только сожалеть… Вы не можете мне приказывать быть соучастником преступления!.. Хорошо… но я сегодня же покидаю больницу! – Врач швырнул трубку на рычаг и, повернувшись к изумленным полицейским, рассерженно выговорил: – Вижу, господин полковник, вы заранее подсуетились. Что ж, я уволен, и теперь не могу вам помешать. Но я врач, и останусь здесь только для того, чтобы попытаться спасти больного… Что ж, прошу за мной.

Процессия проследовала по коридору и вошла в помещение с табличкой «хирургическая». Прямо посередине располагался стол, отливающий холодным металлическим блеском. У окна – кушетка, оббитая коричневой клеенкой, рядом – медицинский шкаф и два белых табурета. Весь пол и стены примерно на аршин были выложены плиткой молочного цвета. Углов, как и предписывали санитарные циркуляры, не было вовсе, и потому комната, словно корабельная каюта, казалась овальной.

Стильванский исчез куда-то, но вскоре вернулся. Позади него вели Фартушина. Завидев Ардашева, сумасшедший оживился, и на его лице заиграла наивная улыбка. Он медленно огляделся по сторонам, радуясь чему-то, потом внимательно посмотрел на окружающих, столпившихся вокруг.

– Афанасий Милентьевич, ложитесь сюда, – психиатр подвел его к операционному столу, на который уже набросили белое покрывало.

– Вы будете меня убивать? – спросил он, так и не переставая улыбаться.

Доктор опешил, чувствуя, как комок подкатывается к горлу. Взяв себя в руки, он выговорил дрожащим голосом:

– Да что вы, любезный… не бойтесь. Все будет хорошо.

– Значит, граф был прав, – чуть слышно выговорил Фартушин, продолжая безропотно укладываться.

– Какой граф? – переспросил Круше.

– Шахновский, – смиренно повторил больной, щурясь от солнечного света, слепившего его глаза через неприкрытые оконные занавески. – И Леночка больше не придет, – изрек он, – я знаю. – Из правого глаза безумца выкатилась слеза и, сбежав по щеке, упала на простынь.

– Леночка? – снова осведомился Круше. – Кто она?

– Моя жена.

– Она же умерла!

– Нет-нет, гроб был пустой!

– Кто вас учил рисовать карты? Кто? Скажите! Пожалуйста! – взмолился Круше. – Ну же! Я прошу вас!

Фартушин отвернулся от полицейского и тихо попросил Стильванского:

– Вы только голубей не забывайте кормить, ладно?

– Не беспокойтесь, – еле слышно пообещал психиатр и отошел к медицинскому шкафу, где начал возиться с какими-то препаратами.

Надзиратели, привязав ремни, вышли.

– Все, пора начинать, – скомандовал Куропятников. – Егор Яковлевич, приступайте.

Фельдшер понимающе кивнул, открыл медицинский несессер, достал металлическую коробку, извлек шприц, вставил иглу и принялся набирать бесцветную жидкость сначала из одного пузырька, потом из другого.

– Надеюсь, уважаемый, игла стерильна? – недоверчиво покосился Нижегородцев.

– Игла-то? А как же! – медик стрельнул недобрым взглядом. – А вы на меня не серчайте! Я ведь не из корысти, я так, по доброте душевной. А за визиты я денег не беру-с, хоть и жалованье невелико. Но если предлагают – не отказываюсь. Вот сейчас, например, времечко свое личное трачу, а я сегодня, между прочим, после ночного дежурства…

– Я же сказал, вам заплатят, – процедил сквозь зубы полицмейстер.

– Вот и ладненько, вот и ладненько! – Хвостов принялся насвистывать что-то веселое.

– Господи, – прошептал Нижегородцев, – это не человек, это похоронные дроги, поставленные вертикально!

Фельдшер смочил спиртом кусок ваты, торопливо помазал внутреннюю часть локтевого сгиба больного, спрыснул шприц и умело ввел иглу в вену.

Нервно прокашлявшись, полицмейстер спросил у Хомякова:

– Мы уже можем работать?

– Думаю, да.

– Приступайте, Вениамин Янович!

– Вы слышите меня? – склонившись над самым ухом сумасшедшего, спросил Круше.

– Да, – каким-то ясным и звонким, почти детским голосом ответил безумец.

– Откуда вы знали, что будут убийства?

– Мне сказала Лена.

– Это вы нарисовали червового туза?

– Нет.

– А кто?

