Проблема типов

Во всех прочих областях науки законно применение гипотез к безличным объектам. В
психологии, однако, мы неизбежно сталкиваемся с живыми отношениями между индивидуумами,
ни один из которых не может быть лишен своего личностного начала или как угодно
деперсонализирован. Аналитик и пациент могут договориться обсуждать избранную проблему в
безличной и объективной манере; но стоит им включиться в дело, их личности тотчас же
выходят на сцену. И здесь всякий дальнейший прогресс возможен лишь в том случае, если
достижимо взаимное согласие.

Возможно ли объективное суждение о конечном результате? Только если произойдет сравнение
наших выводов со стандартами, принятыми в социальной среде, к которой принадлежат сами
индивиды. Но даже и тогда мы должны принимать во внимание психическую уравновешенность
(или здоровье) этих индивидов. Потому что результат не может быть полностью коллективным,
нивелирующим в таком случае индивида, подверстывая его под «нормы» общества. Это равносильно
совершенно ненормальным условиям. Здоровое и нормальное общество таково, что в нем люди
очень редко соглашаются друг с другом, — общее согласие вообще довольно редкий случай за
пределами инстинктивных человеческих качеств.

Несогласованность функций служит двигателем общественной жизни, но не это ее цель, —
согласие в равной степени важно. Поскольку психология в основном зависит от баланса
оппозиций, то никакое суждение не может быть сочтено окончательным, пока не принята во
внимание его обратимость. Причина подобного факта заключена в том, что нет точки отсчета
для суждения о том, что есть психика за рамками самой психологии.

Несмотря на то, что сны требуют индивидуального подхода, некоторые обобщения необходимы,
чтобы помочь разъяснить и классифицировать материал, который собирается психологом при
изучении многих индивидов. Очевидно, невозможно сформулировать какую-либо психологическую
теорию или обучить ей, описывая большое количество отдельных случаев без какой-либо попытки
увидеть, что они имеют общего и в чем различны. В основу могут быть положены любые общие
характеристики. Можно, например, довольно просто различать экстравертов и интровертов
[16]. Это только одно из многих обобщений, но уже
оно позволяет воочию увидеть трудности, которые возникают, если аналитик принадлежит одному
типу, а пациент — другому.

Меня всегда трогают молодые актеры, как тронул Даниэль Отей, которому я открыл свою дверь. Я, конечно же, вижу в них себя прежнего.

Например, в Жане Дюжардене, который отдает дань «Великолепному» в «Агенте ОСС 117», я вижу талант и сходство со мной в молодости.

Так как любой достаточно глубокий анализ снов ведет к конфронтации двух индивидов, то
очевидно, что большое значение будет иметь принадлежность индивидов к определенному типу.
Принадлежа к одному типу, они достаточно долго и счастливо могут плыть вместе. Но если один
из них экстраверт, а другой — интроверт, их различные и противоречивые точки зрения могут
столкнуться в любой момент, в особенности, если они пребывают в незнании относительно своего
типа личности или убеждены, что их тип самый правильный (или единственно правильный).
Экстраверт, например, будет выбирать точку зрения большинства, интроверт отвергнет ее,
посчитав данью моде. Такое взаимонепонимание возникает весьма легко, поскольку ценности
одного не являются таковыми для другого. Фрейд, например, рассматривал интровертность как
болезненную обращенность индивида на себя. Но самонаблюдение и самопознание могут в равной
степени быть ценнейшими и важными качествами личности.

В 2001-м, снимаясь в телевизионной версии «Старшего Фершо», я встретил талантливого актера, его звали Сами Насери. Его энергия меня поразила. Он был в своей стихии, и мне нравилось быть с ним на съемочной площадке. На голубом экране я был почти таким же новичком, как и он! До тех пор я приобщился к этому жанру только однажды: в 1959 году, с Клодом Барма, в «Трех мушкетерах», а моим партнером был в тот раз мой друг Жан Рошфор.



Иметь в виду подобную разницу в типах личности жизненно необходимо при истолковании
сновидений. Не следует полагать, что аналитик — некий супермен, обладающий истиной вне
этих различий лишь потому, что он доктор, постигший психологическую науку и соответствующую
технику исцеления. Он может лишь воображать себя высшим в той степени, в какой полагает
абсолютно истинными свою науку и технику. Поскольку подобное более чем сомнительно, то
никакой абсолютной уверенности здесь быть не может. Соответственно, у аналитика будут свои
тайные сомнения, если он столкнет человеческую целостность своего пациента с теорией и
техникой (которые, в сущности, являются гипотезой), а не со своей живой целостностью.

Эта преемственность, связь актеров из поколения в поколение проявилась в сцене, сыгранной с Ришаром Анконина в фильме «Баловень судьбы», на который меня пригласил Клод Лелуш между «Кином» и «Сирано».

Режиссер – мой старый знакомый, который сделал для начала документальный фильм обо мне для «Юнифранс», засняв меня на скорости 200 километров в час в «Астон-Мартине», а потом снимал меня с Анни Жирардо в своем «Рассказе о любви», ставшем «Человеком, который мне нравится», в 1969-м, после моего опыта с Трюффо в «Сирене с Миссисипи».

