Павел и Пётр перекрестились и поклонились на четыре стороны.

— Да хранит вас Бог! — воскликнул на прощание младший брат.

— Мы готовы, — спокойно проговорил Павел и бросил красноармейцам: — Дурачьё, поставьте нас к стене, ведь сзади проезжая дорога. Застрелите ещё ненароком случайного человека.

Но его уже не слушали. Винтовки были направлены на цель.

Раздалась команда, прогремел залп. Вздрогнула толпа.

Свинцовый град снёс верхнюю часть черепа Павла, а Петра только ранили.

— Вы даже стрелять не умеете, — прохрипел поручик. Но к нему уже бросились, стали рубить шашками и колоть штыками.

Трупы тотчас же кинули на телегу и, даже не прикрыв, повезли к ближайшему оврагу.

Когда толпа стала расходиться, на место казни пришла мать. Пожилая женщина упала на колени, стала сгребать руками, запечённую в горячей пыли кровь и складывать её в платок.

— Павлуша, Петруша, — всхлипывала она, — сыночки мои, соберу вашу кровушку всю, до единой капельки. Ничего не оставлю извергам.

Варвара кинулась к женщине и стала её поднимать, успокаивать, но унять слёзы горя старушки было невозможно.

Какой-то сердобольный извозчик тут же подкатил фаэтон, и родительницу уговорили в него сесть. Но с платком, завязанным в узелок, она не рассталась. Ветер ласково трепал седые волосы матери и, казалось, просил у неё прощения за то, что люди сотворили с её сыновьями. Возничий надвинул полог коляски и тронул лошадей. Железные колёса стучали по мостовой мерным размеренным стуком, точно в крышку гроба забивали гвозди.

Горничная Ардашевых вернулась в особняк. Она решила ещё на несколько дней задержаться в городе, пока не разузнает хоть что-нибудь о судьбе Клима Пантелеевича.

Расстрелы продолжались всю неделю.

Трагедия неудавшегося восстания усугублялась ещё и тем, что, как позже выяснилось, в ту ночь, когда две сотни офицеров, несколько гимназистов и студентов вели неравные уличные бои с военным гарнизоном, всего в четырнадцати верстах от Ставрополя проходил отряд полковника Шкуро. Если бы связные, посланные к нему, не попали бы в руки красных, город был бы освобождён ещё двадцать седьмого июня. Но чуда не произошло, и Ставрополь погрузился в кровавую тьму большевистского террора.

Глава 4. Феликс

Но чтобы достигнуть поставленной цели, такие как я, должны отказаться от всех личных благ, от жизни для себя ради жизни для дела. Ф.Э. Дзержинский, письмо сестре А.Э. Булгак, Седлецкая тюрьма, 3 июля 1901 г.
Москва, ул. Большая Лубянка д. 11.

В Петрограде становилось всё опаснее, и Совет Народных Комиссаров РСФСР, претворяя в жизнь недавнюю инициативу Керенского, сделал своей столицей Москву.

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия — расположилась в здании бывшего страхового общества «Якорь». Общая численность чекистов составляла не более ста двадцати человек. Председатель ВЧК — профессиональный революционер Феликс Дзержинский, промаявшийся одиннадцать лет на каторгах, в тюрьмах и ссылках, сумел организовать её работу настолько успешно, что, кроме борьбы с внутренней контрреволюцией, блестяще провёл и несколько операций за рубежом. Недавно завербованный агент Арский отправился в Финляндию как репортёр (под этим псевдонимом скрывался пятидесятилетний Алексей Фролович Филиппов, бывший банкир, издатель, прощелыга и шантажист, который ещё несколько лет назад, пользуясь покровительством Григория Распутина, собирал компрометирующие материалы на столичных промышленников и финансистов, а потом, под страхом обнародования этих сведений в собственной газете, вымогал у последних солидные отступные). Своими действиями Арский сумел подготовить восстание матросов в Финляндии, и инструктировал лидера финских коммунистов Куллерво Ахиллеса Маннера, что позволило захватить власть в Гельсингфорсе. И Маннер стал председателем Совета народных уполномоченных Финляндии. Вскоре Арский раздобыл подробный план немцев по захвату Аландских островов на Балтике и передал эту важную информацию в Петроград. Большевики умело воспользовались полученными сведениями, и острова так и остались под юрисдикцией красной Финляндии. Но главным достижением Филиппова председатель ВЧК считал согласие о переходе на сторону советской власти бывшего царского контр-адмирала Развозова, командовавшего военными кораблями, которые базировались в финских портах. Последнему пришлось посулить звание вице-адмирала. Теперь Балтийский флот полностью принадлежал большевикам. Правда, новоявленный перебежчик, так и не успевший нашить вице-адмиральские погоны, заимел привычку обсуждать приказы Совнаркома, и за эту строптивость был сурово наказан: отправлен в узилище. «Ничего, — рассуждал Феликс Эдмундович, — посидит недельку-другую, одумается. А потом поговорю с Троцким и засуну его в какую-нибудь военно-морскую историческую комиссию при Морском архиве. Вот пусть там и умничает, анализирует былые морские сражения. Вечных союзников не бывает. У каждого, как у револьверного патрона, есть свой срок годности^[7]. Вот и его преемник — капитан 1-го ранга Щастный — долго ли будет во главе флота?».^[8]

Радовали и вести из Константинополя. Агент Султанов сумел втереться в доверие к младотуркам и попасть в окружение, набирающего силу генерала Мустафы Кемаля.

Первый чекист страны имел привычку, раздумывая, вычерчивать карандашом на бумаге разного рода геометрические фигуры: квадраты, ромбы, треугольники, трапеции… Некоторые он ретушировал, другие — оставлял как есть. Как-то, ещё до революции, на допросе в Варшаве судебный следователь по особо важным делам сказал ему, что такие рисунки свидетельствуют о том, что у него четкие цели и убеждения, он настойчив, упорен и чрезмерно бдителен.

— А разве можно быть другим, когда всё твоё естество подчинено одной цели — свершению революции? — вполне откровенно выговорил арестант.

Следователь Орлов посмотрел на него внимательно, снял очки и спросил:

— Неужели вы не понимаете, господин Дзержинский, что уже никогда не выйдете из тюрьмы? Ведь если даже, если в деле в вашем деле останутся лишь доказанные следствием преступления, то вам не миновать двадцати лет каторги. Двадцать лет! Подумать только! Сейчас вам тридцать девять, а через двадцать лет будет почти шестьдесят. Но это, при условии, если бы вы жили обычной жизнью: ели, спали, гуляли на свежем воздухе, как все нормальные люди. А тут каторга. Вы её не перенесёте. Не забывайте, что у вас за плечами уже немало лет тюрем и ссылок. Зачем вы губите себя?

— Я выбрал этот путь давно и с него не сверну. И потом, почему вы думаете, что я вновь не совершу побег? — сиделец так сильно закашлялся, что на глазах выступили слёзы. — Простите. Однако огромное вам спасибо за то внимание, которое вы мне оказываете. Еду носят с офицерской столовой, дают свежие газеты, папиросы…

— Папиросы! — взмахнул руками чиновник. — Вы же сами говорили, что перенесли туберкулёз лёгких. Вам лечиться надо, а не о революции думать. Может, распорядиться, чтобы вас показали доктору?

— Благодарю, но не стоит. А революция придёт. Поверьте, она не за горами. И когда она случится, тысячи людей ответят за мучения моих братьев. И вам, несмотря на столь благосклонное ко мне отношение, тоже придётся нести этот груз ответственности.

Следователь ничего не ответил. Он вызвал конвойного жандарма и приказал отвести арестанта в камеру.

Ту камеру в десятом павильоне Варшавской цитадели, считавшейся в те времена строгой тюрьмой, он помнил хорошо: она была просторная и светлая — пять на семь шагов, большое окно с гранённым стеклом. Через открытые форточки долетали звуки улицы: грохот телег, шум деревьев, гудки пароходов и поездов, щебетанье воробьёв и даже музыка военного оркестра. В баню водили два раза в неделю, а раз в месяц предоставляли ванну. В тюрьме была отличная библиотека. Ежедневно выводили на пятнадцатиминутную прогулку во двор. Дозволялось писать одно письмо в неделю. Для этого выдавали чернила, перо и пол листа почтовой бумаги. Если имелись деньги, то, согласно прейскуранту, можно было заказывать дополнительную еду.

