— Вы знаете его приятелей и можете их шантажировать.
– А я помню! – оживился отец. – А как же, они все вырезаны, вон лежат у меня в тумбочке, в папке. Замечательно написаны! – Он вскочил, и суетливо повторяя: «А как же, замечательно написаны…», порылся в тумбочке и принес на кухню белую с синими тесемками папку для бумаг. Сверху на ней крупными буквами отцовской рукой было написано: «Илюшины произведения».
— И такой проницательный. А прикажи я убить доктора Кроу, ты бы это сделал?
– Произведения, едрена вошь! – Илья, угрюмо хмыкнув, развязал тесемки, двумя пальцами перелистнул несколько пожелтевших уже газетных вырезок и закрыл папку. – Фигня все это… – Но в груди его тоненько и жалостливо заныла светлая юность, которая была ведь, была, а куда сгинула – неизвестно. – Может, в самом деле к Егору пойти фельетоны писать? – задумчиво спросил он. – Мир эти фельетоны все равно не изменят.
— С радостью, госпожа моя.
– Вот это ты зря, – сказал отец твердо. – Людям необходимо знать, что зло наказывается. Ты находишься на службе знания людей. Вы, журналисты, – чернорабочие литературы. Конечно, собрания сочинений после вас не остается, но! – Он поднял палец. – Посвятить жизнь современникам, их боли и радости, их проблемам, быть барометром времени, событий… это…
— Хотела бы я посмотреть. К сожалению, сейчас есть более срочное дело. — Она развернула лист бумаги с рисунком, сделанным тушью. Нечто среднее между человеком и волком, с остроконечными ушами, лохматой шерстью, острой мордой и длинными когтями.
– Ты мой хороший…
У Тико сдавило горло.
– Четверть пятого, – сказал отец. – Надо ложиться…
— Ты узнал его? — спросил Алекса.
Он достал с антресолей небольшой ящик, ловко разложил его, получилась кровать.
— Нет, госпожа моя.
– Видишь, – похвастался отец, – это я для тебя сделал давно, лет семь уж. Думал, вот Илья как-нибудь заночует у меня…
— Предпочитаешь лгать?
Он достал из шкафа свежие простыни, наволочку.
— Конечно, нет, госпожа моя. — Тико обвел глазами комнату. За стулом Алексы стоял высокий диван с шелковым покрывалом. На стенах висели ковры. В свинцовом переплете одинокого окошка поблескивали стекла. Единственная странность комнаты — запах. Смесь дыма и какого-то резковатого аромата. Он преследовал Тико всю сегодняшнюю ночь.
– В прачечную сдаю, – сказал он, – чисто стирают. Тебе два пледа хватит, или одеяло достать?
– Дома мои, наверное, с ума сходят… – неожиданно сказал Илья.
— Гашиш, — произнесла Алекса. — Опиум для бедняков, — она кивнула на медное блюдо, над которым курился дымок. — Ты принюхался.
– Как?! – Отец выпрямился. – Они не знают, где ты?! Что ж ты делаешь, остолоп, ты в гроб их обеих загнать хочешь?! – Отец покраснел от волнения, на лбу его выступили жилы. – Звони сейчас же! Пусти, я сам позвоню!
— И вы читаете мои мысли?
Он бросился к телефону и, на секунду замерев над ним, решительно набрал номер.
— С трудом. С большим трудом. Но прежде расскажи, как ты попал сюда… — Она нетерпеливо ожидала ответа.
– Валя, это я… – осевшим голосом торопливо сказал он. – Не волнуйтесь, он у меня.
Тико открыл было рот, собираясь пересказать, как прошел от Сан-Симеон Пикколо, по краю Рио Марин и Рио ди Сан-Поло, а потом — в промежуток между церквями Сан-Апонал и Сан-Сильвестро к мосту Риальто. Так его путь описал бы любой венецианец. Но в последний момент осознал: герцогиня спрашивает совсем о другом.
В трубке обморочным голосом двадцатилетней давности клокотала Валя.
— Я не знаю.
– Не волнуйся, Валюха… – повторил отец напряженно. – Все будет хорошо… Валюха…
Он положил трубку и оглянулся. Сына в комнате не было, он стоял в коридоре, в куртке и туфлях.
Слова показались на вкус горькими, как тушь.
– Ты что, Илюша? – крикнул отец, оторопев от неожиданности, и растерянно оглянулся на разобранную кровать – та стояла в полной готовности принять в объятия неизвестного своего хозяина. – Я не пущу тебя.
– Семен Ильич, ты прости меня за все… – торжественно и серьезно проговорил Илья.
— Рагнарек, — произнесла Алекса. — Я знаю больше, чем ты думаешь.
– Куда ты?!
— Это не моя вера, — Тико, не задумываясь, ответил правду. Господин Эрик и его люди верили в пламя, которое в конце сожжет весь мир. Но мать Тико не была ни викингом, ни скелингом. Так сказала Сухорукая.
– Идти надо.
Странно, но Алекса казалась довольной.
– Дождь, ночь… Ты сумасшедший!
— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — она указала на рисунок. — Его отец — император, мать — француженка. Он кригсхунд. Будучи бастардом императора, посланником в Венеции и кригсхундом, Леопольд хорошо защищен. Во всех смыслах…
– Нет, – усмехнулся Илья, – я не сумасшедший. Это было бы слишком шикарно для меня – такое объяснение.
Сейчас Тико следовало задать вопрос.
Он промолчал, и герцогиня вздохнула.
Проходя по двору, он услышал, как наверху открыли балконное окно и отцовский голос позвал:
— Официально мы не можем его тронуть. И неважно, что он сделал.
Тико не следовало задавать вопроса. Его это не касается. Ассасини повиновались без вопросов и раздумий. Раздумья, по словам Атило, могли касаться только действий убийцы, иначе потом ему вряд ли удастся спать спокойно.
– Илья!
— А что он сделал?
— Не твое дело, — герцогиня чуть склонила голову. — Неужели ты спросил?
Он поднял голову вверх, в темноту.
— Едва ли не первый урок.
Она рассмеялась, взяла бокал вина и осторожно отпила, стараясь не испачкать вуаль.
– Слышишь, Илья, это ничего особенного. Не переживай, – сказал невидимый отец, – обыкновенный жареный петух.
— За пять месяцев он убил пятнадцать женщин. Точнее, его люди. Только три убийства имели какой-то смысл. Третье, седьмое и последнее. Есть в этом некое коварство. Убивать беспорядочно, скрывая истинную цель за случайными. А потом он уничтожил Ассасини. За одну ночь, полтора года назад, его Волчьи братья убили почти всех людей Атило. Они подорвали силы Венеции и оставили нас без защиты.
— Почему вы решили действовать только сейчас?
– Ладно, Семен Ильич, иди, простудишься… – Сын поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошел по лужам.
— Да, — заметила она, — твой ум не уступает твоей внешности. В таком случае ответь сам…
— Неподходящий момент?
* * *
— Ты был не готов.
Cветало. Дождь давно прекратился. Илья шел, в общем, домой, по направлению к дому. Что дальше делать с жизнью, он не знал, тяжесть в груди не проходила, мысль о наступающем дне казалась невыносимой.
Тико посмотрел на нее, разинув рот, но быстро справился с собой. Он закрыл рот, с лица исчезло всякое выражение. Ночь будет хлопотливее, чем он думал.
— Почему в один день погибло столько Ассасини?
«Отчего я такой? Откуда? Как получилось, что я – такой, – мысли после двух бессонных ночей топтались неотвязные, угрюмые, как рассветное небо, и оттого, что ни на один вопрос Илья не мог себе ответить, казались давними, стылыми. – Или мать с бабкой сильно любили, баловали, или сам я, мерзавец, отстранился от всего на свете, берег себя, лелеял… Или просто некому было выпороть меня за это до полусмерти…»
Герцогиня Алекса глубоко вздохнула, грудь туго натянула платье.
Он вдруг поймал себя на том, что идет к Наташиному дому, и это было совсем некстати и не по пути. «Ничего, – сказал он себе, – погуляю, сделаю крюк… в последний раз. Только посмотрю на окна…»
— Сосредоточься, — резко сказала она.
Вскоре Тико узнал все, что Алекса решила сообщить ему.
Во дворе Наташиного дома на бортике детской песочницы под грибком спиной к Илье сидел человек. По сизому облачному червячку над ним угадывалось, что человек курит. Илья достал сигарету и подошел прикурить. Это был мужчина лет сорока с худощавым лицом мрачного боксера. Он молча подал свою сигарету и ждал, пока Илья прикурит.
Госпожу Джульетту похищали дважды.
– Спасибо. – Илья кивнул, повернулся, чтобы идти, но вдруг мужчина сказал негромко:
В последний раз ее похитили мамлюки. В рассказе герцогини об этом похищении слышалась какая-то нотка, насторожившая Тико. Но она снова заговорила о принце Леопольде. За первым похищением стоял он. Алекса и регент даже не подозревали о факте злодеяния, пока Атило не вернул растерянную и заплаканную Джульетту во дворец. И сообщил о потерях…
– Молодой человек… извините меня…
— Совет, — принц Алонцо громко хлопнул дверью. — Тебе следовало подождать.
– Без четверти шесть, – машинально ответил Илья, взглянув на часы, но мужчина, будто не услышав, продолжал нервно:
— Я ждала…
– Погодите… если вы не торопитесь…
— Однако же вы здесь вдвоем, — он оглядел комнату, диван, единственный стакан вина и только потом мельком посмотрел на Тико. — Полагаю, мне нужно радоваться — вы всего лишь разговаривали.
Илья остановился. Лицо мужчины смутно белело в предрассветных сумерках.
— У тебя есть основания предполагать иное? — поинтересовалась Алекса, незаметно пряча рисунок в карман. Регент и его невестка стояли друг напротив друга, чуть наклонясь вперед. Единственная разница — Алонцо был сильно пьян.
– Не хочу связываться с хулиганьем, – глухо продолжал он, – а у вас интеллигентное лицо. Понимаю, я жалок и безобразно пьян.
