Но та вместо этого лишь плотнее захлопнула дверь, так что снаружи лязгнул засов.
1917
15. Проверка
Калькутта, январь 1917 года
Дорогая моя Первин,
посылаю тебе и всем членам семьи Содавалла горячий привет. Какая погода стоит в Калькутте в январе? Полагаю, что ты очень ждешь первого своего праздника Навруз
[64] на новом месте!
У нас в Бомбее все в порядке. Твой отец взял трех новых клиентов и поэтому очень занят. Растом просто счастлив, что семейной фирме удалось получить разрешение на строительство нескольких деловых зданий в коммерческом квартале Баллард, который сейчас воздвигают между Фортом и причалом. Если все сложится удачно, работы начнутся уже к маю, когда ты приедешь в гости.
Очень жаль, что свекор и свекровь не согласились на твою учебу в Бетюне. Но помни, что колледж находится в северной части города, и если некому тебя туда сопровождать, разумеется, они будут волноваться. Кроме того, вряд ли ты многого достигнешь в учебе, по неделе в месяц пропуская занятия. Мое тебе предложение – узнать побольше про колледж Лорето, который расположен ближе, и спросить, разрешат ли тебе пять дней в месяц выполнять задания на дому. Возможно, выяснится, что у них есть другие студентки из ортодоксальных семей, находящиеся в той же ситуации.
Сочувствую тебе в том, что Содавалла настаивают на ежемесячном уединении. Плохо, что они не рассказали нам еще в Бомбее о том, что соблюдают этот устаревший обычай. Прилагаю к письму выпуск женского журнала на гуджарати «Стри бодх», в нем есть хорошая статья, где объясняется неуместность женского уединения. Советую тебе дать маме Бехнуш прочитать весь журнал, чтобы она обнаружила этот перл знания самостоятельно, иначе она решит, что ты ведешь себя даже более дерзко, чем раньше.
Я продолжаю призывать тебя к осмотрительности. Отношения матери и дочери – вещь хрупкая, их легко разрушить опрометчивым поступком. Говорила ли ты с врачом? Возможно, врач придет к выводу, что отказ от этого обычая будет полезен для твоего здоровья. Врач – фигура куда более авторитетная, чем невестка.
Я никогда не рассказывала тебе одну вещь – не хотела, чтобы ты думала дурно о родителях своего отца. Когда в 1890 году я вошла в Мистри-хаус в качестве невесты, там имелась комната для уединения. И дедушка, и бабушка Мистри были убеждены, что, дабы все в семье были здоровы, я должна находиться в этой комнатушке на третьем этаже в самые обильные дни цикла. Мне это не нравилось, но у меня появлялось время почитать и отоспаться. После твоего рождения я уговорила твоего отца переехать из Мистри-хауса в Бикуллу, где строят современные бунгало, в которых нет этой ужасной комнаты.
Если вы с Сайрусом решите переехать в собственный дом в Калькутте, мы с радостью поможем вам с его покупкой.
Засим остаюсь
твоей вечно любящей мамой
Первин свернула письмо, убрала в письменный стол. Новые сведения о жизни ее семьи в Мистри-хаусе всколыхнули ей душу. Преграда выросла между нею и дедушкой Мистри еще с тех пор, как он уклонился от участия в помолвке и свадьбе. И вот теперь она узнала, что он отправлял ее мать в заточение, – и недовольство дедом переросло в гнев.
Глядя через высокие окна гостиной на улицу, Первин подумала про щедрое предложение родителей – оплатить им покупку дома. Мама явно пытается ее ободрить, как пытался и Сайрус в те двадцать дней месяца, когда она живет свободной жизнью. Но Сайрус едва-едва рассчитался за современную фарфоровую ванну, раковину и унитаз в их комнатах. Более того, он – единственный сын семьи Содавалла, проживающий в Калькутте. Если он съедет от родителей, решат, что он пренебрегает сыновними обязанностями, тем более что родители уже немолоды.
Во время ее заточения Сайрус несколько раз подходил к дверям ее комнатушки, но стучал в дверь только на самой заре, когда родители точно спали. Первин бросалась открывать ему дверь, сохраняя между ними расстояние в метр после того, как он невольно сморщил нос и она поняла, что зловоние исходит и от нее. Вот только не мог он верить, что она заразна и распространяет болезнь.
Сайрус объяснил ей, что о соблюдении традиций заботится не столько Бахрам, сколько Бехнуш, она родом из семьи священника.
– Они были бедны, так что больше ей гордиться нечем. Именно поэтому она так часто берет тебя с собой в агьяри. Пойми, ее обычаи – следствие глубокой веры, а не стремление подавлять.
– Но я не считаю, что бог судил женщинам валяться в грязи, – возражала Первин. – И я твоя жена, Сайрус, не ее – неужели ты не можешь проявить настойчивость, если речь идет о моем благополучии?
Он тяжело вздохнул, от дыхания веяло сладким бурбоном.
– Я пытался, но они меня не слушают. И я тебя очень прошу, не выходи больше в коридор! Она узнала, что ты это делала в начале недели.
Первин возмутилась:
– Мне нужно было воды. Я пошла позвать служанку…
– Да-да. Ее беспокоит, что, если тебе дадут слишком много воды, ты нарушишь правила и используешь ее, чтобы помыться.
