Я пристально смотрел на фото. На панно. На «Пионера». И на длинный массив символов, в который были вделаны разобранные по буковкам и раскиданные по причудливой, но вычисляемой системе имена — Линар, Инна и Олег. И если по той же системе читать следующие за нашими буквами символы, складывается вполне понятная строчка.

— Арина Яновна, а Комарова, 43 — это далеко?

— Да нет, отсюда несколько кварталов, минут пятнадцать ходу, — сказала она, не удивившись. — Хороший дом, кооперативный, у меня там тетка жила. Родня там?

— Ближайшая, — сказал я с вспыхнувшей вдруг надеждой.

Дом там, где ждут

Дом был солидным, не нагло роскошным, как деловой центр, укравший имя Главного, а спокойно уверенным в своей непоколебимой прочности — шестиэтажный, квадратный, желтого кирпича, красиво подсвеченного почти севшим солнцем. Двор зеленый, ухоженный и почти пустой, как большинство улиц, по которым мы прошагали, пытаясь не озираться. Детская площадка посреди двора — богатая и яркая, как в леденцовом фильме про пионерлагерь: не кривая горка и пара облупленных лесенок, а муравейник цветных труб, лестниц, канатов и переходов. Правда, ползала по нему только одна девчонка, а маманя или бабушка, не разберешь, худая, стриженая и в джинсах, пялилась в какой-то плоский прибор, который держала в руке. В деловом центре такие были у многих.

— Пятнадцатая квартира, значит, подъезд первый, — сказал я, направляясь к входу.

— Уверен? — уточнил Олег, не скрывая сомнений.

Ни он, ни Инна не обратили внимания на зашифрованную надпись на фотографии и тем более даже не попытались выдернуть из него сообщение «Комарова д 43 к 15», оставленное для нас — только для нас, я был в этом убежден. Экипаж не спорил, но и верить особо не спешил. Предпочитал проверить. Все правильно, так и надо.

Дверь в подъезд была не нормальная деревянная, а грубая металлическая. Я дернул за ручку. Дверь не шелохнулась. Я нахмурился и дернул сильнее.

— Тут кнопки с цифрами, — сказала Инна.

Я кивнул, скрывая смущение, подумал и ткнул металлические кнопки с цифрами «один» и «пять». Табло засвиристело, как глиняная свистулька. Раз, другой, третий — и замолчало.

— Попробуй «двадцать» — сказал Олег.

— Зачем? — удивился я. — Нам пятнадцатую надо, а там никого.

— Там разберемся, — сказал Олег и потянулся к кнопкам мимо меня.

Дверь запела и открылась, из нее вышел парень с восточным лицом и здоровенным желтым коробом на спине. Я придержал дверь и с сомнением посмотрел на экипаж — а Олег уже юркнул внутрь. Ну и нам пришлось.

Подъезд был чистым, кнопки в лифте не сожженными и не выдернутыми — есть какой-то смысл в буржуйской привычке запирать подъезды. Пятнадцатая квартира нашлась где положено, на четвертом этаже. Дверь у нее, как и у соседних, и вообще всех квартир в подъезде, была стальной — а вот звонка не было. У единственной.

— Ну и ладно, — сказал я и постучал.

Получилось, вопреки ожиданию, довольно слышно. Но никто не отозвался ни сразу, ни после третьего и пятого стука.

— И что дальше? — спросила Инна.

— Айда открыть попробуем, ты же спец… — деловито начал я, чтобы скрыть отчаяние, и заткнулся.

— Да ладно, — сказала Инна утомленно и тут же с беспокойством уточнила: — Ты чего?

Я присел, с корточек рассмотрел замок сквозь подъездную полутьму, ухмыльнулся и сказал:

— Вот чего. Зырьте.

И с щелчком сдвинул накладку с крупной замочной скважиной. Она была маскировочной и прикрывала цифровой замок — примерно как на подъезде, но помельче и покруче, черный и с голубым огоньком. Табло в «Пионере» были сделаны примерно в таком стиле.

— Как уж на «Дальней даче» было, когда ты дверь нашел? — шепотом спросила Инна. — День космонавтики?

Я кивнул, торжественно ввел «1204» и толкнул дверь. Она не шелохнулась.

Я встал и растерянно оглянулся на экипаж.

— Может, код ручного управления? — предположил Олег.

— Наш?

— Ну да, или Гагарина — «один-два-пять».

— Точняк, — согласился я и тут же возразил себе и всем: — Не. Стоп. Вчера какое было?