Феликс Эдмундович положил карандаш и, откинувшись на спину кресла с удовольствием про себя отметил: «Тысячи врагов революции уже заплатили за страдания моих соратников жизнью, а тот самый следователь — нет. Бывший судебный следователь по особо важным делам Владимир Орлов теперь работает в ВЧК и возглавляет 6-ю комиссию по уголовным делам Петрограда. И, более того, во время командировок в Москву — кто бы мог подумать? — живёт в моём номере гостиницы «Националь». И я сам отдал ему ключ. Пусть пользуется. Я ведь всё равно там не бываю. Мне хватает и походной кровати — он невольно бросил взгляд на раздвижную ширму, установленную в углу кабинета, — а такие специалисты нам будут нужны до тех пор, пока мы не выкуем из рабочих, матросов и солдат профессионалов подобного уровня. На это понадобятся годы, придётся потерпеть. Но, как только это случится, карающей меч революции опустится и на голову Орлова. Ничего не поделаешь, такова диалектика революции».

Воспоминания о прошлом незаметно перенесли его в милый и уютный двухэтажный деревянный дом в имении Дзержиново, окружённый старыми вязами и липами. Вспомнились сёстры, мама, братья, отец… «И вот бывает же так! — подумал он, — в Таганрогской гимназии мой родитель учил математике Антона Чехова, а в Симбирске отец Керенского преподавал логику Владимиру Ульянову. Воистину пути Господни неисповедимы…И что это я вспомнил о Боге, точно старый ксендз? Старею?».

Он открыл ящик стола, вынул телеграмму и улыбнулся. А было чему! Первый чекист молодой республики не ожидал такой удачи: агент Аргус прислал из Ставки генерала Деникина на условленный адрес в Екатеринодаре первое шифрованное сообщение. Оно было написано на открытке с обычным поздравлением ко дню Ангела. Тайнопись, выполненная специальными симпатическими чернилами, прекрасно уместилась между строк обычного короткого послания. И связной, обработав открытку солями железа, получил целый ряд ничего не значащих для него цифр. Перешифровав текст в буквенный вариант, он отправил вполне безобидную телеграмму в Москву. И уже здесь двойной шифр превратился в донесение Аргуса: «По сведениям, полученным от начальника контрразведки полковника Фаворского, в Ставрополе находится руководитель бывшего Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке статский советник Клим Пантелеевич Ардашев, выдающий себя за присяжного поверенного Ставропольского окружного суда. Адрес его проживания: Николаевский проспект 38. Аргус».

Это короткое сообщение говорило о многом: упомянутый господин Ардашев, возможно, единственный, кто располагает сведениями в отношении российской зарубежной агентурной сети бывшего МИДа Российской империи. А поскольку отыскать секретную картотеку на Певчем мосту так и не удалось, то, чтобы пролить свет на это обстоятельство, мнимый адвокат должен быть незамедлительно доставлен в Москву. Соответствующий приказ Дзержинский отдал несколько часов назад, но до сих пор из Ставропольского Губ ЧК ответа не было. И это обстоятельство начинало потихоньку точить душу Председателя Революционного трибунала, точно шашель.

Дзержинский поднялся из-за стола и подошёл к большой карте, висевшей на стене.

Красными игольчатыми флажками были отмечены города, занятые Красной армией. Таковых оказалось немного, но Ставрополь, к счастью, был в их числе. «В крайнем случае, придётся дать вторую телеграмму открытым текстом. Пусть допросят его хорошенько, надавят. Пригрозят расстрелять на его глазах жену и детей. Ведь должна же быть у этого Ардашева семья? Хотя, кто его знает? Такие люди, как он и я, точно волки. Мы одиноки. Нас носит, мотает по свету годами, как сухой лист поздней осенью. И всё ради одной цели. Но со мной понятно — вот уже двадцать пять лет, с самой гимназической скамьи, я борюсь за социалистическую революцию, а что движет этим статским советником? — Феликс Эдмундович задумался на мгновенье, и вдруг внутренний голос ответил ему одним коротким словом: — «Долг».

Глава 5. Старые знакомые

Лондон, Уайтхолл Корт д.2.

Директор Управления разведки секции шесть или просто МИ-6 пятидесятидевятилетний, склонный к полноте Мэнсфилд Камминг внимательно прочёл короткое сообщение, переданное ему секретарём, затем вынул из правого глаза монокль, крепившийся к лацкану пиджака, и откинулся в кресле. Операция, задуманная английской разведкой по разрыву Брестского мира, заключённого между Советской Россией и Германией, успешно завершилась: в Москве выстрелом в затылок агентами ВЧК был убит посол кайзера Вильгельма II в России граф Вильгельм фон Мирбах-Харф. Теперь появилась надежда, что колесо истории закрутится в обратном направлении. Германия не простит большевикам этого преступления и вновь перейдёт в наступление. Слабая, плохо организованная Красная армия, не сможет оказать должного сопротивления и потерпит поражение. Сначала падёт Петроград, потом Москва. Большевики разбегутся по углам, как тараканы. Немцам придётся добивать их, а это невозможно без привлечения дополнительных воинских соединений, ведь для полной оккупации Европейской части России Берлину потребуется отвлечь значительные силы с театра военных действий. И вот тогда последует наше наступление. Британская разведка выполнила свою задачу, и теперь дело за военными.

Операция, судя по всему, проведена блестяще. В Мирбаха стреляли настоящие чекисты: Блюмкин и Андреев. Германцам не составит труда предъявить Ленину доказательства, что это дело их рук. Мало того, что они представились всем, включая привратника, что являются сотрудниками ВЧК, так ещё и, убегая, «забыли» портфель с документами, подтверждающими принадлежность к этой организации. Да и скрылись на своём «Паккарде» в штабе одного из отрядов ВЧК. Как следовало из шифрованной телеграммы, один из них получил ранение в ногу. Пожалуй, даже было бы лучше, если бы охрана застрелила нападавших. Но случилось, как случилось. Брюс Локкарт, и Сидней Рейли провели блестящую операцию, и ничто не указывает на их причастность к нападению на немецкое посольство. Если, правда, не считать того факта, что гостиничный номер Блюмкина несколько месяцев располагался по соседству с комнатой Локкарта. Как бы там ни было, но завтра газеты всего мира будут трубить о случившемся. И никто не станет вдаваться в подробности, были ли эти чекистами большевиками или левыми эсерами. Какая разница? Главное — они принадлежали к ведомству господина Дзержинского. И этим всё сказано.

Менсфилд Камминг с удовольствием сделал глоток индийского чая с молоком и поморщился. Любимый напиток совсем остыл и потерял желаемый вкус. Он надавил на пуговку электрического вызова и в дверях тотчас же появился секретарь.

— Лейтенант, не сочтите за труд, поменяйте чай. Мой совсем холодный.

— Да сэр.

В этот момент в дверях появился усатый человек невысокого роста, с уже заметной лысиной. Он был одет в гражданский костюм, в руках держал толстую зелёную папку.

— А! майор! — воскликнул Камминг, — вы, как раз, кстати. Я только что распорядился приготовить чай с молоком. Составите компанию?

— С удовольствием, — выдавил улыбку Мак Альпайн — один из ближайших помощников директора службы, курировавший, кроме России, всё славянское направление.

— Присаживайтесь, вижу, вы не с пустыми руками.

Появился секретарь с подносом. Поставив чай, молоко, сахар и печенье, он удалился.

— Благодарю вас за хорошие новости из России, — улыбнувшись, проговорил Камминг. — Хотелось бы верить, что большевикам недолго осталось расхаживать с красными знамёнами. Вы знаете, я не большой любитель этих русских, но, то, что они творят, не поддаётся никакому воображению. Разве могли мы с вами предполагать, что в России начнётся такая смута? Знаете, я всякий раз удивляюсь прозорливости бывшего царского министра иностранных дел Дурново, который ещё четыре года назад подал царю подробнейшую записку, в которой с поразительной точностью предсказал все сегодняшние безобразия.

Помешивая чай, майор вспомнил детали той памятной многоходовой операции, завершившейся полной перлюстрацией секретного документа.

Ещё в феврале 1914 года бывший министр внутренних дел, член Государственного совета, монархист, явно тяготеющий к черносотенцам, Пётр Николаевич Дурново направил русскому Государю свои соображения относительно будущего России. Он пытался не допустить войну с Германией. Дурново считал, что союз с Англией приведёт Россию к гибели, к катастрофе, последствия которой невозможно представить. Беспорядки пятого года по сравнению с грядущим хаосом покажутся детской забавой. Он убеждал царя в том, что между Берлином и Москвой нет никаких противоречий, и интересы двух стран нигде не пересекаются, тогда как Соединённое Королевство — давний и постоянный враг России, вечно желающий её ослабления.