Первин собиралась сказать Сайрусу, что именно так и поступила, но тут в коридоре что-то хлопнуло.
– Кто-то встал, – прошептал Сайрус, прижав палец к губам.
Паника в ней смешалась с бунтом.
– Вот и пришло время. Отведи меня к нам в комнату, я приму ванну. Если мы выступим против нее вместе, все закончится. А я обратно туда не пойду!
– Скоро ты забеременеешь. – Голос его звучал почти весело. – Мне пора!
Сайрус в последний раз пожал ей руку и удалился в сторону их спальни.
Вспомнив этот эпизод, Первин поняла, что, если она попросит о новом доме, свекор со свекровью окончательно сочтут ее избалованной богатой девицей. Впрочем, можно завести речь о здоровье ребенка, использовать это как предлог. Она не станет упоминать про смерть Азары, для Сайруса и его родителей это мучительно. Но они наверняка поймут, что ребенку здоровее будет расти на свежем воздухе Алипора.
С другой стороны, рождение ребенка положит конец ее надеждам на образование. Это была горькая мысль. Для Первин большим счастьем было встретиться с Камини Рой, она написала ей благодарственное письмо, а поэтесса лично прислала ответ: спрашивала, согласны ли родные Первин приехать на собеседование.
Чего она хочет больше – умственной жизни или жизни, отданной заботам о других? Было досадно, что точка выбора так и не достигнута. Она уже четыре месяца в браке, но так и не зачала. Возможно, она слишком нервничает. Когда Сайрус приподнимал на ней ночную сорочку, она могла думать лишь об одном: станет ли эта ночь началом ее избавления. Мысль никуда не уходила, и от этого остальные части тела теряли чувствительность, ей не каждый раз удавалось достичь вожделенного пика. Тело ее сдавало позиции, как сдавал и дух.
Через некоторое время Бехнуш предложила Первин сходить к врачу.
– Доктор Бхаттачария пользуется всеобщим уважением. Он специалист по женскому здоровью, многие дамы из нашего агьяри посылали к нему своих невесток. Да, он бенгалец, но знаком с нашей культурой.
– А как происходит осмотр? – Первин знала, что и Камелия порекомендовала ей сходить к врачу, но все же переживала из-за того, что придется показать врачу самые интимные части тела.
– Я на нем никогда не была, – ответила Бехнуш, поглаживая Первин по руке. – Слышала от дочерей своих подруг, что это довольно стыдно, но не больно. Совсем не как роды.
Кабинет доктора Бхаттачарии находился на втором этаже величественного белого здания на Театр-роуд. В приемной не оказалось привычных деревянных скамей, где тесно сидели больные, вместо них стояли бархатные мягкие кресла и кушетки, чтобы ожидающие пациентки могли сесть по отдельности. В приемной дожидалось еще несколько женщин без признаков выпирающего живота, с ними женщины постарше, видимо, свекрови. Одна беременная сидела на небольшом диване и читала книгу, а муж ее с улыбкой оглядывал комнату. Первин одобрительно кивнула ему, подумав, что в идеале так должен будет поступать и Сайрус: сопровождать ее и нежно о ней заботиться во время беременности.
Бехнуш ущипнула Первин за локоть:
– Не смотри на чужого мужа!
– Я и не смотрю. – Первин вспыхнула в ответ на предположение свекрови. Пожалела, что не прихватила книгу. У нее были с собой бумага и перо, но вряд ли прилично будет писать письмо с жалобами на Бехнуш, когда та сидит рядом.
После едва ли не часового ожидания медсестра вызвала Первин к врачу.
– Нет, мадам, – произнесла медсестра, когда Бехнуш встала, чтобы пойти следом. – Прошу прощения, но доктор предпочитает, чтобы пациентка в смотровой была одна. С вами он поговорит потом.
Первин на несколько секунд почувствовала облегчение, но, когда вошла в смотровую, похолодела. Перед ней стоял стол, накрытый простыней, на подносе рядом с ним лежали набор длинных металлических инструментов и зеркало. Тут были стеклянные пробирки, шприцы, еще всякое – ей было не понять что. Первин обдало ужасом, и она едва не пожалела, что Бехнуш не пустили в кабинет.
– Первым делом нужно взять анализ. – У доктора Бхаттачарии – он был примерно ровесником отца Первин – были серебристые волосы и очки с толстыми стеклами. По-английски он говорил с сильным бенгальским акцентом. – Таким образом мы поймем, ждете вы ребенка или нет.
Неужели ждет?
Что ж, это не исключено. Первин зашла в современного вида уборную и изловчилась пустить крошечную струйку в чашечку. Вышла и удивилась: сестра взяла чашечку рукой в перчатке, причем вела себя так, будто это обычное дело, а не крайне отвратительное.
Сестра попросила ее раздеться ниже пояса, снять в том числе нижнюю юбку и панталончики. После этого Первин дали накрыться простыней из грубого полотна.
Первин смотрела в потолок и думала о Сайрусе. Она еще дома попросила пойти с ней к врачу, но он отшутился – не его же тело будут осматривать. Первин гадала, чем муж занимается на фабрике. Проверяет, как трудятся работники, или пробует продукцию. По вечерам, когда он возвращался домой, дыхание его всегда отдавало виски; ее утешало одно: он не сам за рулем, его возит шофер.