— Да мы года не знаем, что уж тут про число… — начала Инна.

Я, стараясь не раздражаться, пояснил:

— В нормальной жизни, у нас — мы какого стартовали? Двадцать девятого?

— Ну да.

— Ну вот, — сказал я. — Там дата старта была, и здесь дата старта должна быть.

И набрал «2907».

Голубой огонек стал зеленым, дверь щелкнула и отошла.

Я опять не смог выбрать между «Поехали», «Айда» и «А вот и мы», поэтому просто вздохнул, с щелчком вернул на место маскировочную панельку и вошел в квартиру, которая ждала нас столько лет. Не знаю уж, сколько.

Она правда ждала нас.

На стене напротив двери к бежевым однотонным обоям была приколота большая фотография. Я на ней вышел дурацкий, будто рожу корчил, хотя на самом деле просто пытался не моргнуть, как всегда. Зато Олег и Инна получились классно. Серьезные такие, волевые.

Я подошел к снимку, всмотрелся и потрогал. Толстая фотобумага пожелтела и пыталась перекрутиться с такой силой, что булавки по углам ее немного прорвали, а слой пыли в сечении был бы заметен невооруженным глазом — во всяком случае, пятнышко от моего пальца засияло угольной чернотой на фоне, который только казался черным.

Больше в прихожей ничего не было, даже коврика. И звук подсказывал, что вся квартира тоже пустая. Давно.

Пахло пылью и нагретым линолеумом.

Олег, вошедший последним, тихо захлопнул дверь, привалился к ней спиной и сказал с облегчением:

— Ну хоть теперь, наверное, все узнаем.

А Инна решительно сковырнула тапки и вошла в комнату.

Мы тоже поспешно разулись и рванули за ней.

Комната была одна, большая и не такая пустая, хоть и не слишком меблированная: светлый диван, полированный шифоньер, в углу высокий металлический шкаф, очень тяжелый даже на вид, узкая тумбочка с телевизором, и все. Зато телевизор был грандиозный, черный, плоский и огромный, раз в десять больше «Чайки», которая стояла у нас дома.

— Красота какая, — донеслось с кухни.

Инна уже дотуда добралась.

— Опять жрачка? — утомленно спросил я, хотя на самом деле обрадовался. Иметь запас жрачки всегда неплохо, а если она будет такой, как на этом банкете, можно перетерпеть даже дурацкую непонятность, в которую мы угодили.

— Лучше, — сказал Инна.

Она стояла посреди кухни и мечтательно оглядывалась, схватив себя за локти, будто чтобы удержать от немедленной атаки на приборы и их внутренности. Приборов была куча, и большую часть я не узнавал. То есть можно было догадаться, что вот это комбайн, это чайник, а это, скорее всего, духовой шкаф или что-то вроде, но все остальное опять выглядело как декорации из богатого фантастического кино и было основательным и пронзительно черным даже под слоем пыли, сгладившей хищный блеск граней, углов и стеклянных деталей.

— Все названия иностранские, — отметил Олег недовольно.

— А так непонятно было бы, что иностранское, — откликнулась Инна и протянула руку к какой-то штуке, малость похожей на съежившийся и почерневший от злости автомат с газировкой.

И тут пронзительно зазвонил телефон.

Я вздрогнул и замер, остальные, конечно, тоже.

Телефон стоял на полу за телевизионной тумбой. Кнопочный аппарат, тоже явно импортный, плоский и белый, а не красный или слоновой кости, как принято.

Я постоял над ним, посмотрел на экипаж, снова на телефон, надеясь, что он заткнется. И тут сообразил, что мы сейчас можем упустить единственную возможность сориентироваться в месте и времени.

Я присел, осторожно взял трубку, помедлил и поднес к уху.

— Алло, — послышался незнакомый мужской голос. — Это кто, Олег или Линар?

Я застыл.

— Алло-о, — нетерпеливо повторил голос. — Или Инна?

Я сглотнул и через силу выговорил:

— Линар.

— Охренеть, — так же, будто через силу, сказали на том конце провода. — Вы все-таки вернулись.

Дождались

Космонавт меняет профессию

Я положил трубку и старательно, пытаясь не пропустить ни единого значимого слова, сказал экипажу:

— В общем, нас ждали и ждут все это время. Дяденьку звать Денис, он, видимо, сегодня дежурный. Часа через полтора за нами приедет и все расскажет. Пока, говорит, отдыхайте, ешьте-пейте и так далее.

Я плюхнулся на диван и сказал:

— Ура.