Целостная личность аналитика — единственный адекватный эквивалент личности его пациента.
Психологический опыт и знание всего лишь некоторые преимущества на стороне аналитика, не
более. Они не уберегут его от сражения, в котором он будет испытан так же, как и его
пациент. Окажутся ли их личности конфликтными, гармоничными или взаимодополняющими, — вот
что существенно в данном случае.

Мы отправились снимать в Соединенные Штаты, где нас достали профсоюзы кино, заставив нанять столько же местных технических работников, сколько было в нашей группе французов, лишив меня таким образом моего шофера.

Зато на съемочной площадке, вопреки американской чопорности, Лелуш действовал, как Годар, без сценария, ощупью, экспромтом, в потемках – которые походили на свет. Он приходил с наброском, а дальше достаточно было ему довериться.



Экстраверсия и интроверсия — всего лишь две из многих особенностей человеческого
поведения. Но именно они довольно часто узнаваемы и очевидны. Изучая индивидов—экстравертов,
например, довольно скоро можно обнаружить, что они во многих отношениях отличаются друг от
друга, и экстравертность оказывается слишком поверхностной и общей характеристикой. Вот
почему уже давно я пытаюсь найти некоторые другие основные характеристики, которые могли бы
служить целям упорядочения явно безграничных колебаний человеческой индивидуальности.

Для «Баловня судьбы» он ограничился коротким: «У меня есть персонаж, который сядет на тебя, как влитой. Это история человека, который сыт по горло и все бросает».

Она мне понравилась, его история. В этом Сэме Лионе в самом деле было что-то от меня тогдашнего. И от Клода тоже. Усталость человека, который все пережил, все имел и больше не знает, чего хотеть.

Съемки были сущим наслаждением. Во-первых, потому что надо было справляться со спортивными эпизодами, в открытом море, на паруснике, на борту которого уплывает мой герой. Во-вторых, мы объехали вокруг света (Сан-Франциско, Зимбабве, Таити…) с такими партнерами, как Ришар, все они были сама доброта и ласка. Наконец, с Лелушем не требовалось прилагать усилий, чтобы получилось что бы то ни было. Он говорил «Мотор!» – и все происходило само собой. И часто получалось идеально.

Меня всегда впечатлял тот факт, что существует удивительное число людей, которые никогда
не применяют свой мозг к делу, если этого можно избежать, и одинаковое с ними количество
людей, которые непременно им воспользуются, но поразительно глупым образом. Столь же
удивительным для меня было обнаружить достаточно много образованных и широко мыслящих людей,
которые живут, словно не умея пользоваться своими органами чувств (насколько это можно
заметить). Они не замечают вещей перед своими глазами, не слышат слов, звучащих у них в
ушах, не замечают предметов, которые трогают или пробуют на вкус. Некоторые живут, не
замечая, не осознавая своего собственного тела.

«Баловень судьбы» покорил широкую и многочисленную публику. Еще и сегодня он считается «хорошим Лелушем».



Есть и другие, которые, казалось бы, живут в странном режиме своего сознания, будто
состояние, в котором они сегодня оказались, было окончательным, постоянным, без какой-либо
возможности перемен. Словно мир и психика статичны и остаются таковыми вечно. Они, казалось
бы, избегали любого вида воображения и всецело зависели от непосредственного восприятия. В
их мире отсутствовал случай или возможность чего-нибудь, и в «сегодня» не было ни атома
«завтра». Будущее оказывалось простым повторением прошлого.

Роль зрелого мужчины предложил мне и Лотнер два года спустя после Лелуша. В «Неизвестном в доме» я играю адвоката-алкоголика, сломленного смертью жены, – образ, созданный Жоржем Сименоном, с которым я не имел дела после «Старшего Фершо». Бернар Стора, Жан Лартеги и Жорж Лотнер экранизировали его книгу. Я вновь встретился с друзьями Марио Давидом и Пьером Вернье в этой мелодраме, позволившей мне проработать широкий диапазон игры и напомнившей съемки «Обезьяны зимой».

Я так и видел, как мы с Габеном, мертвецки пьяные, держимся за бока от смеха. Его тоже больше нет, но «Обезьяна» всегда со мной, если мне понадобится однажды вспомнить о ней. И я познакомился с потрясающими молодыми актрисами Сандрин Киберлен и Кристианой Реали, с которыми еще встречусь несколько лет спустя на сцене в «Блохе в ее ухе», как и с Беатрис Аженен, с которой я сыграл четыре пьесы.

Я пытаюсь дать здесь эскиз первых впечатлений, когда я начал изучать тех людей, которых
встречал. Скоро, однако, мне стало ясно, что те, кто пользовался разумом, были теми, кто
думал, т.е. применял свои интеллектуальные способности, пытаясь адаптировать себя к людям
и обстоятельствам. Но равно интеллигентными оказались и те люди, которые не думали, а
отыскивали и находили свой путь с помощью чувства.



С тех пор как я вернулся на подмостки, мне трудно было остановиться. Отпраздновав должным образом свой шестидесятый день рождения, я от души позабавился в «Театр де Пари» в пьесе Фейдо «Дамский портной», поставленной Бернаром Мюра, и вплотную занялся театром «Варьете», который приобрел в 1991-м.