Врач и сестра вошли одновременно. Врач попросил Первин назвать дату свадьбы и приблизительную частоту выполнения супружеских обязанностей. Снизилась ли частота с момента свадьбы?
– Да, – сказала Первин, уцепившись за эту возможность. – Свекровь и свекор настаивают, чтобы восемь дней в месяц я проводила в уединении. Включая один день после того, как прекратится кровотечение. Это очень большой срок.
– У парсов-ортодоксов действительно существует традиция менструального заточения, – кивнул врач. – Но в этот период вы бы все равно вряд ли зачали.
– Но вряд ли заточение и невозможность провести гигиенические процедуры полезны для моего здоровья, – заметила Первин. – Меня не так воспитывали.
– Хотя вы из семьи парсов?
– Да, из современной бомбейской семьи. – И она торопливо добавила: – Я очень тяжело переношу уединение. Страшусь его весь месяц. Это начало влиять на настроение и сон.
– Каким образом? – Глянув на нее пристальнее, он взял перо и начал записывать.
– Мне снятся ужасные кошмары, что я нахожусь в этой ужасной комнатушке, даже когда я не там, – сказала Первин, вспомнив свои сны прошлой недели. – Я испытываю грусть и чувство безнадежности. В результате сержусь на мужа. Он не защищает меня от родителей, хотя и считает их старомодными.
– Любая молодая жена, вне зависимости от ее религии, тяжело привыкает к жизни в доме у свекрови. Со временем станет легче. – Судя по тону, врач не хотел это обсуждать. – Меня интересуют ваши отношения с мужем. Какова частота исполнения супружеских обязанностей?
– От четырех до шести раз.
– В месяц? – уточнил он, не поднимая головы.
– В неделю, – поправила Первин, зардевшись. Получалось действительно очень много – но на это у Сайруса всегда находилось время.
– Здоровые новобрачные. – В тоне врача в первый раз прозвучало одобрение. – Хорошо, приступим к осмотру.
Он занимал ее разговором, и это помогло ей отвлечься от мысли о его руках и о манипуляциях. И вот длинный двухсторонний металлический инструмент вторгся внутрь; Первин ахнула от боли. Тело ее окаменело, она подумала, не навредил бы ей этот осмотр, если она действительно была беременна.
– Простите. Это всегда неприятно, – сказал доктор Бхаттачария, откладывая инструмент на поднос. – У меня к вам несколько вопросов.
– Да, – согласилась Первин, садясь, чтобы видеть его лицо.
– У вас были соития или половая связь с другим мужчиной?
Первин ужаснуло, что он мог о ней такое подумать. Она поспешно ответила:
– Нет. Только с мужем…
– Это точно? Никаких свекров, дядей, зятьев…
– Нет, конечно. Я не из такой семьи! – Голос Первин сорвался от негодования. После приезда в Калькутту она не раз уже слышала сальные комментарии по поводу распущенных богатых парсов из Бомбея. Любой вопрос касательно членов ее семьи вызывал у нее невольную вспышку.
Врач сомкнул кончики пальцев и подался вперед, вглядываясь ей в лицо.
– Вы просто не представляете, что случается даже в самых лучших семьях – у индуистов, парсов, мусульман. Да и у англичан тоже.
Первин почувствовала, как ускоряется пульс. Негромко произнесла:
– Вы спрашиваете, потому что увидели признаки какой-то болезни? Поэтому я и не могу зачать?
– На данный момент я не могу дать точного ответа на оба этих вопроса. Но я вижу признаки изменений: спайки, мутные выделения.
Сердце ее пустилось вскачь. Она в последние дни действительно замечала какие-то выделения и тщательно прополаскивала нижнее белье, прежде чем отдать его Гите для передачи дхоби
[65]. Не хотелось ей, чтобы нашлись новые поводы отправить ее в уединение.
– Недуги, поражающие органы размножения, называются венерическими заболеваниями. Я взял у вас мазок для лаборатории. Ответ я получу через несколько дней.
– А что означает это слово… «венерические»? – переспросила Первин, услышав резкую нотку у врача в голосе. Ее сердило, что она не понимает, что с ней творится.
– Слово происходит из латыни. «Венерический» означает «связанный с половой жизнью и половыми актами». – Врач говорил сухо, будто читал ей лекцию в университете.
– А! – Она покраснела, жалея, что задала этот вопрос. Чем дальше, тем сильнее смущал ее этот визит.
Врач произнес суровым голосом:
– Таких болезней несколько. Они вызывают неприятные ощущения и могут быть крайне опасны для тех, кто ими заразился.
Испугавшись худшего, она уточнила:
– Вы хотите сказать, я могу умереть?
Доктор Бхаттачария взял самопишущее перо и аккуратно его заполнил, прежде чем ответить.
– В случае женщин нас больше всего тревожит здоровье возможного зародыша. Анализ покажет, беременны вы или нет.
– Вряд ли. Месячные у меня были две недели назад. А если я больна, может ли быть, что… я вообще не смогу зачать?
За эти несколько минут ее замужняя жизнь обрушилась в пропасть.
– Не спешите с выводами, – сказал врач, не глядя на нее, – он что-то стремительно писал на листке бумаги. – Вы должны прийти ко мне еще раз, мы посмотрим результаты посевов, и тогда все станет ясно. А до тех пор воздержитесь от интимных контактов. Да, и в следующий раз приходите с мужем.