— Ура! — подхватил экипаж, рухнул рядом со мной и принялся обниматься.

Я, улыбаясь, закрыл глаза, чтобы не видно было, что они мокрые. Оказывается, я все это время страшно боялся не чужого мира, не оккупации, не американских или китайских допросов, не того, что мы не попали в комету и это из-за нее все убито, перекопано и разрыто до основанья.

Я боялся, что нас никто не ждет. Что мы никому не нужны. Что мы не герои, не космонавты, даже не обыкновенные детишки, мы хуже младенцев — как пингвинчики, заброшенные в джунгли, без мам, без тетушек и без малейшего представления о том, как тут выживать, что жрать и от кого бегать.

Но нас ждали все это время. Нас встречают. И за нас будут нести ответственность — кто-то, кто угодно, взрослые умные люди, которые все про жрать и бегать знают. И через полтора часа я уже буду не капитан, а нормальный человек, обычный пацан Линар Сафаров, который даже за себя не слишком-то отвечает, не то что за экипаж.

Впрочем, за этими балбесами мне придется всю жизнь следить и ухаживать, подумал я радостно и сообщил, потому что эти балбесы, наоравшись, расселись рядом и смотрели на меня ожидающе:

— Значит, программа продолжается, причем недалеко где-то, в Волгограде, наверное — раз ему полтора часа ехать. Ну и там серьезно все, секретно, поэтому просил не болтать. И записи твои, Олеган, пригодятся.

— Это все он тебе сказал? — спросил Олег.

— Нет, конечно. Но я ж не дурак, два и два как-нибудь уж сложу.

— То есть войны не было? — уточнила Инна с надеждой.

— Ну или мы ее не проиграли, а просто, как это... Понесли значительные потери. Ну или…

Я постарался сочинить человеческий вариант решения, который подгонялся бы под дурацкий ответ со сносом космодрома, китайцами и французскими флагами, ничего не придумал и махнул на это дело рукой. Приедут — расскажут, тогда и узнаем.

— Так что ждем, отдыхаем, жрем-пье-о-ом! — воззвал я и сообщил пресыщенно: — Не хочу я жрать.

Подумал и добавил:

— А вот чай — да. Мы ж не пили. Щяй не пил — какая сила, щяй попил — совсем ослаб.

— А есть у тебя щяй-то? — поинтересовалась Инна.

— А вот проверим.

Я вскочил, прошел на кухню, погремел ящиками, похлопал дверцами и сказал:

— Ништяк, паца. Есть заварка.

— Ты уверен? — спросила вышедшая следом Инна, скептически рассматривая пеструю коробку в моих руках. — Что-то я такого чая раньше не видела.

— А все остальное ты раньше видела, — отметил я, поведя подбородком в сторону всего остального.

— Срок годности хоть глянь, — предложила Инна.

— Да ладно, что ему будет, трава и трава. Потом, толку-то — мы ж все равно какой сейчас год не знаем.

— Узнаем, — сказал Олег, маячивший за Инной, и отвалился.

— Щас узнает, — уважительно сказал я. — Ножку у шифоньера оторвет и по годовым кольцам… По мху на северной… По… Ага. Это кофейник, а это чайник. И они электрические. И… Во, работают.

Я пощелкал кнопками, любуясь малюсенькими лампочками, что вспыхивали и гасли, и победно посмотрел на Инну. Она сказала:

— Воды-то налей.

— А, точно.

Я отвернул кран. Хмыкнул и отверну другой. Завернул оба обратно и еще выкрутил до упора. Ни капли.

Инна хмыкнула.

— Вот и попили щяй.

— Не орать, — велел я и полез под раковину.

За дверцей нашлись краны — здоровенные, хорошо заметные и с легким ходом. Повернулись сразу, не то что дома, где специальное красное колесико с неудобными дырками для пальцев, которое надо было накидывать на шпенек, давно прокручивалось по содранным ребрышкам шпенька, так что приходилось поворачивать его плоскогубцами, всякий раз соскальзывавшими и сдиравшими еще немножко металла со шпенька — так, что он из квадратного в сечении становился все более круглым.

Кран страшно запел, затрясся и принялся плеваться темно-коричневыми брызгами и пузырями. Потом потекла жидкость посветлее. Потом нормальная вода.

— Вот и все, а ты боялась, — сообщил я, с трудом удержав в себе концовку двустишия.

Но Инна про «даже платье не помялось» и так, похоже, знала, потому что сказала:

— Догадался все-таки, молодец. Кстати о платье. Мы так и будем спортсменов изображать, как в «Джентльменах удачи»?