«Чувство» — это слово, которое нуждается в некотором пояснении. К примеру, кто-то
говорит о чувстве, имея в виду «переживание» (соответствует французскому «сентимент»).
Но его также можно использовать и для выражения мнения; к примеру, сообщение из Белого
Дома может начинаться: «Президент чувствует…». Это слово может использоваться и для
выражения интуиции: «У меня такое чувство, что…».



Я давно вынашивал план иметь театр, в котором смогу делать все, что мне угодно, и давать моим друзьям ставить спектакли, какие им захочется. Как я сделал в кино, в «Черито», выпустив в 1985 году фильм Робина Дэвиса «Вне закона» с талантливым Кловисом Корнийяком. Для театра же мне следовало сначала найти подходящее и свободное место.

Когда я пользуюсь словом «чувство» в противовес слову «мысль», то имею в виду суждение
о ценности, например, приятно или неприятно, хорошо или плохо и т.д. Чувство, согласно
этому определению, не является эмоцией (последнее, следуя этимологии э-мошион — движение,
непроизвольно). Чувство, как я это понимаю (подобно мышлению), рациональная (т.е.
управляющая) функция, в то время как интуиция есть иррациональная (т.е. воспринимающая)
функция. В той степени, в какой интуиция есть «предчувствие», она не является результатом
намеренного действия, это скорее непроизвольное событие, зависящее от различных внутренних
и внешних обстоятельств, но не акт суждения. Интуиция более схожа с ощущением, являющимся
также иррациональным событием постольку, поскольку оно существенно зависит от объективного
стимула, который обязан своим существованием физическим, а не умственным причинам.

Когда представился случай, я ухватился за него, продав «Черито» студии «Канал Плюс» по совету Алена Сарда, копродюсера «Веселой пасхи» и «Неизвестного в доме». В этой финансовой операции мне помог мой верный Люк Тенар, бывший банкир «Лионского Кредита», который талантливо управлял счетами моей продюсерской компании, а потом и театра «Варьете» под руководством его директора, моего брата Алена.



Эти четыре функциональных типа соответствуют очевидным средствам, благодаря которым
сознание получает свою ориентацию в опыте. Ощущение (т.е. восприятие органами чувств)
говорит нам, что нечто существует; мышление говорит, что это такое; чувство отвечает,
благоприятно это или нет, а интуиция оповещает нас, откуда это возникло и куда уйдет.

Я пришел в восторг от своего капиталовложения, лучшего с тех пор, как у меня появилось что вкладывать. На первых порах я поместил свои сбережения в вино, вопреки мнению отца, который уговаривал меня купить Ренуара, продававшегося по доступной цене, – что оказалось вложением провальным. Моя продюсерская компания была гораздо интереснее в плане доходов и свободы действий.

В театре «Варьете» мне повезло начать с огромного успеха «Ужина придурков», пьесы, написанной Франсисом Вебером, поставленной Пьером Монди и сыгранной уморительным Жаком Виллере и моим старым другом Клодом Брассером. Спектакль шел с аншлагом каждый вечер, что усиливало мой энтузиазм, вызванный полным залом на Фейдо в «Театр де Пари».

Читатель должен понять, что эти четыре типа человеческого поведения — просто четыре
точки отсчета среди многих других, таких, как воля, темперамент, воображение, память и
т.д. В отношении названных нет ничего догматического, раз и навсегда усвоенного, они
рекомендуются лишь в качестве возможных критериев для классификации. Я считаю их особенно
полезными, когда пытаюсь объяснить детям их родителей, женам — их мужей и наоборот. Они
также полезны для понимания наших собственных предрассудков.

Я так люблю этого автора, что в 1996 году поставил у себя в «Варьете» «Блоху в ее ухе» с Бернаром Мюра у руля. И на этот раз тоже мы снискали одобрение публики. В то время как я предусмотрел заполнение зала на девяносто процентов, чтобы погасить расходы на постановку, меня ждал приятный сюрприз: процент взлетел до ста на каждом представлении в течение года. После этого мне захотелось снова сотрудничать с Мюра – это был мой последний выход на подмостки в 1996-м, в пьесе Эрика-Эмманюэля Шмитта «Фредерик, или Бульвар преступлений» в театре Мариньи.



Пока же я играю в «Дамском портном» и наслаждаюсь аншлагом «Ужина придурков». Я счастлив. У меня такое чувство, что все мне улыбается, что жизнь удалась. Но это длится недолго. Безмятежность счастливого шестидесятилетнего мужчины исчезает в момент. С телефонным звонком в шесть часов утра.

Так что, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать своими
пристрастиями и подавить свои предрассудки. Это не так легко или удобно, поскольку
требует морального усилия, которое не каждому по вкусу. Но если аналитик не сделает
определенного усилия и не подвергнет критике свою точку отсчета, признавая ее
относительность, он никогда не соберет верной информации и не углубится достаточно
полно в сознание пациента. Аналитик ожидает, по крайней мере, от пациента некоторого
желания выслушать его мнение и принять его всерьез, но и пациенту должно быть
гарантировано такое же право. Хотя подобные отношения обязательны для любого понимания
и, следовательно, самоочевидны, приходится напоминать об этом всякий раз, — в терапии
понимание пациента важнее теоретических ожиданий аналитика. Сопротивление пациента
толкованию аналитика не является с необходимостью неверным, это скорее верный признак
того, что что-то не «стыкуется». Либо пациент еще не достиг точки понимания, либо не
подходит интерпретация.