Как та дама в приемной. Вот только вряд ли Сайрус будет сиять от гордости, если им огласят диагноз, означающий жизнь или смерть. Первин очень хотелось прочитать истину, которую врач наверняка записал на листке. Сдерживая слезы, она сказала:
– Я не уверена, что он сможет прийти. Он очень занят на разливочной фабрике. Уходит в девять утра каждое утро и редко возвращается раньше десяти-одиннадцати вечера.
– Я не смогу выдать вам диагноз и план лечения без присутствия мужа.
Вот как и в колледж не поступишь без подписи родственника-мужчины. И тут вдруг весь гнев, долго копившийся внутри, прорвался наружу.
– Почему я обязана его приводить? Вы что, не понимаете, что, услышав новость, он, возможно, со мной разведется? А если узнает моя свекровь…
Голос врача прозвучал бесстрастно:
– У них нет никаких оснований возлагать вину на вас.
– Но, судя по вашим словам, я больна чем-то страшным. Конечно, меня станут винить.
Доктор Бхаттачария покачал головой.
– Венерические заболевания передаются от одного партнера другому. А поскольку у вас половая связь была только с мужем, совершенно ясно, кто виноват.
16. Испорченный узор
Калькутта, март 1917 года
Присев на корточки на плиточный пол вестибюля, Первин поставила под руку жестяную коробку с трафаретами, взяла шейкер с толченым известняком. Осторожно вытряхнула порошок в трубочку, проследила, как он высыпается на пол.
Неделю назад она нарисовала специальный узор в честь дня рождения Бехнуш. Сегодня возобновила обыкновенный: череда свастик, символизирующая жизнетворную силу вращающегося солнца.
Дома, в Бомбее, ей иногда доставляло удовольствие рисовать такие узоры. Мать ей объяснила, что в старые времена толченый известняк поглощал грязь и дезинфицировал ноги входящих. Постепенно обычай этот превратился в обряд гостеприимства – а также в свидетельство ловкости рук женщин-хозяек.
Но теперь ползать по полу, чтобы украсить дом Содавалла, стало для нее докучной обязанностью. Она будто обводила изящной рамкой уродливую картину, в которую превратилась ее жизнь. Если бы Первин позволили выбрать цвет порошка, он оказался бы серо-черным, как пепел от мусора, который сжигали на улицах Калькутты.
Чуть дальше в коридоре, на столике в гостиной, горел чистый огонек сандалового дерева. Скоро это дерево заполнит весь дом – настанут тринадцать дней празднования персидского Нового года. Бехнуш, Первин, Гита и Пушпа три недели наводили чистоту, освежая все комнаты ради гостей и родственников, которые к ним заглянут.
Первин ни на миг не забывала, сколько дней месяца ей осталось до заточения в комнатушке. Она подсчитала, что менструальный цикл отправит ее в неволю ровно в середине празднования, а потом она восемь дней будет сидеть взаперти.
Оказавшись в комнатушке в прошлый раз, она стала разглядывать пятна на стене и вдруг поняла, что это не просто грязь. Своего рода календарь – ряды по семь-восемь пятен заполняли пространство от матраса на койке почти до плинтуса. Первин стала гадать: это Бехнуш отмечала дни? Или Азара?
Первин стала добавлять карандашом свои метки, зафиксировав тем самым примерно сорок три дня, которые за полгода жизни в бунгало провела в заточении. Однако вспомнить точную продолжительность каждого заключения ей не удалось. Дни сливались воедино.
В этот раз в комнате было особенно душно из-за весенней жары, Первин острее обычного ощущала запах своего пота и крови. Можно было только гадать, каково здесь будет летом. Следуя материнскому наставлению, большую часть времени она спала или читала.
Хотя очень боялась своих снов.
Среди них были совсем страшные. Она счастливо забеременела, потом родила слепого ребенка. В другом сне Сайрус сговаривался с какой-то красоткой, что они сбросят ее с моста в Ховрахе. И несколько раз ей снилось, что она – четырнадцатилетняя Азара, терзаемая лихорадкой, – мечется на той же жесткой койке.
В самых тягостных снах Первин возвращалась в Бомбей. В этих ночных побегах из реальности она все еще училась в университете и отдыхала в кресле на балконе своей спальни. Потом она просыпалась, осознавала, где находится, и начинала плакать.
После визита к врачу изменилось все.
Сайрусу Первин сказала: врач подозревает у нее болезнь; об остальном промолчала. Ей не хватило смелости добавить, что виноват в этом, скорее всего, он. Ей не понравилась суровость доктора Бхаттачарии. Он ведь не знает Сайруса, да и точный диагноз пока не поставлен.
В кабинете у врача Сайрус был бодр и улыбчив – пока доктор Бхаттачария не объявил, что им обоим нужно лечиться от гонореи. Сайрус резко побледнел, однако согласился сдать мазок врачу – тот посоветовал современный препарат парагол. Доктор Бхаттачария сказал: поскольку Первин пока не забеременела, они могут не бояться, что ребенок родится слепым.
Вечером, когда они остались вдвоем на балконе, Первин спросила Сайруса, где он мог заразиться.
Сайрус с беспомощным видом покачал головой.