— Я не смотрел, — напомнил я и возмутился: — Нормальные костюмы, чего наехала? Не «Адидас», конечно…

Но Инна уже удалилась, бурно зашуршала чем-то, а потом вдруг запела, тихонечко, но мелодично и довольно приятно: «И платье шилось белое, когда цвели сады».

Я хмыкнул, включил чайник, убедившись, что он греется, а не просто светит огоньком, и выскочил в зал.

Олег ползал вокруг телевизора, а Инна копалась в шифоньере, счастливо напевая.

— Слышь, ты уверена, что там твое? — спросил я с напором.

— Совершенно, — пропела Инна, поворачиваясь ко мне, тряхнула каким-то платьем или даже несколькими, не то чтобы белыми, кстати, и сообщила уже нормальным голосом: — Мое, твое и наше. Размер они знают, но можешь померить.

Она вдруг метнула мне сверток с полки, я еле успел подхватить, но сверток развернулся в полете, обхватив меня штанинами. Я хотел рявкнуть на разрезвившуюся дурочку, но глянул на джинсы, на этикетку и обалдел. На этикетке значилось «Levi\'s» — это самые знаменитые фирменные джинсы, американские, я про такие слышал только, не видел никогда, они две зарплаты стоят. Никто две зарплаты за штаны не отдаст, тем более за штаны для пацана, который через полгода из них вырастет.

Но вот отдали же.

— Там полно еще, выбирай, — сказала Инна с удовольствием. — Твоя полка вот, с буквой «Л», видишь?

Я подошел и убедился, что каждая из полок маркирована инициалом одного из членов экипажа и забита поблескивающими в полумраке свертками. Я выдернул один с полки «Л» и не сразу понял, что это за темная блестящая клякса, мягко шуршащая в руках. Это был прозрачный полиэтиленовый пакет, который набили футболками, а потом выкачали из него воздух и запечатали. Так же запаковали трусы, куртки, рубашки, а брюки с джинсами Инна уже разорила. В самой глубине стояла пара обувных коробок, одна — с адидасовской короной. Офигеть. Да и вообще вся одежда выглядела фирмовой и дорогущей. Понятно, почему Инка заголосила. Девчонки шмоточницы же.

— Я в душ быстренько, — сказала она. — Не подглядывать.

Инна зашагала в сторону санузла, в который я даже не успел еще сунуться. От ее слов мне остро захотелось подглядывать. Надо же когда-то начинать, ну. Чтобы сдержаться, я посоветовал Олегу:

— Голову под тумбочку еще можно засунуть, вдруг там год написан.

— Блин, — сказал Олег, не обращая внимания на мои подначки. — Где же у него кнопка?

Я снисходительно хмыкнул и подошел к телевизору. Чтобы через минуту сконфуженно отступить. Кнопки не было.

Мы дергали, стукали, терли, выдергивали вилку из розетки и вставляли обратно — без толку.

— Может, тут один канал, — предположил я. — Сам включается, рассказывает новости и про то, что Америка самая великая…

— Почему Америка-то?

— Ну Россия, разница-то.

— Красиво сказал, — отметил Олег, глядя на наши понурые силуэты на огромном черном экране.

По нормальном телику хоть кулаком дать разок можно, а этот тоненький — и расколешь, и кулак расшибешь.

— Зар-раза, — сказал я, убрел прочь и снова с размаху сел на диван.

Посреди экрана появилось серое пятно, разрослось, исчезло и уступило место очень четким и ярким кадрам, на которых по лесу крались мужики в пятнистой одежде с незнакомыми автоматами.

— Диван кнопкой работает? — обалдело спросил Олег.

Я попрыгал на месте, ойкнул, пошарил под собой и извлек черный плоский прибор, с одной стороны утыканный кнопками. Подумал и нажал одну — Олег тревожно втянул воздух, а телевизор мигнул и показал тетку, которая громко и очень неестественно призывала купить два прекрасных оберега по цене одного. Цена была в рублях, но какая-то дикая, триста сорок девять рублей — мопед «Верховина-Спорт» дешевле стоит.

— А, — сказал я. — Удаленное управление. Радиоволна или лазер. Читал про такое.

Я еще пощелкал кнопками, направляя прибор в разные стороны. Телевизор послушно переключал передачи. Их была куча.

В одной по очереди, кривляясь, несли какую-то чушь две девушки со странными лицами: губы и ресницы у них как будто были увеличены раза в три, толстые титьки распирали кофточки, а костлявые колени они все время меняли местами, задирая к лицу. Меня, в принципе, короткие юбки радовали, но тут они походили скорее на пояски поверх мельтешащих ног бледных паучих.