В воскресенье 31 октября 1993 года моя дорогая малышка, моя дочь Патрисия не дожила до сорока лет. В ее квартире на улице Ренн вспыхнул пожар. Моя девочка погибла. Она, моя радость, работавшая, как и я, в кино, но за камерой, мое дитя, которое я больше не обниму.



В наших усилиях понять символы сна другого человека мы почти неизменно наталкиваемся
на нашу тенденцию заполнять неизбежные провалы нашего понимания проекцией, т.е.
предположением, что то, что ощущает и думает аналитик, соответствует мысли и чувству
пациента. Дабы преодолеть этот источник ошибок, я всегда настаивал на важности строгого
ограничения контекстом самого сна и на исключении всех теоретических предположений
относительно снов вообще, за исключением гипотезы, что сны содержат некий смысл.

Врач, который пришел ко мне в это утро, уговаривает меня пойти в театр, как обычно, и играть. Он говорит мне: «Если вы не сыграете сегодня, вы не сыграете больше никогда».

Из всего того, что я сказал, должно быть ясно, что не существует общих правил для
толкования сновидений. Когда ранее я предположил, что всеобщая функция снов заключается
в компенсации недостатков и искажений сознания, то подразумевал при этом многообещающий
подход к природе отдельных сновидений, открывающийся при подобного рода предположении.
В некоторых случаях эта функция проявляется довольно отчетливо.

Я послушался его. Я вышел на сцену в этот вечер и играл до конца.



Один из моих пациентов был весьма высокого мнения о себе, не догадываясь при этом,
что почти каждый, кто его знал, раздражался этим видом его морального превосходства. Он
пришел ко мне со сновидением, в котором ему представлялся пьяный бродяга, валявшийся в
канаве, — зрелище, побудившее его лишний раз произнести снисходительное замечание:
«Страшно видеть, как низко может пасть человек».

Нельзя потерять ребенка. Это невозможно, противоестественно. Дети переживают своих родителей: это нормальный ход вещей. Иначе можно сойти с ума. Это горе не вынести, оно выносит вас. Оно непоправимо, абсолютно. Это горе не превозмочь, оно всегда остается с вами. К счастью, я не один.

Мои дети Флоранс и Поль, моя бывшая жена Элоди, мои закадычные друзья во главе с Шарлем Жераром и моя новая подруга Натти стараются поддержать меня в страдании, которое они разделяют. С моими близкими, сомкнувшими ряды, я могу выстоять. Продолжать жить, представлять себе будущее без моей дочери.



Было очевидно, что неприятный сон отчасти и по крайней мере был попыткой компенсировать
его преувеличенное мнение о своих собственных заслугах. Но было там и нечто большее.
Оказалось, что у него был брат, опустившийся алкоголик. Сон обнаружил также, что
возвышенная установка компенсировала наличие такого брата, как внешний, так и внутренний
образ.

Моя любимая выказывает мне трогательное внимание. Я встретил Натали Тардивель в обстоятельствах куда более забавных, нежели те, что сблизили нас теперь.

Это было на кубке «Ролан-Гаррос», куда я пришел с друзьями и Майей, йоркширским терьером, доставшимся мне при расставании с Карлос Сотто Майор. Я нашел свое место, куда моя соседка посадила свою собачку, точную копию моей, которую я не разглядел и едва не сел на нее. Наверно, у нас было еще кое-что общее, кроме собак, потому что мы поженились, и в 2003 году у нас родилась девочка Стелла, мой солнечный лучик.



В другом случае я вспоминаю женщину, гордившуюся своим пониманием (знанием) психологии,
которой периодически снилась другая женщина. Когда она встретила ее наяву в повседневной
жизни, то та ей не понравилась, показалась суетной и нечестной интриганкой. Тем не менее в
снах она появлялась дружественной и милой, почти как сестра. Моя пациентка не могла понять,
почему во сне она видит в таком благоприятном виде человека, которого в жизни явно не любит.
Но эти сны были способом провести мысль о том, что ей самой присущи некоторые «теневые»
[17] бессознательные черты, схожие с той женщиной.
Пациентке было трудно признать это, поскольку у нее имелись весьма четкие представления о
своей личности, а здесь требовалось осознать, что сон рассказывает о ее собственном
комплексе власти и скрытых мотивах — бессознательных влечениях, не раз приводивших ее к
неприятным ссорам с друзьями. Ссорам, в которых она винила всегда других, а не себя.

Чтобы не сидеть без дела после смерти Патрисии и потому что я люблю свою работу, я присоединился к огромной команде, которую собрал Лелуш для своих «Отверженных».

Я был достоверным Жаном Вальжаном, потому что в душе кровоточила рана. Потом я вернулся в театр, как к интенсивным тренировкам, помогающим спать (и в кино тоже).

Но не только «теневую» сторону нашей личности мы не замечаем, игнорируем и подавляем.
Мы проделываем то же самое и с нашими положительными качествами. В качестве примера
вспоминается один весьма скромный, легко смущающийся молодой человек с приятными манерами.
Он всегда казался довольствующимся второстепенной ролью, но непременно настаивал лишь на
своем присутствии. Когда его просили что-нибудь сказать, он излагал продуманные суждения,
но никогда не навязывал их. Иногда он, правда, намекал, что тот или иной вопрос можно было
бы рассматривать и на другом, более высоком, уровне (хотя никогда не объяснял, как).