– Не знаю. На шестнадцатый день рождения отец отвез меня в Сонагачи. Так же он поступил и с моим братом. Тем самым он научил меня быть мужчиной. Многие отцы и дядья привозят туда мальчиков. От этого не уклонишься.
Первин представила себе своего угрюмого немногословного свекра – кто бы мог подумать, что он сунется в такое место. Впрочем, может, и правда.
– Но с твоего шестнадцатилетия прошло двенадцать лет. У тебя были какие-то симптомы?
– Это еще что за вопрос? Я прямо как в суде перед прокурором.
– Тихо. Я твоя жена, я имею право знать правду.
Сайрус пожал плечами.
– Ничего я не знаю. Помнишь, доктор сказал: некоторые мужчины болеют годами, сами того не подозревая.
Она-то думала, что Сайрус искусен в любви от природы, а доставлять ей такое наслаждение способен, потому что так судила судьба. Теперь же ее все время терзала мысль, не было ли у него связей и с другими женщинами.
Она, запинаясь, спросила:
– А после того дня рождения еще бывало?
– Нет! – Бросив на нее взгляд, полный ужаса, Сайрус вскочил с тикового стула, на котором сидел. – Я сейчас уйду, если ты не перестанешь меня оскорблять.
– Прости меня, – произнесла Первин в отчаянии. – Я не хотела тебя обидеть. Просто я очень волнуюсь.
Сайрус с недовольным видом сел на место, а она окинула его оценивающим взглядом. Двадцать восемь лет, такой красивый и уверенный в себе – не исключено, что он флиртовал и с другими женщинами. В здешней маленькой общине она уже познакомилась с несколькими молодыми парсийками, некоторые из них были очень хороши собой. А что, если одну из них очень к нему тянуло, но ее выдали за другого? Возможно, у Сайруса с этой женщиной тайная любовь. «Нет», – остановила себя Первин. Он любит только ее.
– Мама тебя спрашивала про визит к врачу? – поинтересовался Сайрус. – Я ей не стал отвечать.
Первин сжала губы, кивнула.
– Да. Я ей сказала, что доктор велел нам прийти еще несколько раз, нам дадут лекарства, способствующие зачатию. Это ведь не совсем ложь, правда? Мы не можем родить ребенка, пока не вылечимся.
– А ты по-прежнему хочешь ребенка? – Он склонил голову набок, будто стараясь прочитать ее мысли.
– Да, но в этом году лучше не пытаться, – сказала Первин, чувствуя на своих плечах серую шаль печали. Столько возможностей рассыпались в прах.
– Ты отказываешься от мысли зачать ребенка? Даже при том, что ты так ненавидишь эту комнату, куда уходишь каждый месяц? – Сайрус ей явно не верил.
Первин давно согласилась с тем, что они хотят ребенка, потому что именно этого от нее и ждали. Но теперь мысль эта ее ужасала: во‑первых, непонятно, будет ли ребенок здоров; во‑вторых, ясно, что воспитывать его придется под руководством мамы Бехнуш. Сказать об этом Сайрусу она не могла – вспыхнет новая ссора. Его явно опечалило, что несколько месяцев придется соблюдать целомудрие. Прочистив горло, Первин сказала:
– Я должна закончить прием лекарства. Но если твоя мать увидит пузырек с параголом, она решит, что меня нужно отправить в заточение.
– Да чего ты обо всем переживаешь? Ты стала такой занудой!
Тут же ощетинившись, Первин ответила:
– А как поступит твоя мамочка, узнав, что ты болен? Запрет и тебя в какой комнатушке, чтобы ты не распространял заразу?
– Это не смешно, – сказал Сайрус, допивая бурбон. – В Бомбее ты была другая – такая милая, ласковая. А после свадьбы стала строптивой.
– Вовсе нет! – вскинулась Первин, вспомнив, сколько раз она оставляла при себе свое мнение, как старалась угодить Бахраму и Бехнуш.
– Ты сама себя послушай. – Сайрус бросил на нее укоряющий взгляд, а потом встал и ушел внутрь.
Первин за ним не последовала. Ее обуревало праведное негодование – и обида за то, что он неведомым образом умудрился свалить вину на нее. У них и раньше случались небольшие разногласия, например по поводу того, может ли она поступить в Бетюн или Лорето, – и он одержал верх, сказав, что сейчас самое неподходящее время расстраивать родителей. У нее вся жизнь впереди, чтобы выучиться, диплом она получит меньше чем за три года. Это было правдой – но теперь-то она понимала: ему неприятна мысль, что она получит хорошее образование.
Эта подробность всплыла, когда Бахрам принялся за ужином ругать сына за то, что он невнимательно прочитал один договор.
– Я тебя не могу выгнать за раздолбайство, как тебя выгнали из Президентского колледжа! – рявкнул он, и Сайрус ответил на это взглядом, полным ярости.
Продолжая разукрашивать вестибюль, Первин с грустью вспоминала о том, чтó оставила в родном Бомбее. Узор, который она составляла, напоминал ей лепнину на фризах залов заседаний Верховного суда. В детстве она бывала в суде с дедушкой Мистри – тот иногда заглядывал посмотреть, как выступает его сын.