Наличие такого письма не могло не волновать Лондон, и майору пришлось приложить немало усилий, чтобы его копия сначала легла на стол руководителя секретной службы, а потом и оказалась на Даунинг-стрит.^[9] А дальше в дело вступили дипломаты и близкие к русскому Императору круги, сумевшие убедить Николая II в обратном тому, что утверждал Дурново. «Ох, Россия, Россия — удивительная страна! — смакуя чай, подумал Альпайн. — Достаточно воздействовать на волю и рассудок одного единственного человека и всё государство, точно находясь в сомнамбулическом сне, послушно следует за ним». Он поднял глаза и сказал:

— Что касается сегодняшних событий в Москве, то тут всё ясно: мы сделали свой ход. Теперь дело за немцами. Коммунисты слишком слабы, чтобы повлиять на ситуацию.

— Полностью с вами согласен. Что ж, подождём. В нашей профессии ожидание так же необходимо, как и действие. А в некоторых случаях оно может принести даже более ощутимую пользу. Страшнее всего для разведчика суета. Она — причина многих провалов. — Камминг улыбнулся. — Простите старика, разболтался. Итак, я вас слушаю. Что у вас на этот раз? Новые вести из Москвы?

— Да, сэр, — кивнул майор, — я только что получил из Москвы шифровку от нашего консула господина Локкарта. Агент «Лорд» вышел с ним на связь. Он сообщил, что известный в прошлом русский разведчик Ардашев вновь появился на горизонте. Если угодно, вот досье на него. Принёс специально для вас. — Он положил на стол пухлую, раздувшуюся как лягушка, зелёную папку.

— Как же-как же! Но освежить память не мешает.

Директор МИ-6 развязал тесёмки и принялся бегло просматривать фотографии и листы с машинописным текстом.

«Ардашев Клим Пантелеевич, дворянин, родился 25 ноября 1868 года в г. Ставрополе (Северный Кавказ) в семье офицера пехотного полка. Мать, урождённая Апалькова, потомственная дворянка, из Ярославской губернии.

Окончив мужскую классическую гимназию, поступил на юридический факультет Петербургского университета. В этот период увлёкся восточными языками (персидским и турецким) и после второго курса перевёлся на факультет востоковедения.

По окончании университета был приглашён на службу в только что сформированный, секретный отдел при Министерстве иностранных дел Российской империи.

После прохождения специальной подготовки отправился в ознакомительные поездки по странам Ближнего Востока, Северной Африки и Южной Азии. Кроме восточных языков, свободно говорит на английском, немецком и французском.

С 1892 года по 1900 года выполнял поручения разведывательного характера, в ходе которых выдавал себя за чайханщика в Константинополе, торговца драгоценными камнями на Цейлоне, хозяина ателье по пошиву европейского платья во французском Тунисе, консультанта начальника полиции Дамаска и австрийского археолога в Порт-Саиде.

Служил советником русского посла в Персии.

С 1900 года по 1906 занимался созданием агентурной сети, предположительно, на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде. Результат неизвестен. Однако имел дружеские отношения со многими высокопоставленными чиновниками колониальной администрации в Дели. Тем не менее, факты их вербовки русской разведкой до настоящего времени не подтвердились.

В этот же период он получил чин коллежского советника и был назначен на должность начальника отдела Ближнего Востока при Азиатском Департамента МИД России. Несмотря на высокую должность, он вновь направлялся с тайными поручениями в многочисленные командировки. В частности, посетил Персию и Турцию.

Вернувшись с одной из поездок, г-н Ардашев пришёл к выводу о наличии нашего разведчика в Дворцовой охране Российского императора и вскоре установил его. Российским судом агент был приговорён к восьми годам каторжных работ.

В 1905 г., находясь в Константинополе, Ардашев, выдававший себя за подданного Австро-Венгрии, сумел перехватить и передать в Петербург секретное послание премьер-министра Великобритании Артура Бальфура представителю Соединённого Королевства на ожидаемых российско-английских консультациях по разграничению сфер влияния в Персии. В ходе погони агент Иностранного отдела Бюро секретных служб Соединённого Королевства майор Кадберт Борнхил успел сделать несколько выстрелов в русского шпиона. Обнаружив на берегу и воде наличие большого количества крови, майор сделал вывод о смерти г-на Ардашева, который, по всей видимости, утонул в море. Однако его труп тогда так и не был найден.

Как позже выяснилось, г-н Ардашев, получив сквозное ранение обеих ног, был помещён на борт служащими русского консульства и на борту иностранного судна доставлен в Одессу, а затем и Петербург.

После многочисленных хирургических операций г-н Ардашев отказался перейти на преподавательскую деятельность в Министерство иностранных дел и подал в отставку.

По особому соизволению императора коллежский советник Ардашев получил из рук Николая II золотой перстень с вензельным изображением Высочайшего имени Его Императорского Величества, орден Владимира IV степени с бантом, а так же единовременную денежную выплату, предположительно, 100 тысяч рублей (перстень и орден надевает только на официальные приёмы в МИДе, в который снова поступил в 1914 году).

Нашему источнику непонятно, каким образом в течение всего лишь года г-ну Ардашеву удалось не только избавиться от костылей, но и полностью излечить хромоту. За этот же период он успел сдать экстерном экзамены за оставшиеся три курса брошенного когда-то им юридического факультета Петербургского университета и, минуя обязательный пятилетний срок помощника адвоката, получил разрешение на практику присяжного поверенного Окружного суда. Это исключительный случай. Видимо, здесь не обошлось без прямого вмешательства Министра Юстиции Российской Империи.

Весной 1907 года Ардашев вернулся в г. Ставрополь и начал работать адвокатом в Окружном суде. Однако он брался за защиту только тех клиентов, в чьей невиновности был абсолютно уверен. Он изобрёл собственный метод защиты, заключавшийся в том, чтобы отыскивать истинных преступников и тем самым оправдывать своих подзащитных. С 1907 по 1914 год Клим Ардашев не проиграл ни одного дела, в котором выступал в качестве присяжного поверенного. Вскоре о г-не Ардашеве заговорили не столько как о защитнике, сколько об удачливом частном сыщике (несмотря на то, что в России сыскная деятельность — прерогатива исключительно государственных органов). О его расследованиях писали почти все известные газеты мира, включая «The Times» (вырезки статей прилагаются).

В 1912 году, во время проведения агентом Иностранного отдела Бюро секретных служб Соединённого Королевства специального мероприятия по устранению Г.Е. Распутина (Новых) в Ялте, там оказался г-н Ардашев, приехавший в Ялту как частное лицо для приобретения недвижимости. Агент Донн обратился в Центр с шифровкой (приводится только вторая часть послания, касающаяся непосредственно г-на Ардашева): «Возникли непредвиденные трудности. В Ялте находится бывший русский агент, в прошлом выдававший себя за подданного Австро-Венгрии. Он был ранен мною в Стамбуле в июне 1905 года, — тогда ему удалось перехватить личное послание премьер-министра А. Бальфура нашему представителю на переговорах с Россией по разграничению сфер влияния в Персии. Его имя — Клим Ардашев. В настоящее время он вышел в отставку и является присяжным поверенным Ставропольского Окружного Суда. Имеется вероятность моего раскрытия. Прошу разрешение Центра на его устранение. Донн».

Имеется ответная телеграмма: «Ликвидацию К. Ардашева разрешаю. Центр».

Во время устранения К. Ардашева майор Кадберт Борнхил (Донн) был убит. Агент Чинар так же погиб во время бегства на воздушном шаре. Нет никакого сомнения в том, что провал спецоперации «Чёрная магнолия» и гибель двух наших агентов — дело рук отставного русского шпиона Ардашева.

В 1914 году г-н Ардашев оставил адвокатскую практику, вновь вернулся на службу в МИД, получил чин статского советника и сразу же был отправлен в Персию в качестве чиновника по особым поручениям для расследования убийства второго секретаря российского посольства коллежского советника Раппа. Во время означенной командировки действия г-на Ардашева были направлены исключительно против Германии и её союзников.