– Наверное, граф. Он мучил Леночку, долго-долго, всю ночь…

– А почему ваши руки были испачканы углем?

– Это она…

– А где живет Лена?

– Вы тоже будете издеваться над ней?

– Нет, конечно нет, милейший. Вы только скажите!

– Она живет… на облаке, она… там… она… там… она… там… – бормотал он бессвязно.

Стильванский не выдержал и негодующе воскликнул:

– Видите, я же предупреждал вас, что это бессмысленно! Бессмысленно! Вы это понимаете?!

– Не мешайте работать! – огрызнулся полковник. – Завели граммофон! Уйдите!

– Что?! Да как вы смеете! – задыхаясь от гнева выкрикнул доктор, и у него на лбу шнурком вздулась толстая багровая вена. – Да ведь это вы… вы – безумец!

– Смотрите! Смотрите! Его надо спасать! – забеспокоился Нижегородцев.

Расширенные зрачки больного стали закатываться, лоб покрылся липким потом, лицо стало синеть. Он продолжал бормотать бессвязный набор каких-то слов, из которых слышалось только: «Лена, Леночка… Ленуся…» Несчастный задыхался. Стильванский бросился к шкафу, схватил с полки заранее заготовленный шприц и ввел содержимое в вену.

– Глюкоза, – единственное, что у меня есть, – в сердцах выговорил врач. – Принесите лед! – крикнул он надзирателям и начал делать массаж сердца.

Ардашев, Нижегородцев и полицейские напряженно вглядывались в каменное лицо, как им казалось, еще живого человека. Доктор старался изо всех сил, и вскоре ему на смену пришел Нижегородцев.

– Хватит, Николай Петрович, – Стильванский сокрушенно мотнул головой, – пульс не прощупывается. Он мертв.

Фартушин смотрел в потолок широко раскрытыми глазами. В комнате стало тихо, и было слышно, как на соседней кровле плачет и надрывается сыч.

35. Встреча

Солнце, как жеманная барышня, пряталось под флером облаков. Откуда-то издалека прилетел бродяга-ветер и принялся уговаривать красавицу выйти прогуляться. Мило согласившись, оно выбралось наружу и согрело теплом людей, снующих взад и вперед со своими очень неотложными, как им казалось, делами.

У каменного забора полицейского дома стоял седой сутулый старик в сюртучной паре ветхозаветного покроя, котелке и с тросточкой. В этом опрятно одетом пожилом господине с трудом угадывался титулярный советник Варяжский. За те восемь дней, что Аделаида провела в камере для временно-задержанных, он сильно осунулся и заметно сдал. Чувствовалось, что последние события состарили его лет на десять. Но мало кто из его знакомых мог ожидать от исполнительного служащего казанского губернского правления той смелой юношеской запальчивости, с которой Осип Осипович ринулся защищать поруганную честь его любимой женщины. И теперь на него смотрели не столько с сожалением, сколько с искренним уважением, ведь не каждый обыватель мог отважиться на столь дерзкий и продуманный поступок.

Вскоре показались два полицейских. Не успели они закурить, как мимо них проследовала очаровательная, но отчего-то грустная дама без головного убора и с небольшим узелком в руках. Стражи порядка тут же стали перешептываться, провожая недавнюю арестантку липкими взглядами.

Подойдя к мужу, она остановилась, не зная, как себя вести. Лицо старика вдруг посветлело и озарилось теплой улыбкой. Он взял Аделаиду за руку, приложил ее холодные пальцы к изрезанной морщинами щеке и проронил:

– Ну вот, милая, все позади. Пойдем домой.

На глазах женщины заблестели слезы. Чуть шевельнув губами, она проронила:

– Прости, – и тихо расплакалась у него на плече.

– Ну что ты, перестань – все хорошо, – вымолвил он, поглаживая волосы любимой женщины, пахнущие какой-то несвежей сыростью. «Это, наверное, и есть запах неволи», – подумал про себя старик. – А я стол накрыл и «Колинет» купил.

– Мой любимый французский торт! – еще всхлипывая, но уже по-детски радостно воскликнула она.

– Представь себе, насилу отыскал.

– Ты съехал с гостиницы?

– Да. Теперь мы живем несколько дальше от центра, но зато еще ближе к природе.

– Я бы хотела, чтобы мы как можно скорее уехали в Казань, но следователь сказал, что, по крайней мере, до конца месяца я должна находиться в городе и никуда не отлучаться без разрешения.