Обороты съемок я, однако, сбавил. Во-первых, потому что начал уставать. Вполне естественно, полагаю, после восьмидесяти фильмов. И потом, после съемок в «Может быть», забавной и веселой комедии талантливого молодого режиссера Седрика Клапиша, плохом фильме Брока «Амазония» и участия в фильме Бертрана Блие «Актеры» у меня возникли серьезные проблемы со здоровьем. Инсульт оставил меня полупарализованным, и мне пришлось посвятить всю энергию частичному восстановлению моторики, речи, рефлексов.

В своих снах, однако, он постоянно сталкивался с великими историческими фигурами, такими,
как Наполеон или Александр Македонский. Эти сны явно компенсировали его комплекс
неполноценности. Но они подразумевали и нечто другое. Кто же я таков, спрашивал сон,
если у меня такие знаменитые гости? В этом смысле сон указывал на скрытую мегаломанию,
компенсировавшую чувство неполноценности. Бессознательная идея величия изолировала его
от реальности окружающих его людей и позволяла пребывать вне обязательств, неукоснительных
для других. Он не ощущал необходимости доказывать — самому себе или другим, — что его
высокое суждение зиждется на высоком достоинстве.

Еще и сегодня я поддерживаю свою подвижность, свою самостоятельность регулярными упражнениями. После 2001 года Франсис Юстер осмелился пригласить меня в полнометражный фильм «Человек и его собака». Я согласился, потому что мне было приятно вновь оказаться на съемочной площадке, быть окруженным всеобщим уважением и этой доброжелательной атмосферой, которая не приедается.

Новые съемки способствовали выздоровлению, дав мне еще один стимул восстановить речь как следует.

Бессознательно он играл в нездоровую игру, о чем его пытались поставить в известность
его же сны, причем весьма двусмысленным образом. Панибратская компания с Наполеоном и
беседы с Александром Македонским как раз относятся к числу фантазий, развивающихся при
комплексе неполноценности. Но можно спросить, почему же сон не сделал это прямым образом
и не высказал открыто то, что следовало сказать, а прибег к двусмысленности?

Мой сын Поль тоже снял меня в прошлом году. В документальном фильме про меня! Он возил меня по «местам преступлений», на студию «Викторин» в Ницце, на Лазурный Берег и по таким особо дорогим для меня местам, как музей моего отца. Все друзья, на чьих глазах он вырос, отвечали на его вопросы обо мне. Меня тронуло, что он снял этот фильм. Кто мог сделать это лучше него? Он сохранил след моей жизни, той, что была и есть сейчас: момента радости, который длится, как я хочу.

Теперь мне осталось только проживать счастливые дни, наслаждаясь обществом семьи, которая выросла на шесть внуков. Дети Флоранс – Аннабель, манекенщица, Кристофер, реставратор, и Никола, студент, и трое сыновей Поля – Алессандро, будущий шеф-повар, Виктор, начинающий работать в кино, и Джакомо, который пока не знает, чем будет заниматься. Еще слишком рано. Он только что сдал экзамены на степень бакалавра, как я, в Сен-Назере! И я горжусь им. И его братьями и кузенами. Мой племянник Оливье, сын моего брата Алена, открыл театральную школу. Так что в семье всегда будут артисты.

Мне часто задавали этот вопрос, об этом же спрашивал себя и я сам. Порой я поражался,
каким мучительным способом сны стремятся избежать определенной информации или опустить
решающий момент. Фрейд предположил наличие специальной психической функции, которую назвал
«цензором». Цензор, считал он, искажает образы сна, делает их неузнаваемыми или вводящими
в заблуждение с тем, чтобы обмануть спящее сознание относительно действительного содержания
сна. Скрывая неприятную мысль от спящего, «цензор» защищает его сон от шока
неблагожелательных реминисценций. Но я отношусь к этой идее скептически, — сновидение
вовсе не охраняет сон как процесс; сновидения равным образом могут нарушить сон.



В конечном счете, оглядываясь на прожитую жизнь, признаюсь, что я жалею только о трех вещах: экранизации «Путешествия на край ночи», Скапене, разумеется, и Мерине[55].

Скорее это выглядит таким образом, что приближение к сознанию оказывает «стирающее»
воздействие на подпороговое содержание психики. Подпороговое состояние удерживает идеи
и образы на более низком уровне напряжения, чем они имеют его в сознании. В подпороговом
состоянии они теряют четкость определенности, отношения между ними становятся менее
последовательными, более неопределенно схожими, менее рациональными и, следовательно,
более «неизъяснимыми». Во всех состояниях, близких ко сну, связанных с усталостью,
болезнью или интоксикацией, можно увидеть то же самое. Но если происходит нечто, придающее
этим образам большее напряжение, они делаются менее подпороговыми и по мере приближения
к порогу сознания становятся более определенными.