— Мы договорились сделать все вместе.
– Ну, ясно… – Илья повернулся, чтобы уйти.
— Я ждала твоего прихода.
– Постойте, пожалуйста, не уходите! – Мужчина даже приподнялся с деревянного бортика песочницы, словно хотел удержать Илью за руку.
– Вам деньги нужны? – спросил Илья.
— Ну да, разумеется. Ты… — регент уставился на Тико. — Много ли ты успел узнать?
– Мне не нужны деньги! – как-то брезгливо ответил мужчина. – Я кандидат наук, у меня изобретения… Господи, какая чушь. Просто у вас интеллигентное лицо, а я не хочу связываться с хулиганьем.
– Ну, я это слышал. Дальше что?
— Ничего, мой господин.
– Я хочу попросить вас… об одном одолжении… – Мужчина попытался опять сесть на узкий деревянный бортик, но не рассчитал и завалился на спину, в песок.
Илья бросился поднимать его. После долгого отряхивания и бормотания мужчина невнятно и как-то обреченно сказал:
— Хорошо. Твоя задача — убить германского принца. Сам он ничего не значит. Это испытание. Больше тебе ничего знать не нужно. — Алонцо потянулся и одним глотком допил вино герцогини, нисколько не беспокоясь, что взял чужой стакан. — Убей ублюдка, убей его сестру, убей всех в его доме…
— Алонцо…
– Дайте мне по морде…
— Ты чем-то недовольна?
— Так мы не договаривались.
– Та-ак… – пробормотал Илья. – Отличная ночка.
— Ты первая встретилась с мальчишкой. Об этом мы тоже не договаривались. Но разве я жалуюсь? Он убьет Леопольда, вот и весь разговор. Пусть твой мавр докажет, что не утратил хватку. — Алонцо наполнил стакан Алексы и вновь осушил его. Он поднял взгляд и, похоже, удивился, обнаружив Тико в комнате. — Ты еще здесь? Иди займись делом.
Тико уже был у двери, когда его остановил вопрос.
– Послушайте, не уходите! – цепляясь за рукав куртки Ильи, воскликнул мужчина. – Хороший человек, поверьте, мне сейчас так плохо, как никому.
— Сколько тебе лет? — спросила герцогиня Алекса.
— Семнадцать, — фыркнул Алонцо. — Может, восемнадцать.
– Что вам нужно? – уже с раздражением спросил Илья.
А может, и больше. Если есть какой-то смысл в снах о бойне, льде и пламени. И Бьорнвине, сожженном пятьдесят лет назад.
– Дайте мне по морде.
– С какой стати? – так же раздраженно спросил Илья. Этот странный пьяный, детская песочница, громада Наташиного дома в рассветных сумерках – все было призрачным и придуманным, как в дурацкой пьесе. И сам он казался себе придуманным, все это было тяжко и глупо.
Особняк Фридланд располагался в десяти минутах ходьбы от моста Риальто, к северу вдоль правого берега Каналассо, на пересечении с Рио ди Сан-Феличе. Некогда этот район был непопулярен, но сейчас его реконструировали. Дворец принца Леопольда оказался огромным особняком, выходящим на канал; серый фасад почернел от времени. Свет горел только в одном окне на втором этаже. У причала пришвартована самая обычная гондола. Надо полагать, гондола принца более представительна.
– Какое вам дело, вам-то что? – зло усмехнулся мужчина. – Господи, неужели трудно? Я прошу – дайте мне по морде. Ну, сделайте одолжение!
Тико хотелось бы иметь такой дом — пятиэтажный, с бесконечными стрельчатыми окнами, с колоннами и статуями, а может, еще и с коврами и гобеленами.
– Я с дорогой душой, но за что?
— Эй, ты, — на набережной сидел нищий. Из кучи тряпья поблескивали крысиные глазки. Попрошайка прищурился, пытаясь получше разглядеть Тико. — А ну, вали отсюда. Здесь мое место.
– Садитесь, – тяжело сказал мужчина. – Ладно, я все расскажу. Мы ведь не встретимся больше. А если встретимся, вы не узнаете меня, я вполне респектабельный человек, кандидат наук, у меня изобретения… машина… все блага… Вы женаты?
Пару секунд спустя нищий уже был мертв. Тико скользнул к нему, сломал шею и осторожно придерживал, пока в глазах не перестала теплиться жизнь. Потом короткий всплеск, и поток понес еще одно тело. Молниеносное, инстинктивное убийство.
– Нет, – сказал Илья, опускаясь рядом с ним.
Теперь он осознал правду. Вряд ли Амелия и Якопо способны на многое. Величайшее оружие Ассасини — их название, подкрепленное случайными убийствами и тем, что до сих пор никто не узнал, насколько они в действительности слабы. На восстановление группы потребуются годы. У Атило их нет. Он старик, который выставляет себя дураком, связавшись с молодой женщиной. И, кажется, чем дальше, тем сильнее жалеет об этом.