По другой программе ругал Америку и почему-то Украину стоявший посреди огромной светлой студии неприятный дядька. Зло ругал, все больше распаляясь и брызжа слюной, как пьяный, и даже матернулся — в это время телевизор пискнул, наверное, специально, но слово и так угадывалось. Сидевшие на полукруглых скамейках слушатели восторженно хлопали, будто сами так ругаться не умели. А когда один странно одетый дядька с первого ряда попытался возразить матерщиннику, тот подскочил к нему и дал по шее. Прибежали два надзирателя в черном и вытолкали из красивой студии не драчуна, а как раз странно одетого дядьку.

Мы с Олегом обалдело посмотрели друг на друга.

— Похоже, Америка нас все-таки не захватила, — заметил Олег.

— Или захватила и сделала свободу слова, — сказал я, мрачно ухмыляясь.

— А чем им Украина-то?.. — спросил Олег, нахмурившись.

Я снова щелкнул кнопкой. На экране возник поп в яркой праздничной рясе, который очень торжественно и скучно принялся рассказывать про грехи.

— Ого, — сказал Олег, отобрал у меня прибор с кнопками и принялся щелкать дальше.

Дальше было невозможно яркое футбольное поле с невозможно четкими и быстрыми футболистами, мультик про буйного какого-то дятла и жуткий мордобой: два почти голых мужика, залитых кровью, душили друг друга на перепачканном полу. Олег быстренько перепрыгнул на нудный капиталистический рассказ о биржах и акциях. Я проглотил шутку про товарища майора, который сейчас пригрозит: «Я тебе попереключаю», — вздохнул и сказал подошедшей Инне, розовой, сияющей и пахнущей яблоками, в просторном ярком платье и с очень мохнатым полотенцем на голове:

— С легким паром. Нормально там?

— Суперово.

Она выжидающе посмотрела на нас, потом на платье, потом снова на нас. Мы с Олегом переглянулись.

— Тут, блин, тоже, — мрачно сказал я и пошел мыться.

В ванной, к счастью, все было более-менее обычным: ну, кран не болтался, вода не капала и полоски между плитками кафеля были не мрачно-серыми, а светлыми. Но никаких ионизаторов, полоскателей живой водой и лазерных сушителей, которых я немного ждал и немного побаивался, не оказалось.

Шампунь был импортным, но довольно обыкновенным, хоть и пах яблоками. Полотенце из стопки на пластмассовой этажерочке тоже было, судя по этикетке, импортным, очень пушистым и мягким.

Трусы, взятые из шифоньера, оказались не привычными семейными, но я, побурчав, смирился. Футболка и носки пришлись впору, джинсы тоже. Они выглядели сильно поношенными и вытертыми, хотя явно были ненадеванными. Не знаю, может, джинсам так положено.

Я немножко повертелся, разглядывая себя в первых в жизни джинсах, и решил, что нефиг стесняться. Не я ж их купил. Мне государство их выбрало и купило. Значит, так надо. На этой мысли я успокоился и решительно вышел из ванной.

— Знаешь, кого они космонавтами называют? — спросил Олег, не оборачиваясь.

Они с Инной не отрывались от экрана.

И формулировка вопроса, и то, что сотворили с космодромом, подсказывали, что ответ «космонавтов» явно не годится. Водолазов, что ли, подумал я, но сказал:

— Шахтеров.

— Не-а. Полицаев. Это вместо милиции сейчас. Но не всех, а вот этих в черном, видишь? Которые всех дубинками бьют.

— Да их самих бьют вроде, — сказал я.

На экране два огромных парня в круглых шлемах, полностью закрывающих голову и лицо, бережно вели под руки третьего, в такой же форме, но без шлема. Он прижимал ладонь ко лбу. Из-под ладони сочилась кровь.

Съемка была дерганой, как будто оператор бежал задом наперед, дрожа изо всех сил, но удивительно четкой.

— Прогрессивная общественность смело отстаивает свои права под натиском полицейского режима империалистов, — констатировал я. — Штаты?

— Это у нас, Линар. Это в России теперь так. Полиция вместо космонавтов — и вот это.