Первин тогда была слишком мала, чтобы понимать заковыристые слова адвокатов. Ей просто нравилось здание: там на стенах вырезано столько волков, обезьян и птиц, там изящные готические арки – среди них она казалась себе принцессой во дворце. Место, где тик и золото, братцы, времени не боятся.
Скорее всего, никогда ей больше не видеть Верховного суда. Первин подняла руку, чтобы вытереть глаза – их непривычно защипало от толченого известняка.
– Ах, какая прелесть. Ты управляешься все лучше.
Первин повернулась и увидела, что над нею стоит свекровь.
– Скоро придут дамы, будем плести, – поведала Бехнуш.
Первин попыталась сморгнуть пыль, чтобы получше разглядеть выражение лица Бехнуш. Вроде бы доброе.
– Вы будете делать кушти? – спросила Первин.
– Да, дорогая. Но только не расстраивайся: ты не сможешь участвовать.
– Почему? – Первин сама не поняла, обидело это ее или обрадовало.
– Плести могут только дамы из семей священнослужителей. Мой покойный отец был священником, у миссис Банаджи священник муж: помнишь, он проводил ваше бракосочетание?
Первин кивнула, хотя и не помнила.
– Сегодня придут дочь и невестка миссис Банаджи. Все трудятся в полную силу – нужно, чтобы к Наврузу были готовы кушти для каждого члена семьи.
– Я пойду с ними поздороваюсь. – Первин старалась встречаться с дочерями всех приятельниц Бехнуш – в надежде обзавестись близкой подругой. Девушки были милы, но не приглашали ее ни на экскурсии, ни к себе в гости. Ощущали ее подавленное состояние или считали избалованной девицей из дальних краев?
Нервничая, однако улыбаясь, Первин подала чашки чая с имбирем и лемонграссом миссис Банаджи, ее дочери Сайех и невестке Туран: каждая сидела перед маленьким ткацким станком.
– В чае маловато сахара. Принеси! – скомандовала, отпив, Бехнуш.
Первин нашла сахарницу, чайные ложечки, обошла всех женщин, а потом села на самый маленький стул в комнате.
– Я вам расскажу про кушти, – сказала миссис Банаджи, с неудовольствием посмотрев на Первин. – Нужно сплести семьдесят шесть очень тонких шелковых нитей. Плетение должно быть плотным, крепким, чтобы не порвалось.
– Похоже, это очень интересное занятие, но мне сказали, что я для него не гожусь из-за своего происхождения. – Первин решила объяснить, почему она не помогает.
Сайех хихикнула и обратилась ко всем:
– Ну естественно, зачем ей еще и плести! Первин – богатая наследница недвижимости.
– Она очень скромная, – с благожелательной улыбкой промолвила Бехнуш. – Мистер Мистри – юрист, а вот отец его построил половину Бомбея. Я видела их фамильный особняк.
Вот интересно: Бехнуш всегда критиковала их семью за состоятельность, а сейчас эту состоятельность выпячивает. Первин досадливо уточнила:
– Нашим фамильным домом была хижина в Гуджарате. Может, она и сейчас стоит, столько веков спустя.
Будто не расслышав ее слов, Сайех Банаджи заметила:
– Если англичане заплатили вашему деду за то, чтобы он построил половину Бомбея, вы, видимо, и правда из богатой семьи.
– Многие индийские подрядчики брали у англичан заказы. Дедушка был лишь одним из многих и в основном работал в 1870-е годы, – пояснила Первин. – А в нынешней фирме только один мой родственник – брат.
– Брат? – Глаза миссис Банаджи вспыхнули. – Сколько ему лет?
– Двадцать один год. – Первин заранее знала, каким будет следующий вопрос.
– Женат?
– Нет. Родители позволят ему жениться, только когда он займет в фирме более высокое положение.
– Ага! Возможно, именно ваш брат будет строить следующую разливочную фабрику Содавалла – и познакомится с одной из моих дочерей. Как бы это было замечательно!
– Ах, я бы очень обрадовалась, если бы он смог приехать и погостить здесь подольше. Но наша строительная фирма работает только в Бомбее. Представляете, как сложно будет перевозить цемент и…
– Да-да. – Миссис Банаджи закивала всеми тремя подбородками. – Ну, не приедут, пусть хотя бы за строительство заплатят.
– Понятное дело! – Бехнуш аккуратно надела ей пряжу на пальцы. – Наши сваты очень щедры. Мы им постоянно говорим, что нам ничего не нужно, а они дают нам всё больше.
Первин заледенела.
– О чем вы?
– О новой разливочной фабрике, – пояснила Бехнуш, закрепляя нити на станке.
Первин об этом ничего не знала. Наверняка Бехнуш преувеличивает. И тут у нее возникла новая, страшная мысль: Содавалла ждут одолжений в уплату за то, что сын их женился по любви.
– Что с тобой, Первин? Ты не следишь за работой! – укорила ее миссис Банаджи.
– Грезит наяву о своем красавце-муже! – хихикнула Турна.
– Мама Бехнуш, а вы или папа Бахрам писали моим родителям про эту новую разливочную фабрику? – Едва слова слетели с губ, Первин осознала их недопустимую прямоту. Все подняли глаза от работы.
Глаза Бехнуш раздраженно блеснули.
– Давай не будем обсуждать мужские дела. Сейчас время заводить знакомства и изучать наши религиозные традиции.