Мой агент Жерар Лебовичи связался с помощью своих странных знакомых с Жаком Мерином, который бежал в Квебек, уже изрядно продвинув свою карьеру преступника. Так через моего друга я получил возможность приобрести права на его книгу «Смертельный инстинкт», когда враг общества номер один вернулся в страну. Его взяли после вооруженного налета и посадили в тюрьму, откуда он начал посылать мне трогательные письма, в которых были, например, такие строки: «Я тут слышал, что кое-кто хочет набить тебе морду. Ты только дай мне знать, я с ним разделаюсь».



Отсюда можно понять, почему сны зачастую выражают себя аналогиями, почему образы снов
переходят один в другой и почему неприменимыми к ним становятся логика и временные масштабы
повседневной жизни. Форма, которую принимают сны, естественна для бессознательного, потому
что материал, из которого они сотканы, наличествует в подпороговом состоянии именно в
таком виде. Сны не охраняют спящих от того, что Фрейд назвал «несовместимым желанием». То,
что он считал «маскировкой», есть по существу форма, которую в бессознательном приобретают
все импульсы. Поэтому сон не может продуцировать определенную мысль, если он начинает это
делать, он перестает быть сном, поскольку при этом пересекается порог сознания. Вот почему
сны упускают те самые моменты, которые наиболее важны для сознающего разума и скорее
манифестируют «край сознания» аналогично слабому блеску звезд во время полного затмения
солнца.

Одиар и Годар воодушевились замыслом экранизации «Смертельного инстинкта». Между Мерином и Безумным Пьеро, которые, кстати, познакомились в тюрьме, был всего один шаг. Но Жан-Люк имел глупость объяснить мне, как он видит фильм и мою роль, которая состояла в том, чтобы быть тенью Мерина! Для меня не могло быть и речи о том, чтобы сыграть что-либо, кроме первоисточника, настоящего Мерина, и я отказался от этой затеи. Фильм не состоялся, во всяком случае, не тогда. И не со мной.

Мы должны понять, что символы сна являются по большей части проявлениями той сферы
психического, которая находится вне контроля сознательного разума. Смысл и целенаправленность
не есть прерогативы разума, они действуют во всяком живом организме. Нет принципиальной
разницы между органическим и психическим развитием. Так же, как растение приносит цветы,
психическое рождает свои символы. Любой сон свидетельствует об этом.



Остались от этой истории только слова Мерина (уже в бегах), который позвонил мне в ресторан «Максим» 1 января, чтобы поздравить с Новым годом, да строчки из его писем. Например, вот эта фраза, написанная перед побегом, по поводу сценария «Смертельного инстинкта»: «Не пишите слова “конец”».

Таким образом, с помощью снов (наряду с интуицией, импульсами и другими спонтанными
событиями) инстинктивные силы влияют на активность сознания. Благостно или дурно это влияние,
зависит от наличия содержания бессознательного. Если оно содержит слишком много того, что
в норме должно быть осознанно, то бессознательное искажается, делается предвзятым, возникают
мотивы, основанные не на инстинктах, но обязанные своему проявлению и психологическому
значению тому факту, что оказались в бессознательном в результате вытеснения или недосмотра.
Они накладываются на нормальную бессознательную психику и искажают ее естественную тенденцию
выражать основные символы и мотивы. Поэтому для психоаналитика, интересующегося причинами
душевного беспокойства, разумно начать с более или менее добровольной исповеди пациента,
начать с осознания всего того, что пациент любит, а чего — нет, чего он боится. Эта
процедура весьма схожа с церковной исповедью, во многих отношениях предвосхитившей
современную психологическую технику, по крайней мере — ее общее правило. На практике,
однако, порой приходится действовать и другим способом; непреодолимое чувство
неполноценности или слабости могут сделать для пациента трудным и даже невозможным
взглянуть в лицо новому свидетельству собственной неадекватности. Поэтому частенько я
нахожу полезным начинать с ободряющих положительных интонаций в беседе с пациентом, это
помогает обрести чувство уверенности, когда он приближается к более болезненным
откровениям.

Возьмем в качестве примера сон с «личностной экзальтацией», в котором, скажем, некто
пьет чай с английской королевой или оказывается в дружеских отношениях с римским папой.
Если сновидец не шизофреник, практическое толкование символа во многом зависит от состояния
его рассудка или положения Эго. Если сновидец переоценивает свою значимость, то легко
показать (из материала произведенного ассоциацией идеи), насколько несоответственны и
инфантильны намерения сновидца, а так же в какой степени они исходят из детских желаний
быть равным или превзойти своих родителей. Но в случае неполноценности, когда
всеподавляющее чувство собственной незначимости уже преодолело всякий положительный аспект
личности сновидца, было бы совершенно неправильным подавлять его еще больше, показывая,
насколько он инфантилен, смешон или даже извращен. Это безжалостно увеличит его
неполноценность и окажется причиной недружелюбного и совершенно ненужного сопротивления
при лечении.

Не существует терапевтической техники или теории для общего пользования, ибо каждый
случай является индивидуальным и совершенно специфическим. Я помню пациента, которого я
лечил свыше девяти лет. Каждый год я видел его лишь в течение нескольких недель, поскольку
он жил за границей. С самого начала я знал его подлинную беду, но видел и то, что малейшая
попытка приблизиться к проблеме встречала жесткое сопротивление, угрожавшее полному
разрыву наших отношений. Хотел я того или нет, но я был вынужден идти на все издержки,
чтобы поддерживать наши отношения и следовать его линии поведения, которая диктовалась
его снами и которая уводила наши обсуждения прочь от истоков его невроза. Мы отклонялись
столь далеко, что я даже начинал винить себя в том, что ввожу его в заблуждение. И лишь
то обстоятельство, что состояние его стало понемногу улучшаться, удержало меня от
решительного шага по выяснению всей правды.