– Ну, тогда вам не понять. Мне жена изменила. Ясно? И я, – он замолчал на секунду, – я ударил ее… Это было вчера. Вот, ходил всю ночь… Ходил, ходил… Вам этого не понять… – Он усмехнулся: – Рогоносец я, как в водевиле.
Ассасини нуждались в Тико.
– Вы путаете жанры, – хмуро сказал Илья. – В водевилях жен не бьют.
Вера делает из людей дураков, утверждал Атило. Тико начинал задумываться, не хуже ли недостаток веры. Тико ни во что не верил. Хотя не совсем так. Он поверит, если поймет как. Но чаще на месте, где должно биться сердце, зияла пустота. Может, она заполнится, если Тико станет Клинком герцога.
– Не острите, юноша! – сказал мужчина. – Вы еще попадете в подобный переплет. Вы дадите мне по морде?
«Займись делом», — сказал он себе.
– Нет! Это дико, – с раздражением сказал Илья. – Обратитесь к жене, она это сделает с большим удовольствием, чем я. И не называйте меня юношей. Мы едва ли не ровесники.
Стены особняка сложены из грубо обтесанного истрийского камня, раствор между ними давным-давно осыпался. Значит, подняться будет просто. На всякий случай Тико прошел до Рио ди Сан-Феличе и, укрываясь в тени, полез по той стене особняка Фридланд, которая выходила на узкий канал. Никто не должен заметить юношу: ни Стража, ни нищие, ни какой-нибудь пьянчужка.
– Простите, – сказал мужчина. – Вы молодо выглядите. Совсем мальчик. Значит, вы не дадите мне по морде?
Пока Тико лез, в голове крутилась всякая ерунда.
– Нет, не смогу. И не просите меня об этом. – Илья уже хотел уйти, но совсем неожиданно для себя спросил: – Вы простите жене измену?
Еще одна опора, и он уже рядом с единственным освещенным окном. Нависающий балкон манил Тико. Он ухватился рукой за какой-то декоративный выступ, подтянулся и улегся на балконном полу.
– У нас двое детей, – сказал мужчина.
Ему нужно собраться, но подъем оказался слишком легким. Нет, не подозрительным. Просто легким. Такой подъем оставил бы Якопо вовсе без сил. А у Тико пульс такой же ровный, как всегда. Кожа на ощупь прохладная, ни капли пота.
– Понятно… А если она сама уйдет?
И никаких признаков испуга.
– У нас двое детей, – тяжело повторил мужчина.
«Прислушайся, — приказал он себе. — Сделай все как следует».
– Понятно, – кивнул Илья.
Все действительно было понятно, и надо было уходить, но он отчего-то оставался сидеть здесь, на деревянном бортике, рядом с нелепым рогоносцем. Они сидели рядышком, вдвоем, на мокрой от дождя песочнице – давно выросшие дети в безлюдном дворе, на детской площадке. От этого опустелого двора, застывших качелей, безмолвного Гулливера, вырезанного из фанеры, у Ильи дрогнуло сердце. Он был сейчас один, совсем один, и плевать было, кто сидит рядом.
Проблема заключалась в том, что он знал: трое пьяниц вышли из таверны в Кампо Сан-Феличе. Он уже услышал плеск весел неосвещенной виперы в канале. Закон запрещал нелицензированное передвижение по каналам после наступления темноты, и большинство перекрестков блокировали воротца. Но если контрабандисты предложат достаточно, воротца можно и поднять.
Cумрачный рассвет уходил. Он рассеивался, и надо было догнать его, ухватиться за него, не пустить, надо было спрятаться в нем от надвигающегося дня.
С улицы послышался стук копыт.
– Жили в старину два друга, два рыцаря… – пробормотал себе негромко Илья. Просто так сказал, в одной тональности с этим осенним рассветом, с этим безлюдным двором. Просто так – не то слышал где-то, не то читал где-то… Потом прислушался к замершей фразе, вздрогнул и повторил: – Жили в старину два друга, два рыцаря – Рыцарь без Страха и Рыцарь без Упрека…
Он хотел усмехнуться себе: вот, мол, привет от школьных сочинений, но что-то смутное и дрожащее внутри толкнуло его, как, должно быть, толкает мать неродившееся дитя, он почему-то заволновался сладким таким волнением и уже не мог остановиться:
«Ездить как венецианец» — это оскорбление. По мнению Атило, ни в одной из городских конюшен не умели ездить верхом. Во всяком случае, всадникам приходилось спешиваться, чтобы пересечь мост Риальто. Лошадей запрещалось оставлять у дворца Сан-Марко, их следовало привязывать у Монетного двора. Даже владеть лошадью в Венеции — само по себе целое представление.