Я хотел сказать что-нибудь веселое, но не успел. Началась другая съемка. Теперь такая же пара огромных полицейских затаскивала в большую черную машину, а потом выводила из машины небольшую девушку, почти девочку, в джинсах, как у меня, и мешковатой кофте с капюшоном. Ее они вели совсем не бережно, сильно вывернув руки, так, что она почти задевала носом асфальт, а капюшон перекрыл ей всю голову. И шли они очень быстро. Девушка успевала перебирать ногами, а когда споткнулась и чуть не свалилась, один из полицейских пнул ее коленом в бок — так, что ее мотнуло.

— Это что за фашизм? — спросила Инна враждебно.

— Так это она его, я так понял, — объяснил Олег.

На экране правда появилась съемка какой-то демонстрации — такие показывали в сюжетах «Международной панорамы» из Вашингтона или Сеула. Какая-то толпа что-то кричала хором, выкидывая в такт кулаки, будто чилийские патриоты. На них бросился строй фигур инопланетного вида, с размаха лупя кого попало блестящими черными палками, видимо, резиновыми. А это что такое вообще, хотел спросить я обалдело, но кадры снова сменились на менее четкую замедленную съемку. Девушка в центре экрана, наверное, та самая, которую сейчас неласково таскали носом по асфальту, без замаха швырнула что-то тускло блеснувшее — этот нечеткий предмет кто-то будто бы обвел красным фломастером прямо по пленке, — и тут же кружок скрыла набежавшая черная спина. Потом этот кусочек показали еще раз, на нормальной скорости: девушка выбросила руку, что-то блеснуло, изображение перекрыла черная спина. И два полицейских повели окровавленного товарища — опять кадры, которые прокрутили полторы минуты назад.

— Во дают, — сказал я удивленно.

— Что такое? — спросила Инна.

— Это не она ему башку разбила. У нее что-то легкое очень, граммов на пять-десять, пластиковая игрушка или там, не знаю, стаканчик, бутылка. Смотри на траекторию, эта штука плотность воздуха одолеть не может, она до этого чувака не долетела даже. А голову разбить не смогла бы, даже если бы такой фигней час со всей дури в одно место стучали.

— А зачем тогда это показывают? — спросила Инна. — Ну, если любой может понять, что это неправда? Да хоть бы и правда — зачем ее так тащить? И зачем. Это. Показывать?

— Политика запугивания населения, как в Штатах или ЮАР, — сказал Олег. — Значит, здесь так теперь.

Я сказал:

— Блин, ну мы, что, жизнь по телику будем изучать?

— По телику хотя бы по башке не дадут, — пояснил Олег, странно улыбаясь.

— Не ссы, Маняша, Москва наша, — сказал я. — Ой, Инн, прости. В смысле...

Телефон зазвонил. Я опять вздрогнул, присел и схватил трубку.

Уже знакомый голос сказал:

— Я перед дверью. Откройте, пожалуйста.

Мы вывалились в прихожую, переглянулись, улыбаясь, торопливо, мешая друг другу, оттянули защелку и обомлели.

Дверь открылась, и вошел Обухов.

Паспортный стол

Очередь тянулась за угол и скрывалась за углом высокого капитального забора монастыря. Бабушек в очереди было меньшинство — в основном тетушки в платках и дядьки вполне итээровского вида. У каждого в руке была пара-тройка пустых пластмассовых баклажек литров на пять.

— Это две тысячи двадцать первый год? — уточнила Инна, отвернувшись от окна.

— Ну да, — сказал Денис. — Видишь же, я в маске.

Он оттянул и отпустил, щелкнув резинкой, спущенную под подбородок голубую повязку медицинского вида.

— Но это не из-за кометы, а против вируса, опасного, но не очень смертельного? — уточнил и я. — А святая вода против него помогает?

— Есть и такое мнение. Но лучше спирт, причем строго не внутрь. А снаружи маску. На улице и в магазинах тоже надевайте, а то штрафанут.

— Не отменили все-таки деньги.

— Я бы сказал, наоборот. А что, должны были?

— То есть мне пятьдесят, — не совсем в тон мне продолжила Инна.

Я тревожно посмотрел на нее, а Денис весело подтвердил.

— Пенсия-то будет? — спросила Инна, пытаясь улыбнуться подрагивающими губами.

— А перенесли пенсию, обломись, старушка, — сказал улыбаясь Денис.

Он ничего не понимал.

Инна зажмурилась, сквозь ресницы выдавились капельки.

— Не одна ли малина, будет, не будет, — сказал я решительно. — Другое фигово...

— Что нам Героев не дадут? — спросил Олег самым глумливым голосом.

— С фига ли это?

— У них тут, вишь, капитализм, президент, как в Америке, полиция. Советского Союза нет. Значит, и героев нет.