1915-16 годы статский советник Ардашев провёл в Петрограде и только в 1916 году выезжал в Киев. О его разведывательной деятельности против Соединённого Королевства сведений не имеется. Тем не менее, он был замечен дважды в компании Сэмюэля Баркли, третьего секретаря нашего посольства. Проверка последнего не установила каких-либо попыток г-Ардашева завербовать британского дипломата. Таким образом, с полной уверенностью можно сказать, что в 1915 году он не нанёс Британии какого-либо вреда. Несмотря на это, из нашего источника в России стало известно, что благодаря г-ну Ардашеву в том же году русское военно-морское ведомство получило чертежи устройства с американской лодки класса Protector. Этот прибор с большой точностью определял пройденное по дну расстояние и глубину погружения подводной лодки (ранее четыре подобные субмарины, работающие на бензиновом двигателе, были куплены российским морским атташе в США и в разобранном виде тайно вывезены в Либаву). Каким образом Ардашеву удалось раздобыть эти чертежи, не покидая Петрограда, — неизвестно. Из русских газет следует, что за эти два года он раскрыл несколько громких преступлений не только в столице, но и в Киеве (вырезки статей с переводом прилагаются). Некоторые из них имеют непосредственное отношение к разведывательной деятельности, другие — нет.

В 1917 году статский советник Ардашев был назначен руководителем Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке. После большевистского переворота 25 октября г-н Ардашев исчез. Его местонахождение неизвестно».

— Уф! Ну и птица! — выдохнул Камминг и, подняв глаза, спросил: — И где же он?

— В Ставрополе.

— Этого следовало ожидать. Локкарт предпринял массу усилий, чтобы в этой революционной неразберихе завладеть картотекой агентов российского МИДа за рубежом, но у него ничего не вышло. Большевикам она тоже не досталась. Именно Ардашев отвечал за её сохранность. Да, хороший товар и за него можно выручить такие деньги, что хватит до конца жизни. Надо бы вывезти сего господина к нам. И чем скорее, тем лучше.

— К сожалению, это пока невозможно.

— Почему?

— Он в тюрьме. И, как сообщает Лорд, большевики могут его расстрелять в любой момент.

Директор выдвинул ногу с протезом, взял трость, поднялся из-за стола и, прихрамывая, подошёл к огромному окну.

— Ах, Ардашев, Ардашев, — задумчиво проронил он, глядя на Темзу, — сколько же раз ты переходил нам дорогу?

Майор резко повернулся.

— Ничего не поделаешь, Мак. Придётся опять с ним повозиться. Но игра стоит свеч. Возьмите карандаш и пишите сообщение…

Глава 6. Прогулка на эшафот

И меня расстреляют. Печален, спокоен, Я пройду сквозь тюремную сизую муть. Пред взводом поставят. И точен и строен Ряд винтовок поднимется, целя мне в грудь… Хородчинский В.Ф.
Ставрополь, губернская тюрьма.

I

Клим Пантелеевич поднялся и вышел в тюремный коридор, где его ожидал охранник, читавший какую-то бумагу и тот самый матрос по фамилии Якшин со своими двумя подчинёнными.

— Ну что, миляга, поедем прокатимся? — прошипел он, дыхнув на Ардашева запахом гнилых зубов.

— И куда же? — осведомился Клим Пантелеевич.

— А на кудыкино поле, вернее — к кудыкину оврагу, где мы контру в расход пускаем. Но ты, сука, о быстрой смерти не мечтай. Не заслужил. Мучиться будешь, мамку вспомнишь, боженьку, а уж потом, когда мне надоест слушать твои мольбы о смерти, я тебя кончу прямо сюда, — он ткнул грязным ногтем Ардашеву в лоб и добавил: — между зенок. Нет, я, конечно, мог бы тебя и здесь в тюремном дворе пристрелить, но разве это интересно? Один выстрел — и всё. А в лесу весело: птички поют, зверушки бегают, цветы пахнут. Там мне будет сподручнее.

— Что ж, поедем. Давно я свежим воздухом не дышал.

— А? Слышали? — хохотнул матрос, обернувшись к двум своим спутникам — подышать захотел! Да сейчас так надышишься, что мало не покажется! Двигай костылями, белая собака!

Пока шли по лестнице, Клим Пантелеевич почему-то совершенно не думал о предстоящей смерти, а с интересом осматривал тюрьму, в которой он упрятал немало злодеев, но сам оказался в её стенах впервые (турецкая каталажка не в счёт). Длинные коридоры, сводчатые потолки, как в Духовной семинарии или больнице общественного призрения, железные лестницы с клёпками, облезлые стены…

Неожиданно, прямо на них по коридору шла вразвалочку огромная, размером с кошку, крыса. Скорее всего, обезумевшая. Она двигалась по самому центру, чувствовала себя полновластной хозяйкой помещения и совершенно не собиралась ни бежать назад, ни останавливаться.

— Ах ты тварь! — воскликнул Якшин, вынул оружие и, оттолкнув конвоированного, сделал несколько выстрелов. Они эхом прокатились по своду и исчезли только где-то в межлестничном пространстве. Крыса запищала, но всё равно, оставляя кровавый след, продолжала ползти вперёд. Тогда матрос вытащил шашку и с остервенением принялся рубить серую мерзость. Зрелище было отвратительное, и Ардашев отвёл взгляд.

На шум сбежалась охрана, но, поняв, что произошло, и, не желая иметь дело с матросами, ретировалась.

Наконец Якшин успокоился и, вынув из кармана грязный носовой платок, вытер лезвие шашки. Платок он бросил тут же. Вдруг большевик повернулся к статскому советнику и, глядя на него стеклянными глазами, сказал зло:

— Вот так мы и вас, буржуазов, порубаем. Понял?

Ардашев ничего не ответил.

Вскоре они выбрались из каземата. У полосатой сторожевой будки стоял часовой. Якшин показал ему бумагу и тот разрешил покинуть двор.

Клим Пантелеевич вдруг припал на одну ногу и опустился на колено.

— Что там у тебя? — рявкнул главный.

— Судорога, наверное. Давно не ходил, вот и свело ногу.

— Нам что нести тебя? Давай быстрей поднимайся и скачи на одной, — хохотнул он.

— Сейчас отпустит и пойду, — подняв глаза, пообещал Клим Пантелеевич. Незаметно он прихватил пригоршню песка у стены (сюда ночной дождь не добрался) и насыпал в туфлю. Затем надел её и поднялся. Прихрамывая, зашагал вместе с конвоем.

Неподалёку их ожидало четырёхместное ландо, запряжёнными двумя усталыми и исхудавшими лошадьми. Статский советник сразу узнал этот выезд. Он принадлежал известному в Ставрополе купцу и меценату Петру Степановичу Ерганжиеву, построившему ещё пять лет назад на углу Николаевского проспекта и Архиерейской улицы великолепный двухэтажный дом, освещённый газовыми фонарями. Последние годы нижний этаж сдавался коммерсанту Романцову под «Модно-галантерейный магазин», в котором Вероника Альбертовна была частым гостем, а верхний арендовали различные общества. Но на прошлой неделе, когда в его дверь стучали сапогами чекисты, купец достал из письменного ящика парабеллум и застрелился. Почему? Вопрос так и остался без ответа. Говорили, что якобы Коппе внёс Ерганжиева в список социально-опасных элементов и негоцианта всё равно бы замучили матросы, а имущество разграбили бы. Наверняка, не пощадили бы и его дочерей. А так, услышав выстрел, потрясённые увиденным, большевики ушли, реквизировав лишь коляску и двух лошадей, голодных и замученных теперь до неузнаваемости. «Вот же, как непредсказуемо устроена жизнь, — подумал бывший присяжный поверенный, усаживаясь на скамью в экипаже. — Ещё совсем недавно Пётр Степанович разъезжал в ландо — важный, довольный и уверенный, что так будет всегда. Помню, как мы раскланивались с ним при встрече. А теперь — его уже нет и, вероятно, настал мой черёд, хотя… — статский советник окинул взглядом своих конвоиров, — можно попытаться отправить этих полупьяных вояк к праотцам. Надо только всё досконально просчитать. Начинать, вероятно, придётся с главаря и его подручного. Оба — напротив меня. Я вновь сделаю вид, что у меня болит нога и сниму ботинок. Высыпав в руку песок, тотчас же брошу им в глаза. И почти одновременно нанесу удар локтем в челюсть своему соседу. Если попаду точно — отключится сразу. Затем выхвачу у матроса шашку и рубану…Тут уже куда придётся. Даже если резану кому-нибудь по верхней части лица и не убью с первого удара, то, по крайней мере, кровь зальёт им глаза, и на несколько секунд они окажутся беззащитными. Надо признать, что я не особенно владею этим холодным оружием и, скорее всего, с ними придётся не просто. Плохо, что кровищи и криков будет так много, что с округи сбегутся все красносочувствующие элементы. И уж тогда мне точно не уйти. Догонят. Стало быть, нападать на них можно только на подъезде к Холодному роднику. Там, во-первых, их никто не услышит, а во-вторых, это уже привычное место казни, откуда доносятся не только крики, но и выстрелы. Да и скрыться в лесу, и пробраться к Шкуро оттуда будет легче, тем более с оружием».