– Оба они были влюблены в одну прекрасную девушку. Оба сражались на турнирах в ее честь и, как правило, побеждали. Выезжают на турнир – один на гнедом, другой на белом коне, пышные султаны на шлемах, железные забрала на лицах, мечи и щиты в руках – настоящие рыцари, благородство и доблесть. Бывало, Эндрю, торговец свиными колбасами, сидит в первом ряду, свистит и топает ногами от восторга. Оба рыцаря были влюблены в свою даму безысходно, страстно, трепетно. Едва затеплится в небе первая робкая звезда и Эндрю, торговец свиными колбасами, повесит замок на свою лавку – рыцари тут как тут, у балкона своей дамы серенады поют. Одно слово – Рыцари! Один на лютне играл, другой на банджо, по всем правилам куртуазного обихода. Вместе получалось недурно. А прекрасная возлюбленная выходила на балкон и улыбалась обоим. Оба рыцаря нравились ей, и никак не могла она решить, кому из них отдать свою прелестную ручку. Нравилось девушке, что оба любили ее беззаветно, и очень нравилось, что даже из-за «предмета» не ссорились. Одно слово – Рыцари! Но день проходил за днем, неделя за неделей, и поняла девушка, что надо наконец выбрать себе возлюбленного. Позвала она обоих рыцарей и сказала:
А внутри особняка Фридланд?
«Отправляйтесь в странствия, доблестные рыцари. Сроку путешествовать вам – три года. Кто с большей славой возвратится, тот и станет моим мужем».
Звуки клавесина. Тико узнал инструмент, на нем часто играла Десдайо. Ее клавесин был фламандским, как и большинство в Венеции. Но Десдайо знала только основные лады, а сейчас из комнаты лилась настоящая музыка.
Делать нечего, собрались оба рыцаря в путь, и не успел еще Эндрю, торговец свиными колбасами, открыть свою лавку, как они уже скакали на конях по пыльной дороге.
Посмотреть, кто там, или карабкаться выше? Ответ пришел сам собой. Музыка затихла, скрипнул стул, женщина, кряхтя, подняла тяжелую лампу. Комната погрузилась во тьму.
…Что-то вело Илью дальше и дальше, что-то гнало его – азарт не азарт, а что-то вроде. История продолжалась, и от Ильи это уже не зависело.
Тико полез дальше.
Из-под сапог вылетели мелкие камешки. Они шуршали по стене, как разбегающиеся крысы, и осыпались на балкон. «Слишком много шума», — подумал юноша, слушая, как оседает пыль. Интересно, почему он не встревожен?
Потому что его опоили.
– Прошли три года. Чего только не случилось с друзьями за это время, где они только не скитались! Сражались, спасались, тонули в болотах, тряслись в лихорадке, сидели в темницах, прыгали с башен, скакали в погоне, бежали от погони. Словом, добра этого – славы – хватило на обоих с лихвой. А главное, оба друга так сблизились в скитаниях, так срослись, что как бы стали одним человеком. Их так и называли теперь – Рыцарь Без Страха и Упрека… и вот светлым весенним днем возвратились они к своей прекрасной даме. Та встретила их радостно, приветливо. Она не переставала любить своих рыцарей, думала о них, тревожилась. Как хорошо, что они вернулись домой, пусть искалеченные, израненные, но, слава богу, живые. А она, между прочим, замуж вышла. За Эндрю, торговца свиными колбасами. Да… рыцарство – прекрасная вещь, и слава тоже, но жить-то надо… Рыцарю без Страха стало страшно, а Рыцарь без Упрека упрекнул себя в глупости. Но они ей ничего не сказали. Одно слово – Рыцари! Все, – проговорил Илья. – И тут – точка… – Он затянулся потухшей сигаретой.
Якопо выронил стакан и подобрал его с пола. Неожиданно отказался от пива. Тико пил из стакана воду, прежде чем отправиться в «Дряхлого мула». Все это неспроста. С тех пор он подозрительно расслабился.
«Одна попытка», — сказал Атило.
Каждый получал только одну попытку. Никаких исключений.
Никогда еще в жизни ни от музыки, ни от еды, ни от женщин он не испытывал такого полного, такого истинного удовлетворения.
Неудача, и его продадут как раба. Хотя, учитывая те навыки, которые за последнее время приобрел Тико, его скорее всего убьют. Вот и отлично, он не собирается потерпеть неудачу. Он убьет германца, вернется в особняк иль Маурос и вырвет Якопо горло.
– Хорошо… – сказал кто-то рядом с ним. Илья обернулся – это был тот, муж неверной супруги. Сейчас он был еще дальше от Ильи, гораздо дальше, чем пять минут назад. Его лицо угрюмого боксера казалось неуместным и глупым под грибком песочницы. – Хорошо, – повторил он, – но ведь и у колбасника своя правда есть. Пока эти вертопрахи за славой гонялись, он своим делом занимался, он, может, ради нее… для нее деньги копил, чтобы все – ей. И кто сказал, что рыцарь любит сильнее, чем колбасник? Любил бы – не уехал бы на три года. Знаю я этих рыцарей… Пустое место! – Он помолчал, нервно сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой, но не закурил. – И как я мог удержаться, чтобы не ударить? Когда на моих глазах… Господи, самое ужасное – это ложь. Говорит – за почтой выйду. Смотрю, нет и нет ее. Послал старшего, Илюшку, так тот прибегает и говорит…
Тико перекатился через парапет, присел на корточки и обнаружил, что он здесь не один. В пяти-шести шагах от него лениво ждал темноволосый мужчина в изящной открытой рубашке. Его поза, казалось, передразнивала позу Тико. Мужчина ухмылялся в бороду.