На 10-м году, однако, сам пациент заявил, что он вылечился и освободился от всех своих
симптомов. Я удивился, потому что теоретически он был неизлечим. Заметив мое удивление,
он улыбнулся и сказал (буквально) следующее: «И прежде всего я хотел бы поблагодарить вас
за неизменный такт и терпение, с которыми вы помогли мне обойти болезненную причину моего
невроза. Теперь я готов рассказать вам все. Если бы я мог свободно говорить об этом тогда,
то рассказал бы вам сразу же на первой консультации. Но это разрушило бы мой контакт с
вами. И к чему бы это привело? Я бы морально обанкротился. В течение десяти лет я научился
доверять вам, и поскольку мое доверие выросло, то и состояние улучшилось. Мне стало лучше,
потому что этот медленный процесс восстановил веру в себя. Теперь я могу обсуждать проблему,
которая так долго меня мучила». Затем он с поразительной искренностью поведал о всех своих
терзаниях, которые объяснили и причины такого специфического хода лечения. Первоначальный
шок оказался настолько сильным, что в одиночку ему невозможно было с ним справиться. Он
нуждался в помощи другого, и собственно терапевтическая задача заключалась в неторопливом
утверждении доверия более, чем в демонстрации клинической теории. Благодаря подобным случаям
я научился применять свои методы к конкретным пациентам, а не пускаться в общие теоретические
рассуждения, которые могли оказаться неприложимыми в каждом конкретном случае.

Знание человеческой природы, которое я накопил в течение 60 лет практики, научило меня
рассматривать каждый случай как совершенно новый, требующий прежде всего поиска
индивидуального подхода. Иногда без колебаний я погружаюсь в тщательное изучение событий и
фантазий детства; в других случаях начинаю с верхнего этажа, даже если это значило бы парение
в отвлеченных метафизических рассуждениях. Все зависит от постижения индивидуального языка
пациента в процессе следования на ощупь за его бессознательным к свету. Одни случаи требуют
одного пути, другие — иного. Это в особенности верно, когда пытаешься интерпретировать
символы. Два разных человека могут видеть почти одинаковый сон. (Это, как показывает
клинический опыт, не такая уж необычная вещь, как принято думать.) Однако если один из
сновидцев молод, а другой стар, проблема, обеспокоившая их, соответственно разная, и было
бы нелепо толковать оба сна одним и тем же образом.

Пример, который приходит в голову, демонстрирует сон, в котором группа молодых людей
раскатывает верхом по широкому полю. Спящий возглавляет движение и прыгает через канаву,
наполненную водой, тем самым оправдывая свое назначение. Остальные же падают в канаву.
Молодой человек, который первым рассказал мне этот сон, принадлежал к интровертному,
предусмотрительному типу людей. Весьма похожий сон я слышал также от пожилого человека
отважного характера, ведшего активную предприимчивую жизнь. К моменту, когда он увидел
этот сон, он был инвалидом, доставлявшим массу хлопот своему врачу и сестрам. Бедняга
действительно вредил самому себе, не выполняя медицинские предписания.

Было ясно: сон рассказывал молодому человеку, что ему следует делать. Старику же он
говорил, что в действительности он до сих пор делал. Сон ободрял колеблющегося молодого
человека, старик же в таком ободрении вовсе не нуждался. Дух предприимчивости, который
все еще мерцал в нем, фактически и был его главной бедой. Этот пример показывает, каким
образом истолкование снов и символов во многом зависит от индивидуальных обстоятельств,
человека—сновидца и состояния его разума.

Архетип в символизме сна

Я уже предположил, что сны служат целям компенсации. Это означает, что сон — нормальное
психическое явление, передающее бессознательные реакции или спонтанные импульсы сознанию.
Многие сны могут быть истолкованы с помощью самого сновидца, поскольку он может дать
ассоциации к образам сна и их контекст, с помощью которых можно обозреть все аспекты
сновидения.

Этот метод пригоден во всех обыденных случаях, когда родственник, приятель или пациент
рассказывают вам свой сон в ходе обычного разговора. Но когда дело касается навязчивого
сновидения или снов с повышенной эмоциональной окраской, то личных ассоциаций обычно бывает
недостаточно для удовлетворительного толкования. В таких случаях мы должны принять во
внимание тот факт (впервые наблюдавшийся и откомментированный Фрейдом), что часто
наблюдаемые в снах элементы могут оказаться вовсе не индивидуальными, и невыводимыми из
личного опыта сновидца. Эти элементы, как я уже упоминал ранее, Фрейд назвал «архаическими
остатками» — ментальными формами, присутствие которых не объясняется собственной жизнью
индивида, а следует из первобытных, врожденных и унаследованных источников человеческого
разума.