После этих мыслей пришло успокоение. Клим Пантелеевич почувствовал, что он опять управляет обстоятельствами, а не они им. Это произошло потому, что бывший тайный посланец МИДа сделал, наконец, то, что должен был — выбрал свою сторону борьбы. Теперь он не будет ждать, пока кто-то за него скинет большевиков, пока проснутся все остальные слои общества, ждущие окончания всероссийского сумасшествия. Нет. Он сам начнёт сворачивать им шеи. «И жить этим несчастным осталось, от силы, минуты три-четыре, — без всякого сожаления подумал он, разглядывая своих палачей».

— Что зенки вылупил? Думаешь, разжалобить меня? Зря стараешься. Не выйдет, — осклабился Якшин, но вдруг склонил голову и принялся нашептывать: — Да и вообще, господин хороший, ежели хочите знать, то мы, конечно, не кощеи всякие бессмертные, можем вашу смертушку и отсрочить. А насколько — зависит от вас. Ещё не поздно. Надо только к вам домой заглянуть. Поскребите по сусекам золотишко, ассигнации всякие. Ведь у вас этого добра, как пыли в Ставропыле, — хохотнул он негромко. — Ну чо, развернём телегу и начнём искать сокровища?

«Если даже я и соглашусь, и мы поедем ко мне, то, безусловно, я застрелю их из своего браунинга. Но вот, как и в какую сторону потом бежать? К Алафузовскому саду? Нет. Бесполезно. К Ташле? Так там местное хулиганье сразу выдаст. Так что лучше уж я сделаю так, как наметил. Тем более что мы уже почти приехали», — рассудил бывший дипломат и вдруг услышал шум мотора, доносившейся откуда-то сзади.

— А это кого нечистая несёт? — поправляя бескозырку, спросил один из матросов.

Но тут из-за дерева появился всё тот же чёрный «Форд», на котором Ардашева и увозили из дома. За рулём сидел уже знакомый чекист, подручный Коппе. Поравнявшись с ландо и подав знак, он приказал остановиться. Мотор продолжать работать и это нервировало лошадей.

— Я представитель Губ ЧК. Куда и на каком основании вы везёте этого кадета? — грозно спросил он.

— Хочим в расход пустить, — ответил Якшин.

— У вас есть постановление коллегии Губ ЧК?

— Чаво? — скривился Якшин. — Я сам себе и ЧК, и Исполком! И кто ты тут такой, чтобы мне, матросу революции, приказывать? А то смотри, как бы тебя вместе с ним в овраг не сбросили! Вали отседова, пока цел!

С этими словами Якшин начал расстёгивать деревянную кобуру, но подъехавший неожиданно махнул рукой, и у него в ладони мелькнуло дуло дамского браунинга. Раздался выстрел. На лбу Якшина появилась маленькая дырка, из которой закапала кровь. Он повалился на Ардашева. Двое других замерли, оцепенев от страха. Чекист направил на них оружие и хладнокровно выпустил по пуле в головы конвойных.

— Забирайте оружие и уходите в лес, — велел Ардашеву незнакомец. Держитесь строго север. В пятнадцати верстах от города, за женским монастырём, встретите разъезд белых. Судя по всему, на днях они освободят Ставрополь от красных. Постарайтесь дойти до штаба генерала Деникина. Там представьтесь английскому офицеру связи. Назовите пароль: «северный ветер». Он поможет вам добраться до Черноморского побережья и оказаться на судне, следующим в Константинополь. Оттуда мы доставим вас в Лондон. В России смута, и она, поверьте мне, продлится не один год и не два. Я не оракул, но чтобы повернуть народ в прежнее русло понадобиться много лет. Но сколько за это время будет жертв? А находясь в безопасности, вы окажите своей стране бóльшую помощь, нежели здесь.

— Простите, с кем имею честь?

— Какая разница! Главное, у нас общие цели. Кстати, а где ваша супруга?

— Я её спрятал в одном из сёл.

— Правильно. Тогда дождитесь освобождения Ставрополя и уже вместе с ней отправляйтесь в Новороссийск. Вам помогут.

— Но почему именно в Лондон?

— Потому что, сударь, у вас нет другого выхода. Но об этом позже. Свою часть работы я выполнил и теперь мне надо спешить. Последующие инструкции получите от нашего представителя при Ставке Главнокомандующего Добровольческой армии. Удачи вам.

— Честь имею.

Он сел в автомобиль, развернулся и, оставив за собой клуб пыли, скрылся за густой рощей.

Клим Пантелеевич забрал маузер Якшина, набил вторую кобуру патронами, перебросил оба ремня через плечо, и вошёл в лес.

II

Бывший начальник сыскного отделения Ставрополя Ефим Андреевич Поляничко, доставленный к Холодному роднику самим председателем исполкома Коппе и его помощником, осматривал место происшествия.

Людей собралось много, но от их присутствия не было никакого проку. Член местного Губ ЧК Мария Вальяно (двадцатидвухлетняя гречанка, бывшая курсистка, вполне миловидная брюнетка с длинной косой, так любившая выступать на митингах и призывать к полному уничтожению «кадет», и неизменно заканчивавшая речь словами: «Товарищи! Докажите, что ваши штыки ещё не притупились соглашательскими бреднями! Вонзите их в тела врагов революции!») своей нервозностью только мешала делу.

Чуть поодаль от неё курил папиросу невысокий человек с рыжей шевелюрой — начальник военного гарнизона и главный ставропольский экзекутор — двадцатичетырёхлетний Дмитрий Ашихин. Его ещё называли директором «китайской парикмахерской» — беседки в саду бывшего Юнкерского училища. Здесь этот невысокий, слегка сутулый крепыш и предавался сидевшим когда-то глубоко, а теперь вылезшим наружу, садистским наклонностям. О его «художествах» шашкой по обнажённому телу арестованных рассказывали с содроганием. Бывший унтер-офицер царской армии, одетый в кавалерийскую форму, первым делом внимательно осматривал раздетую жертву, как бы прикидывая с чего начать. Иногда он принимался за отрубание ушей, иногда пальцев, или кистей рук. Всё зависело от настроения. Когда жертва на полу корчилась от боли, он довершал злодейство: тушил папиросу в глазах несчастного. Вот и сейчас мастер заплечных дел приехал в грузовике, кузов которого был набит арестованными офицерами, поднявшими восстание этой ночью. Они сидели со связанными руками и молчали. Их охранили четверо солдат.

Ардашев исчез. Найти его так и не удалось. Прочёсывание леса не принесло никаких результатов. А ландо с тремя телами обнаружили два часа назад. Лошади сами принесли безжизненные тела матросов к дороге. Трупы лежали друг на друге.

Поляничко, осматривая место происшествия, едва держался на ногах и, не переставая, отхаркивался кровью.

— Долго ещё? — нетерпеливо бросил, находящийся рядом матрос Лавренков, возглавивший матросский батальон после смерти Якшина.

— Что вы от меня хотите? — тихо вымолвил старый полициант. — Я же вам не ищёйка, которая должна взять след.

— Неужели нет никаких зацепок? — опять вмешалась Вальяно.

— В том-то и дело, что следов слишком много и определить, что-либо, указывающее на то, кто и с какого положения стрелял, — невозможно. Единственное, что могу сказать: как раз перед самым убийством кто-то приехал сюда на автомобиле.

— А откуда вы знаете, что это был автомобиль, а, скажем, не коляска на дутых шинах? — спросил Коппе.

— Странный вопрос, — Ефим Андреевич поднял глаза на бывшего жандарма. — А ещё, говорят, что вы в охранном отделении служили. Причём здесь коляска, если нет следов подков?

— Ну да… — смутился тот. — А что за автомобиль не можете определить?

Сыщик пожал плечами и обошёл «Форд», на котором приехал Коппе и сказал:

— А тут и определять нечего — несколько часов ваша машина тут и разворачивалась.

— Это как? — недоверчиво выговорил Коппе.