– Что?! – Илья очнулся. Ему показалось, будто его двинули разочек под дых, вздернули и поставили на ноги. – Что?! Это какого Илюшку – в красной курточке?! – Он схватил мужика за отвороты плаща, приподнял с бортика песочницы и тряханул. – Это в красной курточке? – повторил он, тяжело дыша, и, не давая тому опомниться, все тряс его, как трясли они с бабаней половики к праздникам. – Так ты – Наташу?! По лицу?! По ее лицу?!
— От тебя воняет, как от хорька. Надеюсь, ты это понимаешь? Признаться, я уже решил, ты всю ночь провисишь на балконе.
Мужчина смотрел на Илью ошалевшими глазами. Он что-то пытался сказать, но не успел.
— Леопольд Бас Фридланд?
– Ну, получай! – крикнул Илья и ударил его в челюсть.
— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — он окинул взглядом костюм Тико. — Так вот как Атило теперь одевает своих мальчиков? Да еще меч… Разве венецианский стиль — не кинжал в спину?
Тот свалился в песочницу, Илья прыгнул за ним, приподнял и ударил еще раз.
— А разве ты — не убийца?
– Получай! Ты хотел?! Получай! – Он рычал и бил его, рычал и бил. – По лицу ее?! Так получай!
Насмешкой Тико стер веселье с лица германца.
Тяжело дыша, вылез из песочницы и оглянулся – на перекрестке прохаживался милиционер. Он был очень углублен в себя. Мужчина в песочнице зашевелился и сел. Из разбитого носа у него лилась кровь, он вытирал ее руками.
— Я солдат, хотя о моей войне мало кому известно. Такому крестьянину, как ты, никогда этого не понять.
– Слушай, – хрипло выдохнул он. От крови его лицо еще больше напоминало лицо боксера. – Значит, все неправда?
Тико фыркнул.
– Иди к… матери! – выкрикнул Илья.
— Вам потребовалось немало времени, чтобы сюда добраться.
Остервенелая ненависть к мужу Наташи, обуявшая его неожиданно, как приступ, исчезла. Было стыдно и муторно. От вида крови и сознания, что он впервые избил нормального человека, его мутило.
— Пара минут, пока я лез на твою паршивую стену.
«Молодец, рыцарь! – с отвращением подумал он о себе. – Любо-дорого глянуть…»
— Восемнадцать месяцев, пока вы собирались с духом.
Не вылезая из песочницы, мужчина бормотал:
Тико нахмурился, и Леопольд это заметил:
– Значит, это неправда… Господи, это неправда.
— Не тебе. Ты всего лишь очередной инструмент. Регенту, герцогине Алексе, мавру, с которым она трахается. Может, ты скажешь, пока еще жив… Почему они так долго ждали?
– На, – сказал Илья, доставая платок. – Прижми…
Тико обнажил меч.
Мужчина послушно взял платок, прижал его к лицу.
В приглушенном свете луны он заметил, как Леопольд прищурился. Меч Тико сверкал подобно воде под лучами солнца. В следующую секунду принц резко взглянул вверх, на черный лоскут, отделившийся от темного неба с шорохом неоперенных крыльев.
– Голову закинь, – приказал Илья. – Сейчас пройдет.
— Шесть месяцев, чтобы сделать меч, — произнесло существо. — Год, чтобы превратить этого мальчика в твою смерть. И еще пять минут, чтобы твоя смерть стала реальностью. Будь ты, Леопольд, хоть десять раз бастардом императора, ты слишком долго мучил наш город.
– Не, – ответил тот, – это с детства… Нос слабый. Когда в футбол играли, вечно мне… мячом…
— Алекса, неужели тебя заботят такие мелочи…
Илья, присев на песочницу, тоскливо ждал. Он был похож на пацана, который, и сочувствуя, и скучая, ждет, когда дружок перестанет хандрить и они побегут снова гонять мяч по дворовому полю.
– Все, – сказал мужчина. – Прошло, кажется… Спасибо.
Тико поднял меч, описал им восьмерку. Меч как меч, ничего особенного. Какой бы у него ни был клинок… Тико двинулся вперед, и клинок засиял ярче. Он быстро отступил назад, и сияние угасло.
– За что спасибо? – грубо спросил Илья, не глядя на мужчину.
– За платок… Я верну… Наташа постирает, и я…
— Ну и ну, — заметил принц. — Волшебный меч и мальчишка, который не умеет им пользоваться. Интересно.
Илья, махнув рукой, поднялся и пошел прямо на милиционера. Не дойдя до него, он остановился у автоматов газводы, бросил монетку и, дождавшись, когда наберется вода в стакан, вылил ее на руки, провел руками по лицу. Щека ныла, должно быть, ударился о грибок. К нему неторопливо подходил милиционер. «Заметил», – подумал Илья.
– Что, я нарушил? – вызывающе грубо спросил он.