— С фига ли это? — повторил я уже громче, спохватился и пробурчал: — Врешь ты все, и спишь ты в тумбочке.

Денис засмеялся и сказал:

— Вот теперь точно слышу, что вы из прошлого тысячелетия. У меня батя так говорил.

— Смотри и учись сынок, — пробормотал я.

Денис, собака такая, услышал.

— Хорошо, папаша. Я думал, вы крупнее.

— Мы думали, нас ждут, — вдруг сказал Олег.

Денис смотрел на него так долго, что я чуть не рявкнул: «На чай свой смотри!» Не рявкнул только потому, что рявкать Обухову в лицо — ну, в профиль — не умел и не захотел бы учиться. А у Дениса было лицо деда, один в один, только моложе лет на пятнадцать.

Голос вот был другим, повыше, фигура тоже — и повыше, и поуже. Это позволяло расслабиться — и заставляло тосковать.

Денис сказал наконец:

— Так ждали. Знаешь, как ждали.

— Мы поняли, — сказала вдруг Инна.

Обухов ждал нас до последнего, а когда понял, что не дождется, рассказал все внуку — с сыном у него отношения как-то не ладились — и взял обещание, что тот все запомнит и сделает, как только узнает о нашем прибытии — то есть получит сигнал о том, что кто-то вошел в квартиру, которую Обухов купил и оформил на имя Олега сто лет назад, а потом на всякий случай прописал здесь внука Дениса. А Денис жил то в Москве, то в Германии…

«Служил?» — уточнил Олег понимающе.

Денис поморгал, глядя на него, неуверенно кивнул и продолжил: и под Волгоградом, откуда и примчался, получив сигнал. Схватил каршеринг — и через час здесь.

Я уже понимал, что любое иностранное слово тут означает не флип или флаер из фантастики, а очередной товар из яркого фээрговского журнала. Поэтому даже не стал спрашивать, что такое каршеринг. Слушал дальше.

Обухов много чего купил, открыл, накопил и оформил для нас: одежду, запас непортящейся еды, банковские счета, почему-то в долларах, со специальными банковскими карточками и главное — комплекты документов. Огромные комплекты, как в кино про шпионов. Из стоящего в углу комнаты сейфа Денис вытащил три пачки паспортов, похожих на советские, как у Фаи и бабушки, для каждого из нас. Весь кухонный стол завалили. Паспорта отличались только датой выдачи: двухтысячный год, две тысячи третий, две тысячи пятый и так далее, с шагом в два-три года. А фотографии и ФИО там были одинаковыми, нашими, прописка у нас с Инной по незнакомым адресам, почему-то в Волгограде.

— Потому что там возможность была, — объяснил Денис. — Дед сперва советские вам делал, попроще было, по официальной линии, а потом сжег, когда новые документы ввели, ну и закрыли все, а его на пенсию выперли. Он поэтому, как нашел канал, сразу оптом кучу всего оформил. Чтобы не получилось, что паспорт десять лет назад выписан, а тебе на вид все еще четырнадцать.

— Паспорта с шестнадцати же выдают, — напомнила Инна.

— Теперь с четырнадцати.

— Прикол, — сказал Олег, совсем не улыбаясь. — У Алисы из «Сто лет тому вперед» тоже, значит, паспорт был. И банковский счет. В дойчмарках.

— И СНИЛС с медстраховкой, а у тебя еще и права, — подтвердил Денис, подталкивая к нам куда более тощие стопки пластмассовых прямоугольников, похожих на уменьшенные игральные карты. — Сейчас, кстати, не дойчмарки, а евро, единая валюта Евросоюза.

— Союз остался, просто переехал отсюда в Европу, — грустно подытожила Инна.

— Я, когда Булычева читал, всю дорогу в будущее хотел, — сказал Олег.

— А это что? — спросил Денис.

— Это фигня какая-то.

— Ну так вы ее, если я правильно понял, и создали, — сказал Денис весело.

— Я — нет, — отрезал Олег. — Спас разве что.

Ладно хоть не добавил: «И зря». Некрасиво получилось бы. Ладно хоть не я это говорил. Я бы обязательно добавил. Вечно сначала говорю, потом думаю. Хотя тут неделю думай, ничего умнее не придумаешь. Что сказать-то? «Спас раз, и другой раз спасу?» Так я не умею и не знаю как.

С другой стороны, какая разница, умею ли и знаю ли. С кометой тоже не знал и не умел — а вот поди ж ты.

Но толку-то.