— А так. На грунте различаются характерные отпечатки протектора, покрывающего шину. На правом переднем колесе — небольшие круглые углубления, видите? Это от металлических шляпок на колесе. Оно здесь одно такое. Вот и на «Форде» — то же самое. Стало быть, этот автомобиль был здесь. Понятно, что он и сейчас тут, но вы же не делали разворота, так? А в данном случае он явно просматривается. К тому же, ночью шёл дождь, и, если представить, что кто-то приезжал раньше, то никаких следов бы не осталось. Вода бы всё размыла.

— То есть вы с полной уверенностью утверждаете, что на месте преступления была мой машина?

— Вне всякого сомнения.

Коппе повернулся к помощнику и спросил:

— Вы слышали, товарищ Стабровский? Как это можете объяснить?

— Да, я, действительно, тут разворачивался, но никакого ландо не видел.

— А для чего вы сюда приезжали? — насторожилась Вальяно.

— Из центрального аппарата ЧК, как я уже докладывал, пришла телеграмма. В ней говорилось о немедленном задержании и перевозки в Москву бывшего статского советника Ардашева. Я зарегистрировал её и тут же решил доставить арестованного к вам. Поехал в тюрьму. А там мне сказали, что матрос Якшин только что забрал его по какому-то постановлению. Зная, что его могли повезти на расстрел, как одного из тех, кто сочувствовал восставшим офицерам, я тут же поехал на Холодный родник. Очевидно, я опередил их. Не найдя никого, направился к Полковничьему яру — это второе место, где смертные приговоры приводятся в исполнение. Однако и там Ардашева не было. Прибыв на место, узнал о том, что арестованный сбежал, а трое конвойных моряков убиты.

— Допустим, — задумчиво выговорила Вальяно. — Но вы не могли разъехаться с ландо — сюда ведёт всего одна дорога.

— Вероятно, Якшин куда-то заезжал. Возможно, к дому, где жил Ардашев, на Николаевский.

— Но зачем?

— Матросы могли сказать арестованному, что за выкуп они продлят ему жизнь. Не секрет, что они промышляют этим, особенно в последние дни, — спокойно ответил Стабровский.

— И что же вы, зная об этом, молчали? Почему не доложили? — возмутился Коппе. — Думаю, надо провести служебное разбирательство по всем фактам и наказать мародёров.

Его помощник молчал. Он повернулся боком, незаметно опустил руку и расстегнул кобуру.

— Товарищ Коппе, — обратилась гречанка, — я считаю, что тут не всё чисто. И Пётр Михайлович до окончания расследования смерти матросов должен быть отстранён от дел, а ещё лучше — арестован.

— Согласен, — кивнул тот и приказал: — Сдайте оружие.

— Хорошо, — пожал плечами Стабровский. — Он вынул пистолет, но вместо того, чтобы отдать его, навёл на Коппе и спустил курок. Грохнул выстрел. Пуля раздробила бывшему жандарму череп, и он откинулся навзничь. Нажать на спусковой крючок дважды Стабровский не успел. Его опередил Ашихин, всадивший свинец прямо в горло помощнику Коппе. И тот, упав на колени, пустил изо рта кровавый фонтан и рухнул наземь.

Поляничко стоял, не шелохнувшись, боясь пошевелиться.

— Ах ты, гад! — с негодованием выкрикнула Вальяно. Убедившись, что Коппе уже ничем не помочь, она остановилась в нерешительности.

Конвой, находящийся в грузовике, спрыгнул на землю, оттащил в сторону труп и остановился в ожидании приказа. И он последовал.

— А ну ставь эту белою сволоту на край оврага! — крикнул Ашихин.

Подгоняемые штыками, офицеры, избитые и босые покорно выстраивались в одну шеренгу. И только сейчас Поляничко понял, что находится среди них. Он кашлянул, и шагнул к «Форду».

— А ты куда, стерва полицейская? Назад! В строй! — завопил начальник военного гарнизона.

— Простите, — робко вымолвил Ефим Андреевич, — но я находился под арестом и прибыл сюда для расследования преступления. Возможно, смогу быть вам ещё полезен…

— Назад, я тебе сказал!

— Не унижайтесь, сударь, перед этим дерьмом, — шепнул кто-то из арестованных.

Поляничко обернулся, кивнул обречённо и занял место среди расступившихся офицеров у края оврага. Ефим Андреевич привычным движением разгладил усы и перекрестился. Холодная капля страха, появившаяся где-то в шейном позвонке старого полицианта, скатилась вниз по спине.

Небо было чистое и безоблачное. В траве цокотали кузнечики. Пахло лесными травами.

Ашихин притащил пулемёт, залёг, прицелился и нажал на гашетки «Максима». Раздалась длинная очередь. Потом ещё одна.

С соседних деревьев взлетела стая испуганных ворон. Ещё несколько минут в округе слышались одиночные выстрелы — конвой добивал раненных.

III

На следующее утро на Николаевском проспекте были устроены пышные похороны матроса Якшина. Они скорее походили на манифестацию.

Колонну открывал матросский батальон, размахивающий чёрными флагами с изображением смерти — черепа и скрещенных костей. Во главе шёл новый начальник. За батальоном пыхтели два грузовика с установленными на них пулемётами «Максима». И ещё два автомобиля тянули пушки. Интернациональный батальон и рабочие дружины, предавшие недавно офицеров, двигались за моряками. За ними — кавалерийский эскадрон. Гроб с телом Якшина стоял на пушечном лафете и был прикрыт красным флагом. Две других домовины просто везли на телеге. Замыкали шествие, согнанные насильно, работники различных учреждений.

А ночью, как наутро сообщили газеты, в Юнкерском саду, в отместку за убийство Якшина и его помощников были казнены несколько человек, содержащихся в тюрьме: полковник Пеньковский, подпоручик Гаврилко, штабс-капитан Брадыхин и поручик Ямцев.

Ни массовые казни, ни манифестации не добавили большевикам уверенности в завтрашнем дне. По городу поползи слухи, что Шкуро уже где-то на окраине Ставрополя. О нём говорили полушёпотом; кто-то утверждал, что это старый, как лунь седой царский генерал, воевавший ещё в Кавказскую войну, кто-то со знанием дела заявлял, что «Шкура — добрый казак и храбро рубил головы нехристям в Персии». Как бы там ни было, но паника овладела гарнизоном.

На рынке у Петропавловской площади повздорили два пьяных солдата и открыли друг в друга стрельбу. Услышав выстрелы, члены Исполкома завели автомобили и бросились из города, приняв перестрелку за наступление белых. Правда, вскоре опомнились и возвратились. Объявили комендантский час, и в девять вечера горожане не имели права выходить из домов.

Как-то рано утром к зданию штаба Красной армии подъехала телега, запряжённая старой, измождённой лошадкой. На подводе, укутанный в мешковину и перевязанный верёвками, покоился груз. Невзрачный мужичок, извиняясь и волнуясь, попросил самого главного начальника. Ему навстречу вышел Ашихин.

— Ты откудова будешь? — поинтересовался начальник гарнизона.

— Та из Кугультов.

Незнакомец вынул из-за пазухи замусоленный конверт.

— Тут просили вам передать.

Начальник гарнизона распечатал послание. Оно гласило: «Посылаю Вам ваш багаж. Скоро вам всем то же самое будет. Полковник Шкуро».

— Что там? — кивая на телегу, спросил красный командир.

— Та мертвяк. Положили и сказали — вези. Я — ни в какую. Их благородие пистолем пригрозили. Денег, правда, за перевозку дали… Ежели что — я тут ни при чём.

Ашихин подошёл к подводе и скинул полог. Под ним лежал труп комиссара Петрова. На шее виднелась борозда от верёвки. «Стало быть, повесили, — мысленно заключил он».

Весть об этой расправе белых разнеслась по Ставрополю быстро. Страх перед Шкуро у красных рос, как на дрожжах. И некоторые большевистские начальники под разным предлогом — кто в командировку, кто на побывку в родные края — стали уезжать.

В воздухе веяло скорым освобождением губернской столицы.

IV

Уже в лесу Ардашев первым делом оторвал от сорочки несколько длинных кусков материи, скрутил их восьмёркой и, чтобы обувь не соскакивала, привязал к ногам. Шнурки у него изъяли сразу в тюрьме, и без этой хитрости он далеко бы не ушёл.

Родники бывший адвокат обогнул стороной. Сквозь заросли кустов было видно, как красноармейцы набирали воду и поили лошадей.