В одно мгновение он выхватил свой меч и бросился вперед.
– Что нарушил? – равнодушно спросил милиционер. Это был пожилой уставший человек.
Бросок сразу перешел в выпад. Тико парировал и еле увернулся от кинжала в другой руке принца. Леопольд метил в бок, под ребра; такой удар вполне мог убить Тико. Но вместо этого распорол дублет и зацепил кожу. Потекла кровь.
– Неважно, что-нибудь… Но учтите – трешки у меня нет, значит, я пойду в отделение.
Оба мужчины отступили назад.
Милиционер посмотрел на Илью безразличным взглядом. У него были опухшие, в красных прожилках глаза – рано встал на пост, – и проговорил негромко:
«Твоя работа — убить германского принца. Сам он ничего не значит. Больше тебе ничего знать не нужно». Слова регента, засевшие в памяти, отдавали гнильем.
– Пойди проспись, сопляк.
За последний год Тико променял слабое владение топором на искусство фехтования мечом и ножом. Он овладел боем без оружия. Почти научился читать, изучал яды, обсуждал политику. Но все это мало значило перед лицом человека, воспринимавшего меч как продолжение своей руки.
Он бросил монетку в прорезь автомата и ждал, когда наберется вода.
— Готов к смерти? — поинтересовался Леопольд.
…Совсем рассвело. Илья зашел в свой подъезд, машинально нагнулся к почтовому ящику – там что-то белело. Он отомкнул дверцу. Это Семен Ильич перевод прислал на шестьдесят рублей. Илья повертел в руках корешок перевода и вдруг рассмеялся. Он сидел на холодной нижней ступеньке и громко смеялся. «А ведь я сказку сочинил!» – вспомнил он, и опять рассмеялся. Потом представил, как Наташин муж возвращается домой, как, стараясь бесшумно открыть дверь, проходит в плаще и туфлях в спальню, опускается на колени и тычется разбитым носом в плечо спящей Наташи.
Принц опустил кинжал и поднял меч, как будто специально открываясь для нападения. Но из такой позиции он может отвести меч в любую сторону или прямо вниз. Он сможет парировать любой выпад Тико. Юноша поднял свой меч и принялся ждать.
«Да не спит она, – прервал себя Илья, – это ты бы спал, бревно, а она не спит, все они не спят – Наташа, мать, бабаня, Семен Ильич…»
Над ними кружился черный лоскут.
Cидеть на ступеньке было холодно, цепкая мозглая осень начинала новый день, бессветный и тягостный. Илья смотрел сквозь дверной проем на мокрый двор. На низком детском турнике висела чья-то забытая футболка. Она отрешенно и прощально покачивала на осеннем ветру тощими голубыми рукавами.
Он парил, потом нырял вниз, шелестя старой высохшей кожей. Когда существо спустилось, Тико понял, насколько оно велико. Размером с дублет, не меньше. Принц Леопольд фыркнул, бросил взгляд вверх и, едва Тико посмотрел следом, нанес удар. Удар шел по дуге, нацеленной юноше под колени.
1979
Металл встретился с металлом, полетели искры.
Тико понятия не имел, как ему удалось заблокировать удар. Леопольд, судя по лицу, тоже. Тико отвел меч противника и сделал выпад в горло. Леопольд уклонился и, развернувшись, едва не достал живот Тико.
В семи движениях принц трижды сменил стиль. И новая смена стиля, спустя еще три удара. Тико блокировал удар в голову и ушел сицилийским разворотом, чтобы ему не подрезали ахиллово сухожилие. Он уже практически не ощущал руки. Пальцы стискивали меч скорее инстинктивно, чем сознательно.
Когда Тико отступил назад, Леопольд тяжело дышал, по лицу струился пот. На шее вздулись вены. Угрюмое лицо принца подсказало Тико: он не должен был пережить последнюю серию ударов.
Новая стремительная атака, и Тико отбросило к парапету.
Юноша рискнул обернуться и увидел низкую стенку, тянущуюся в обе стороны. Скат крыши за спиной Леопольда поднимался вверх. Второй скат плавно опускался к желобу, рассекавшему крышу посередине. Под ним находилась еще одна двускатная крыша, которая заканчивалась над наземными воротами.
Так обычно строили в Венеции.
Тико уклонился от удара и попытался проскользнуть мимо принца, надеясь достичь ската. Если получится, на его стороне будут высота и свобода маневра. Но Леопольд поймал его меч своим и резким движением кисти выбил клинок из руки Тико.
Принц больше не улыбался.
Он оскалил зубы в ухмылке, превратившей его глаза в щелочки. По бороде Леопольда стекала слюна, и у Тико екнуло сердце. Брат господина Эрика был берсерком. Эти люди жили вне пределов боли. И умирали вне ее пределов. Берсерк подбирал меч и выпускал кишки из человека, который только что его зарубил.
Пока Тико ждал, тучи на небе разошлись.
Полная луна пригвоздила Тико к месту, возбуждение водопадом обрушилось на тело. Небо покраснело, очертания города стали резче, вода в каналах светилась, как раскаленная сталь. Впервые он полностью отдался лучам луны и чувствовал, как удлиняются его клыки.