Однако сказано было достаточно, чтобы Первин наконец-то поняла: Содавалла позволили Сайрусу на ней жениться не потому, что их тронула его любовь, а потому, что она из богатой семьи.
Мысли неслись вскачь. Может, и Сайрус стал за ней ухаживать только потому, что Эстер Вача упомянула между делом про состояние Мистри? Первин вспомнила, как он разглядывал Мистри-хаус, когда они вышли от Яздани. А потом он привел туда своих родителей – туда, а не в современный дуплекс ее родителей в парсийской колонии.
Но они с Сайрусом давным-давно любят друг друга. Между ними возникла такая дивная связь – есть и страсть, и взаимопонимание.
Вот только что реально дал ей этот брак? Мужа, который осуждает ее за строптивость. Заражение гонореей. Четверть каждого месяца в зловонном уединении.
Первин уставилась на ткацкий станок свекрови и подумала про незримые нити, которыми обвита она сама – будто силками, которые не разорвешь.
– Добрый вечер, папа Бахрам. А где нынче Сайрус? – спросила Первин у свекра в семь часов, когда он вернулся домой один. Ей хотелось поскорее увидеть Сайруса и избыть свои страхи.
– Он работает допоздна, – сказал Бахрам, снимая фету. Первин повесила ее на высокую стойку для шляп в прихожей и прошла за свекром в гостиную.
Мохит уже поставил бокал виски с содовой на столик рядом с креслом Бахрама, а теперь заводил граммофон. У свекра была привычка каждый вечер выпивать по хайболу под музыку Бетховена. Первин знала, что он предпочитает проводить этот ритуал в одиночестве, но на сей раз дело у нее было неотложное. Нужно было выяснить ситуацию с разливочной фабрикой.
– Что такое? – с рассеянным видом спросил свекор.
– Простите меня, папа Бахрам, меня беспокоит одна вещь. – Первин присела на краешек кушетки напротив. – Мне нужно задать вам вопрос.
Свекор снисходительно улыбнулся:
– Да, дорогая. Но сейчас у меня время музыки и коктейля.
– Я вас долго не задержу. Сайрус сразу после помолвки упомянул, что вы купили уже существующую фабрику.
– Ты имеешь в виду ту, которая за рекой, в Ховрахе.
– И вы хотите построить еще одну фабрику?
– Да, в Ориссе. А почему это тебя интересует?
– Мне интересно, не обсуждали ли вы строительство фабрики в Ориссе с моим отцом.
Он ответил угрюмо:
– Да, безусловно.
Подозрения ее всё крепли.
– Вы просили моего отца ее профинансировать? Или собираетесь попросить?
– А, ты хочешь в этом помочь, – произнес Бахрам с понимающей улыбкой. – Деловые вопросы и разговоры оставь мне. А твое дело – помогать маме, ладно? До Навруза всего несколько дней, она говорит, работы еще очень много. Она очень устала, а ты тут сидишь и болтаешь со мной. Ты должна быть с ней рядом.
– Да, папа. – Согласие она пробормотала исключительно из учтивости. При этом внутри все кипело. Не собирается она идти на кухню и вымаливать у Бехнуш разрешение помочь ей с готовкой. Вместо этого пойдет и отыщет Сайруса.
Всем известно, что женщине, не сопровождаемой мужчиной, небезопасно брать рикшу или тонгу. Можно нарваться на нечистого на руку возницу или столкнуться с уличными преступниками. Однако Первин уже давно подметила одного горделивого пожилого сикха, тонга-валлу. Он поджидал пассажиров на Саклат-плейс и выглядел чрезвычайно благонадежно.
Он тоже обратил на нее внимание.
– Вы новая невестка Содавалла, – сказал он в ответ на ее просьбу отвезти ее в Ховрах.
– Да. И я хочу съездить на разливочную фабрику.
Он посмотрел на нее серьезно:
– Ваши родные согласились отпустить вас одну?
Первин поняла, насколько подозрительно выглядит такая поездка.
– Я просто должна отвезти мужу одну нужную ему вещь.
Помолчав, возница кивнул.
– Ладно, тогда я вас отвезу. Мне случалось возить одного из ваших родственников, когда другой куда-то уезжал на машине. Дорогу знаю.
Было начало восьмого, всходила луна. Ее бледный свет и тусклые уличные фонари служили единственным освещением тонге, которая уверенно двигалась прочь из центра Калькутты.
Когда они пересекли мост, ведущий в Ховрах, вдоль неровной темной дороги горели костры. Возле хлипких хижин из картона и ткани маячили какие-то фигуры.
Она совсем не удивилась, увидев, что рядом с фабрикой Содавалла стоит чоул. Вряд ли многие из его обитателей работают на фабрике, но можно ведь еще и подбирать выброшенные бутылки и использовать по собственному усмотрению. Собственно, когда они проезжали мимо, какой-то человек как раз стоял возле мусорной кучи и продавал неведомую темно-коричневую жидкость в бутылках, которые Первин признала: в них разливали малиновую содовую. Продавал он, видимо, тодди, самодельный алкогольный напиток для бедняков.