Человеческое тело представляет собой целый музей органов, каждый из которых имеет «за
плечами» длительную историю эволюции, — нечто подобное следует ожидать и от устроения
разума. Он не может существовать без собственной истории, как и тело, в котором разум
пребывает. Под «историей» я не разумею то, что разум создает себя путем сознательного
обращения к прошлому посредством языковой и других культурных традиций. Я имею в виду
биологическое, доисторическое и бессознательное развитие разума архаического человека,
психика которого была еще так близка к животной.

Безмерно древнее психическое начало образует основу нашего разума точно так же, как
строение нашего тела восходит к общей анатомической структуре млекопитающих. Опытный
взгляд анатома или биолога обнаруживает много следов этой исходной структуры в наших
телах. Искушенный исследователь разума может сходным образом увидеть аналогии между
образами сна современного человека и продуктами примитивного сознания, его «коллективными
образами» и мифологическими мотивами. И так же, как биолог нуждается в сравнительной
анатомии, психолог не может обойтись без «сравнительной анатомии психического». На практике
психолог должен иметь не только соответствующий опыт изучения снов и других продуктов
активности бессознательного, но и быть знакомым с мифологией в самом широком смысле. Без
этого знания практически невозможно уловить важные аналогии: к примеру, невозможно увидеть
аналогию между случаем навязчивого невроза и классическим демоническим наваждением.

Мои взгляды на «архаические остатки», которые я назвал «архетипами», или «первобытными
образами», постоянно критиковались людьми, которые не обладали достаточными знаниями
психологии сновидений или мифологии. Термин «архетип» зачастую истолковывается неверно,
как некоторый вполне определенный мифологический образ или мотив. Но последние являются
не более чем сомнительными репрезентациями; было бы абсурдным утверждать, что такие
переменные образы могли бы унаследоваться.

Архетип же является тенденцией к образованию таких представлений мотива, — представлении,
которые могут значительно колебаться в деталях, не теряя при этом своей базовой схемы.
Существует, например, множество представлений о враждебном существе, но сам по себе мотив
всегда остается неизменным. Мои критики неверно полагают, что я имею дело с «унаследованными
представлениями», и на этом основании отвергают идею архетипа как простое суеверие. Они не
принимают во внимание тот факт, что если бы архетипы были представлениями, имеющими свое
происхождение в нашем сознании (или были бы приобретены сознанием), мы бы с уверенностью
их воспринимали, а не поражались и не удивлялись бы при их возникновении в сознании. В
сущности, архетипы являются инстинктивным вектором, направленным трендом, точно таким же,
как импульс у птиц вить гнезда, а у муравьев строить муравейники.

Здесь я должен пояснить разницу между архетипами и инстинктами. То, что мы называем
инстинктами, является физиологическим побуждением и постигается органами чувств. Но в то
же самое время инстинкты проявляют себя в фантазиях и часто обнаруживают свое присутствие
только посредством символических образов. Эти проявления я и назвал архетипами. Они не
имеют определенного происхождения; они воспроизводят себя в любое время и в любой части
света, — даже там, где прямая передача или «перекрестное оплодотворение» посредством
миграции полностью исключены.

Я припоминаю много случаев с людьми, которые консультировались у меня, поскольку были
озадачены снами своими собственными или своих детей. Они были совершенно не способны
уловить язык этих снов. Сон содержал образы, не связанные ни с чем, что можно было
вспомнить самим или связать с жизнью детей. И это при том, что некоторые из пациентов
были высокообразованными людьми, другие — даже психиатрами.

Я живо вспоминаю случай с профессором, у которого случилось внезапное видение, и он
подумал, что нездоров. Он явился ко мне в состоянии полной паники. Мне пришлось взять с
полки книгу четырехсотлетней давности и показать ему выгравированное изображение его
видения. «Нет причин беспокоиться о своей нормальности, — сказал я ему. — Они знали о
Вашем видении 400 лет назад». Посте этого он сел, уже окончательно сбитый с толку, но
при этом вполне нормальный.

Показательный случай произошел с человеком, который сам был психиатром. Однажды он
принес мне рукописный буклет, который получил в качестве рождественского подарка от
десятилетней дочери. Там была записана целая серия снов, которые у нее были в возрасте
восьми лет. Они представляли самую причудливую серию снов, с которыми мне когда-либо
приходилось иметь дело, и я хорошо понимал, почему ее отец был ими озадачен. Хотя и
детские, они представлялись жуткими и содержали образы, происхождение которых было
совершенно непонятным для отца. Привожу основополагающие мотивы снов:



1. «Злое животное», змееподобное многорогое чудище, убивающее и пожирающее всех других
животных. Но из четырех углов появляется Бог и в виде четырех отдельных богов воскрешает
мертвых животных.


2. Вознесение на небеса, где совершаются языческие пляски, и спуск в ад, где ангелы
творят добрые дела.



3. Стадо маленьких животных пугает спящую. Животные увеличиваются до чудовищных
размеров, и одно из них пожирает спящую маленькую девочку.



4. Маленькая мышь изъедена червями, пронизана змеями, рыбами и людьми. Затем мышь
становится человеком. Это иллюстрирует четыре стадии
происхождения человечества.


5. Видна капля воды, причем так, как она представлена в микроскопе. Девочка видит в
капле множество древесных ветвей. Это изображает происхождение мира.


6. Плохой мальчик держит ком земли и кусочки его кидает в прохожих. От этого все
прохожие становятся плохими.