Ещё две версты пришлось преодолеть бегом. Иногда Клим Пантелеевич останавливался и отдыхал. Природа, несмотря на все ужасы гражданской войны, жила своей обычной размеренной жизнью. В кронах бука шумела листва, беззаботно пели птицы, прыгала белка. На душе у статского советника было полынно-горько. Никогда ещё Клим Пантелеевич не уподоблялся зайцу, убегавшему от хищников.

Монастырский лес скоро закончился и впереди завиднелся купол храма Иоанно-Мариинской женской обители.

Десять лет тому назад тогдашний присяжный поверенный раскрыл запутанное и сложное дело игуменьи Агриппины именно в этом монастыре. О нём в «Северокавказском крае» даже писал Илья Кургучёв. Ардашев помнил начало его рассказа «Демон» дословно: «Монастырь стоял в шести верстах от города. Он и сам был как город. Храм на полторы тысячи прихожан с трёхъярусной звонницей, пять корпусов под кельи, двухэтажная больница, две церковноприходские школы… Иоанно-Мариинская духовная обитель была любима всей богатой и сытой, задыхающейся от хлебного изобилия, южной губернией России…». «Да, — подумал он, — теперь кажется, что это было так давно, что вовсе никогда и не было…. Что сделали со страной большевики? Как смогли за столь короткое время вытащить из человеческих душ всё низменное, подлое, чего в прежние времена стыдились, о чём даже не говорили вслух? Откуда появились сонмища этих диких зверей?». Все эти вопросы он задавал себе постоянно, с тех самых пор, когда ещё в Петрограде рядом с домом увидел заполнившую улицу, серо-чёрную, обезумевшую от водки и вседозволенности, толпу солдат и матросов с красными бантами. «Да, какая-то самая малая часть населения присоединилась к Добровольческой армии и пытается бороться с этим злом. Но смогут ли они (а теперь и он вместе с ними) победить? И неужто прав был английский агент в стане красных, убеждавший его, что этот кошмар не на месяц, не на год и не на десятилетие?».

В саженях ста от опушки леса проехал красный разъезд. Пришлось залечь.

До наступления темноты Клим Пантелеевич прятался в брошенном сарае, в котором пастухи находили укрытие от дождя.

Когда на землю опустилось покрывало ночи, статский советник решил пробираться дальше. От грязи белые тряпки на обуви стали серыми и теперь не стоило опасаться, что его могут заметить в темноте. Он миновал рощицу и перебежками через поле добежал до дороги, которая вела на северо-восток. Монастырь теперь остался позади. Судя по всему, большевиков на его территории не было. В кельях монашек всё ещё теплился жёлтый свет.

Часа через три впереди послышался топот конских копыт. Ардашев сошёл с дороги, достал маузер и залёг за большим камнем.

Луна вышла из-за облаков и осветила почтовый тракт. Вскоре появились три всадника. Через сёдла свешивались ковровые сумки, хвосты лошадей были не высоко подрезаны, как у красных, а расчёсаны и висели во всю длину. Конники в папахах ехали не спеша и что-то тихо обсуждали. Винтовки смотрели стволами вниз, как у горцев, чтобы начать стрелять без промедления. К тому же, такое положение приклада, лучше предохраняло от сабельного удара. Ясно, что это были казаки.

— Доброй ночи, господа, — громко выговорил статский советник и, подняв руки, вышел из-за укрытия.

И в ту же секунду на него уже смотрели три ствола.

— Тутошний аль сторонний? — вопросил старший.

— Я адвокат из Ставрополя, мне нужно попасть в штаб Добровольческой армии.

— Хорош адвокат, — усмехнулся казак, — с маузерáми…

— Это трофей. Я бежал от красных.

Клим Пантелеевич вложил оружие и отдал две кобуры.

— Ого! Братики! Та тут цилий арсенал, — весело проговорил один из разъезда, открыв вторую кобуру. — Вси биглые официри були безоружни, окромя этого и вискового старшини, що ми тильки до Шкуры доставили.

— Простите, вы сказали, что повстречали войскового старшину? Его фамилия, случаем, не Летов? — осведомился Ардашев.

— Та звидки я разумию: Летов чи Зимин. На цей самой дорози ми його и пидибрали. Вин теж утекал вид червоних. Ничого, убёг.

— Точно, Летов, — подтвердил другой. — А ви его знаете?

— Да.

— Ну и добре. Значить, ви наш. А я так скажу: не довго ентим червоним клопам народну кров пити. Не сьогодни, так завтра, вытряхнем их из Ставрополя… Ох и порубаем гадив! — хохотнул казак и спрыгнул с коня: — Та шо тут балакать. Давайте сидайте, поидемо вмисте до начальства. Там люди грамотни, розберуться. И заодно старшину побачите.

Клим Пантелеевич вставил ногу в стремя и оказался на лошади.

Перед самым рассветом разъезд въехал в село.

Глава 7. Освобождение

I

Медвеженский фронт откатывался. Дезертиры, поднявшие восстание в окрестных сёлах против белых, были уничтожены, и дорога на Ставрополь теперь открылась.

Добровольческая армия овладела станцией Тихорецкой и приближалась к городу. А здесь, на его подступах, уже вовсю орудовали «волчьи сотни» полковника Шкуро. В штаб отряда прибывало всё больше беженцев. Многие из них утверждали, что красные оставили Ставрополь и отходят в сторону Невиномысской.

Войсковой старшина Летов только что принял под своё командование казачий полк в шестьсот пятьдесят шашек. Он искренне обрадовался, увидев Клима Пантелеевича.

Старые знакомые сидели в хате, пили чай и вспоминали события четырёхлетней давности в Персии. Потом разговор коснулся офицерского мятежа.

— Больше половины восставших погибло, — рассказывал казачий офицер. — Я сам чудом спасся. Пришлось отсиживаться в парниковой печи в саду Глущенко на Гимназической улице.

— Вам повезло. Да и мне тоже. А вот что случилось с моими сокамерниками — неизвестно. Может, кого-то ещё и удастся спасти?

— Будем надеяться.

— Кстати, когда планируете наступление?

— Жду команды. Сегодня или завтра выдвинемся к селению Птичьему. Оно расположено, как раз около железной дороги Ставрополь — Кавказская. Выясним диспозицию и вперёд. Большевики уверены, что у нас много орудий. Это хорошо. Пусть боятся. Не будем их разубеждать, хотя, на самом деле, в нашем распоряжении всего один бомбомёт.

Неожиданно дверь отворилась, и появился вестовой. Он передал Летову запечатанный сургучом пакет. Тот вскрыл его и сказал:

— Ну вот, выступаем. Мне пора.

Летов надел папаху и выскочил во двор. Вскоре казачья труба заиграла сбор.

II

Полковник Шкуро рассматривал в бинокль рубежи, которые ему предстояло атаковать. Но какие это рубежи? Это был почти родной город, в котором он встретил свою любовь, бродил по тенистым аллеям Николаевского проспекта, где обвенчался, откуда уехал с молодой женой (дочерью директора народных училищ губернии Потапова) в свадебное заграничное путешествие.

Прежде чем перейти в наступление из станции Палагиада его разъезд отбил телеграмму начальнику ставропольского гарнизона: «Требую сдать город в течение 24-х часов. Сложивших оружие отпущу на все четыре стороны. В противном случае, открою огонь из тяжёлой артиллерии».

И вот тут началось! Из Ставрополя побежали подводы, экипажи и ландо с комиссарами так, что в клубах пыли было невозможно сосчитать их количество. Правда, перед этим большевики ограбили банк и несколько дорогих магазинов.

Удирали все: и матросы на подводах, и изменившие присяге бывшие офицеры, продавшиеся красным, и интернациональный батальон, и часть рабочих, участвовавших в массовых расстрелах. Но быстрее всех летели авто с членами Исполкома. Однако местное ЧК оставило в городе разветвлённую подпольную сеть. Сам же начальник гарнизона Ашихин, переодевшись в штатскую одежду и вооружившись двумя наганами, попытался скрыться. Только это ему не удалось. Местные жители опознали злодея, скрутили и закрыли в сарае до прихода Добровольческой армии.

Большевиков в Ставрополе не было, и Шкуро отдал приказ начальнику штаба Слащёву занять город. Вместе с ним губернскую столицу освобождал и отряд генерал-майора Уварова.

Лабинские и хопёрские казаки в колоне по три в потёртых черкессках, в папахах с белыми полосками устало двигались вверх по Николаевскому проспекту на исхудавших рабочих лошадях. Кто с карабинами, а кто и просто с обрезами, висевшими дулом вниз под левое колено. Некоторые были с берданками и даже охотничьими ружьями.