Фабрика представляла собой длинное темное коробчатое строение, несколько окон в нем были освещены. Их золотистое свечение убедило Первин в том, что Сайрус, скорее всего, на работе. И хотя из дома она вылетела на крыльях гнева и страха, сейчас начала остывать. Она просто объяснит Сайрусу, как ей тревожно от того, что на ее родителей оказывают давление, – и Сайрус обязательно что-то предпримет.
Кучер остановился, и Первин обратилась к двум дурванам в форме, которые сторожили вход. Они пропустили ее внутрь – впрочем, судя по их равнодушному виду, пропустили бы почти кого угодно. Первин решила сообщить об этом Сайрусу.
Массивная входная дверь была закрыта на засов. Первин стукнула в нее несколько раз, подождала, а потом увидела в стеклянное окошко старого слугу в жилете и дхоти – он шел в ее сторону. Слуга откинул засов и остановился перед ней в обшарпанном деревянном вестибюле.
Первин осознала, что зубы у нее стиснуты. Она попыталась расслабиться.
– Я приехала к своему мужу. Мистеру Сайрусу Содавалла.
– Нет его! – ответил слуга, нервно мотая головой.
Возможно, он из-за акцента не понял ее бенгальского. Она терпеливо произнесла:
– Он работает поздно.
– Нет, нет. – Слуга тряс головой – движения дерганые, как у заводной куклы.
Из полуоткрытой двери в дальнем конце вестибюля донесся гул голосов. Не обращая внимания на бормотание слуги, Первин двинулась туда и распахнула дверь настежь.
За дверью оказалась опрятная приемная: стулья, пустующий стол секретаря. На стене висел в раме портрет Сайруса – он, улыбаясь, держал в руке бутылку с малиновой содовой. Вторая дверь с табличкой «Управляющий» была закрыта.
За этой дверью она услышала смех Сайруса и бас какого-то другого мужчины.
Первин отрывисто постучала.
– Явилась наконец! – крикнул Сайрус. Дверь распахнулась так стремительно, что Первин едва не упала вперед. Смогла, впрочем, устоять на ногах, а потом шагнула в кабинет, переводя глаза с бодрого встрепанного мужа на обстановку в комнате.
Как же это не похоже на кабинет его отца. Книжные шкафы вдоль стен заполнены бутылками: выставка всех содовых, фруктовых и алкогольных напитков, пива, лечебных настоек, которыми торгует компания Содавалла. Даже на большом письменном столе стояли бутылки, а также бокалы.
На еще одном письменном столе, в углу, стояла пишущая машинка, однако молодая женщина, вольготно устроившаяся на стуле рядом, никак не могла быть секретаршей. Она была бронзовато-смуглая, лет шестнадцати, с длинными волосами, стекавшими на полупрозрачное розовое сари. Почувствовав направленное на нее внимание Первин, девушка резко отвернулась в сторону, скрыв лицо. Когда она изменила позу, мелькнул изгиб обнаженной груди.
– Какой кошмар, – выдохнула Первин. На миг закрыла глаза – вдруг окажется, что это неправда. Но когда открыла, оказалось, что полуголая девица все еще на месте, а кроме нее, в кабинете еще два человека. В одном – он развалился в шезлонге – Первин признала близкого друга Сайруса, Декстера Давара. Вторым был индус по имени Бипин Дутта – она мельком видела его на свадьбе.
Бипин в неподдельном ужасе вскочил на ноги, Декстер же с пьяной ухмылкой развалился вальяжнее прежнего.
– Первин, что такое? – Сайрус железной хваткой схватил ее за руку.
– Я хотела задать тебе тот же вопрос. – Она изо всех сил старалась говорить спокойно. – Когда ты открыл мне дверь, кого ты ждал?
– Разносчика с ужином! – ответил он, и его горячее дыхание наполнило ей ноздри запахом бурбона. – Всяко не тебя.
– Разносчика с ужином – или еще одну женщину? – Первин догадалась, что длинноволосая девица – из чоула по соседству. Возможно, она часто проводила с Сайрусом вечера. Возможно, дурваны только потому и впустили ее, Первин, что думали: и она приглашена на эту разнузданную вечеринку.
– Чем я занимаюсь – это мое дело, – пьяно процедил Сайрус. – У тебя нет никакого права приходить сюда и вмешиваться.
Декстер, так и лежавший мешком в шезлонге, икнул и объявил:
– Вот ведь не повезло!
– Я пришла только потому, что… – Первин не стала ничего объяснять. Нужно было разбираться с непосредственной ситуацией. И она прорычала: – Красивые же ты мне сказки рассказывал о том, почему допоздна задерживаешься на работе.
– Ничего ты не знаешь. – Карие глаза Сайруса смотрели ей в лицо, но вместо любви в них читалось презрение.
Первин отвела взгляд и стала рассматривать незнакомку: лицо у той было перекошено от ужаса.
– Это она наградила тебя венерическим заболеванием? Или ты пригласил ее впервые, чтобы самому заразить?
Глаза его сверкали от ярости.
– Чтоб тебе умереть.
– Прошу вас, успокойтесь, миссис Содавалла, – вмешался Бипин. – Эта особа пришла по собственному желанию. Ваш муж не просил ее…
– Не лгите за него. – Первин вновь повернулась к Сайрусу и поняла, что еще никогда в жизни так не сердилась. Она буквально кипела, но не столько от ярости, сколько от унижения.
Лицо Сайруса побагровело, слова звучали угрожающе.