Принц Леопольд, изогнувшись дугой, запрокинул голову к кровавой луне и завыл. Звезды за его спиной исказились, мерцающий воздух рвался, пока два мира сражались друг с другом.
Победил сильнейший.
Кожа на груди принца Леопольда лопнула, под ней виднелись кровь, голое мясо и шкура. Грудная клетка захрустела. Мышцы дергались, ребра ломались, будто мужчину мяли невидимые руки, выкручивая суставы и придавая телу новую форму. Одежда тоже рвалась, и Леопольд сдирал с себя лохмотья. Пальцы превратились в когти, кожу скрыл черный мех. Из разорванных длинными зубами десен текла кровь.
Завтра, как обычно
Леопольд, с запрокинутой головой, пронзительно завыл на луну.
– Жили-были дед и баба, ели кашу с молоком, – скороговоркой пробормотала Маргарита, ковыряясь ложкой в тарелке с манной кашей, – рассердился дед на бабу, трах по пузу кулаком!
Сейчас перед Тико стоял зверь.
– Это еще что такое? – одновременно возмутились дед и баба.
Меч Леопольда со звоном упал на крышу, но принц едва это заметил. Его поглотило завершение трансформации, превращение человека в кригсхунда.
– Это детсадовский эпос, – успокоил я их.
– Саша знает, Саша – следователь, – похвасталась самой себе Маргарита.
Тико метнулся вперед.
* * *
Он двигался так быстро, что очертания крыши на секунду размылись. Тико бросился к своему мечу, схватил его и встал в позицию, в которой чуть раньше стоял Леопольд. Ноги врозь, лезвие над головой.
Я купил в буфете лимоны и поднялся к себе, на второй этаж. Кулек я положил на стол, из него выкатились два маленьких солнца, я сел, подпер кулаком щеку и стал на них смотреть.
— Готов к смерти? — спросил он.
За окном в дымке застойного утра стоял голый платан с мятым лоскутом последнего листа. Лоскут вяло трепыхался на ветру.
Глаза кригсхунда вспыхнули, он подобрался и прыгнул. В прыжке зверь извернулся, и его когти пробороздили спину Тико. Под разорванной кожей сразу стало мокро и липко, а еще через секунду пришла резкая боль, и юноша упал на колени.
Я не стал зажигать свет в кабинете. Пусть себе, подумал я о тумане, вот он вполз, прокрался, как преступник, в комнату, занял ее, чувствует себя здесь хозяином, и вдруг является некто, приносит в кульке несколько маленьких солнц, и два из них выкатились на стол и мягко, настойчиво светятся – солнца в тумане…
Красное небо дрогнуло.
В следующую секунду Тико осознал, что выронил меч.
Отсюда, из окна моего кабинета, видно было, как копошилась во дворе дворничиха Люся – старое колесо с метлой. Согнувшись в три погибели, она обметала крыльцо. Сверху не разглядеть было беспрестанно бормочущих губ, но я знал, что Люся, как всегда, бурчит себе под нос, сварливо рассказывает свою жизнь сметаемым в кучу окуркам, бумажкам, листьям. Вон той обертке из-под пломбира рассказала о первом муже, той пачке из-под сигарет – о непутевом сыне…
Чудовище успело к мечу первым.
Оно стояло прямо на клинке. Из распахнутой пасти свешивался язык. Зверь, ухмыляясь, следил за Тико, вокруг которого растекалась лужа крови. Тико шагнул вбок, и кригсхунд сделал то же самое.
Тико шагнул еще раз. И еще.
В утреннем сумраке я потянулся к телефону и на ощупь набрал номер. Трубку сняла Маргарита.
Каждый шаг приближал его к мечу Леопольда. Пока он не оказался совсем рядом. Чудовище взвыло от смеха, когда Тико, едва схватив рукоять, выпустил ее и стиснул пальцы.
– Это ты, Маргарита?! – рыкнул я.
Меч зачарован.
– Ой, а кто это? – испуганно пролепетала Маргарита.
Вот только магии Тико и не хватало.
– Это старый, облезлый, ревматический медведь из леса Мурома, – прорычал я и тут же осведомился натуральным голосом: – А ты думала кто?
Он снова потянулся к мечу, на пальцах вздулись волдыри. Принц оценил расстояние, и Тико едва успел увернуться от когтей, нацеленных на горло. Он уже был готов отступить, когда луну закрыл черный лоскут. Леопольд высоко подпрыгнул, стараясь поймать раздражающее существо.
– Я думала, это мой братик Саша, – так же озадаченно выдохнула Маргарита.
И в эту секунду красное небо перестало дрожать.
Я представил себе ее толстую физиономию, и в груди у меня потеплело. Я собирался углубить недоразумение еще какой-нибудь звериной информацией, но в дверь робко поскреблись, и я опустил трубку.
— Стань собой, — проскрипела летучая мышь.
– Да! – крикнул я, подскочил и, хлопнув ладонью по выключателю, зажег свет. – Войдите!