Горожане приветствовали казаков восторженными возгласами и криками «ура!», дамы бросали цветы и старались угостить, чем могли. А они, немногословные, стеснительно отказывались, соглашаясь принять только папиросы.

Полки собирались и выстраивались на Базарной площади.

Ставрополь имел ужасный вид. Перевёрнутые повозки, разбитые стёкла окон, прикрытые ставнями, смотрелись точно повязки на глазах слепцов. Горы мусора и навоза лежали прямо перед домами. Повсюду валялись трупы красноармейцев, не успевших отойти вместе со своими начальниками. Вот против них и повернули штыки дружины рабочих, возмущённые бессудными расстрелами участников офицерского восстания. Получив оружие от красных, они принялись добивать своих вчерашних союзников. Многих красноармейцев рабочие ловили во дворах, как разбежавшихся кур и доставляли в подвалы аптеки Байгера, где ранее содержались арестованные гимназисты и офицеры.

Перед отступлением большевики обчищали Ставрополь, не стесняясь. Банки лишились накоплений. Комендант Промовендов с тремя матросами ворвался в советское учреждение Чекпрод, открыл стрельбу в потолок и увёз в мешке полмиллиона рублей.

Продуктовые склады разграбили давно, и уже две недели среди населения чувствовалась нехватка продовольствия. На хлеб и крупы меняли дорогие картины, персидские и обюссонские ковры, золото и бриллианты. Наличных денег не хватало. Взамен им выпустили так называемые «твёрдые чеки», а по сути, бумажки с сериями и номерами достоинством в один, пять, десять, двадцать пять рублей, сто и пятьсот рублей, обеспеченные средствами Ставропольского отделения Государственного банка. Но и этих мер было недостаточно. Чаще всего писали записки «за мной осталось», «должен сдачи», «обязуюсь додать». На рынках можно было встретить не только донские и деникинские деньги, но и банкноты Терской республики, пятигорские «колоски», екатеринодарские векселя, владикавказские чеки, армавирскую медь и даже выпуски Азербайджана, Туркестана и Асхабада. В Ставрополь они проникали вместе с беженцами из разных уездов губернии, которые бежали и от красных, и от белых.

Все последние дни большевики казнили всех, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Во дворе губернаторского дома обнаружили несколько десятков трупов, которых перед смертью пытали. У одних были отрублены пальцы, у других — выколоты глаза.

Своих тифозных больных и раненых новые хозяева России бросили, ни сколько не заботясь об их судьбе, оставив лишь надписи на полотнищах перед госпиталями, что надеются на гуманность белых.

Клим Пантелеевич Ардашев попал в город только поздним вечером восьмого июля, когда последний обоз с гражданскими беженцами дотянулся до его окраин. Он спрыгнул с повозки у Тифлисских ворот и пошёл вверх по проспекту.

В доме № 38 не спали.

Вероника Альбертовна, узнав об освобождении Ставрополя, тотчас же вернулась и, не потеряв надежду увидеть живого мужа, в этот день вместе с Варварой сидела у калитки.

Завидев Клима Пантелеевича, смахивая слёзы радости, Ардашева бросилась навстречу любимому человеку.

— Всё-всё, родная, не плачь, — обнимая за плечи, успокаивал жену статский советник.

А она всё не могла унять рыдания и причитала:

— Ну какой же ты …небритый. Я тебя никогда таким не видела. А сорочка-то совсем серая от грязи. Милый, милый Климушка…я верила, знала, что ты спасёшься. Ты же у меня самый умный, самый сильный. Сегодня ночью видела вещий сон. Варвара сказала — к встрече.

Он гладил её волосы и молчал.

А рядом, теребя платок, беззвучно плакала горничная.

III

От красных город освободили восьмого июля — в день Казанской Божьей матери, покровительнице Ставрополя. Поэтому случаю в главном храме — Казанском соборе — был отслужен благодарственный молебен.

С приходом белых Ставрополь будто воскрес и сразу же зажил обычной, уже несколько забытой, счастливой жизнью. Заработали учебные заведения. В городском саду и на проспекте опять вечерами играл симфонический оркестр. Музыканты сняли солдатские гимнастёрки и облачились в привычные фраки.

Вновь открылись магазины, лавки и рестораны. Удалось разжиться и монпансье «Георг Ландрин». С большим удовольствием он вновь вкушал забытый вкус леденцов, и как в старое доброе время, гулял по Николаевскому проспекту, выбрасывая вперёд свою трость.

Синематограф, кафешантан и даже цирк вывесили старые, невесть откуда взявшиеся, афиши прежних представлений. Театр при «Пассаже» братьев Меснянкиных показывал драму «Варфоломеевская ночь», оперетты «Король босяков» и «Продавщица птиц» шли у Пахалова в Воронцовской роще. Народный дом имени генерала Корнилова ставил «Женитьбу» Гоголя, кинематограф «Модерн» знакомил с «Местью неаполитанки» и «Княжной Делаха», электробиограф «Солей» приглашал на фильму «Чёрный корабль» (с Эрнесто Фасконом в главной роли), а «Биоскоп» демонстрировал «Гибель Титаника».

Дворники по утрам мели дворы и улицы, а на исхудавших, брошенных красными лошадях заколесили извозчики. Город будто проснулся от долгого сна и, умывшись, выглядел почти таким, каким его привыкли видеть всегда. Снова зазвонила колокольня Казанского собора, и, как и раньше, в церквях проходили богослужения. К ним добавились и благодарственные молебны за освобождение жителей от красной напасти.

Ставропольцы тоже преобразились. Чиновники надели форменные мундиры, военные теперь не опасались выходить при погонах и орденах. Дамы и барышни больше не боялись появляться в праздничных нарядах на Николаевском проспекте. Страшным сном казалось недавнее время, когда несколько пьяных красноармейцев, встретив на Александровской улице юную гимназистку, вина которой заключалась лишь в том, что на ней были новые калоши, заставили несчастную лечь на землю и тут же поочередно, с диким хохотом, справили на неё большую нужду. Испуганная девочка свернулась калачиком и рыдала навзрыд. Многие не понимали, как они выжили в это время. Иные восклицали: «Так что ж это было? Новое татаро-монгольское иго или кара Божья за прегрешения?

Теперь всё вернулось в прежнее русло. Но скорбь по погибшим все же заметно отличала настоящее время от безмятежно счастливой, ещё довоенной поры. Проводились концерты-сборы для вдов, детей-сирот погибших солдат и офицеров. Купцы, мещане и другие горожане делали добровольные взносы в пользу Добровольческой армии.

Первым Военным Губернатором был назначен полковник Пётр Владимирович Глазенап. Его помощником стал генерал-майор Уваров. Полковник Яковлев вступил в должность начальника Штаба Военного Губернатора. Всеми войсками, расположенными в Ставрополе, командовал полковник Шкуро. В его ряды влились офицеры и гимназисты, юнкера и студенты — все, кто решил дать отпор большевикам. На их основе был сформирован офицерский Ставропольский полк. Комендантом города стал полковник Архипов.

Милицию распустили. Вместо неё создали стражу из уцелевших городовых и знавших службу солдат. Образовалось городское уголовно-розыскное отделение, которое возглавил вернувшийся в Ставрополь Антон Филаретович Каширин.

С первых же дней из оврага Холодного родника и яра за Алафузовским садом были извлечены трупы казнённых офицеров. Руководителей восстания, братьев Ртищевых, с офицерскими почестями погребли на Варваринском кладбище.

Ветер, теребивший макушки деревьев с самого утра, внезапно стих, точно соболезновал горю. Родственники в присутствии врачей приступили к опознанию тел казнённых. Цезарь Аполлинарьевич Леечкин, судебный следователь по особо важным делам, возглавивший группу, вместе с прокурором Красновым следили за составлением протоколов. Для этой цели привлекли и Каширина. Из девяноста шести трупов опознали только сорок пять. Остальные были разрублены на куски. Жена одного из офицеров узнала мужа по едва заметной родинке на отрубленной руке. Многие рыдали, некоторые дамы не выдерживали и падали в обморок, к ним спешил врач.

По окончании следственных действий убиенных уложили в гробы и в сопровождении почётного военного эскорта повезли к Андреевскому храму. Солнце палило нещадно, но, несмотря на жару, внутри ограды и за пределами церкви собралась многотысячная толпа.