Я всмотрелся в свою мрачную физию на фотке, пытаясь вспомнить, а такую-то официальную съемку когда успел пережить, и спохватился:

— А паспорта за деньги выдают, что ли?

— Нет, — отрезал Денис.

— И уж не комплектами раз в два года, — подсказала Инна.

— А как же… — начал я и сообразил: — За взятку, что ли?

Денис посмотрел на вынутый из кармана прибор и пробормотал:

— Где доставка-то уже… А, две минуты. Ща жрать будем, молодежь. Пиццу любите?

Я намек понял, но не смирился:

— Не знаем такой. А… Владислав Георгиевич богатым был, что ли? Это же сколько денег надо было…

Денис невесело засмеялся.

— Богатым он точно не был. Возможность была, конечно, но я это потом уже узнал. Это на ваши деньги в основном. Он же и для вас, и для вашей родни пенсии выбил, и там даже после развала что-то капало. Вот на эти.

Он грустно ухмыльнулся, явно колеблясь, но все-таки добавил:

— Еще и свою пенсию зажимал постоянно. Мать у него разок попросила на что-то — не дал. Она сперва обиделась, потом задумалась, куда тратит. Видно же, что не на себя, сам-то на хлебе и воде, одежду вообще не покупал. Придумала, короче, что у него любовница молодая или там ребенок на стороне. Для него типа старается. Отцу мозг ела, тот отмахивался, говорит, дедушка старый, чокнутый, не парься. А он, оказывается, для вас все копил и конвертировал, чтобы не пропало, каждый месяц, хоть по пять-десять баксов. О, принесли.

Он поспешно пошел к двери, странно помаргивая, словно в глазу застряла соринка.

Я хотел спросить, что такое баксов и что значит конвертировать, но передумал. Опять капитализм какой-нибудь тоскливый. Да и Денис тут же вернулся с кипой плоских картонных коробок и сказал:

— С пепперони, морепродуктами, тебе, Линар, с курицей, наверное. Ну и три сыра на всякий случай.

Я не понял, почему мне с курицей. Я вообще проголодаться не успел. Экипаж, наверное, тоже.

Но попробовать, конечно, захотелось, хотя казалось — лепешка и лепешка, только начинка снаружи, а не внутри. В общем, мы сожрали почти все. И два чайника выхлестали. И опять ужрались до полусмерти. Как-то злобно, отчаянно и весело.

А чтобы злостью не подавиться, разговаривали — так было легче.

Денис многого, к сожалению, не знал, а многого просто не понимал — например, зачем дед вошел в градостроительный совет Южинска и из своих денег платил художнику за эскиз панно, а потом пробивал через горисполком создание этого панно на новостройке. Пробил в первоначальном виде, хотя со всех сторон ругались и требовали поменять корабль, исправить лозунг или убрать непонятные надписи.

Денис совсем ничего не знал про космонавтику, не слишком интересовался историей, а к политике относился иронически. Ему было двадцать девять, он не был женат — зачем-то сказал «все сложно» и улыбнулся, — выучился на экономиста, но работал на дому какой-то смесью программиста и редактора, составляющего рекламные объявления — я это так понял, по крайней мере.

Почему мы вернулись вот так, в подвал, в этот день и в этом году, минуя снижение и все прочее, Денис сказать не мог. Просто отметил, что дед не исключал любого варианта возвращения, даже того, что мы просто окажемся посреди космодрома или на какой-то неизвестной Денису «Дальней даче».

Про проект «Пионер» и про нас Денис знал в самых общих чертах. Дед рассказывал, конечно, и не раз, но он совсем плохой был уже, а я не то чтобы особо слушал и тем более верил, признался Денис, смущенно дожевывая хрустящую корочку. Но дед, оказывается, не только говорил правду, но и верил, что вы вернетесь — и, видите, сделал так, чтобы было куда.

Это было приятно. И совершенно безнадежно.

Никто нас не ждал, не ценил и не собирался искать.

Не было никакой оккупации, нападения Америки и бомбежки космодрома. И выплеска из Галлеевой комы не было. То ли мы с кометой справились, то ли она и не собиралась выбрасывать вечное ядовитое облако в нашу орбиту — в любом случае Земля обошлась без космического влияния, сломав и опустошив все, что для нас было важным, и надев маски на тех, кого мы вроде бы уже спасли.

Они — или мы, или наши родители, братья и племянники, короче говоря, наши — сами все разгромили. И программу, и память. И страну. И мир.

— И мороженое по десять копеек, — подсказал Денис, подливая нам чай.

— По десять фиговое, молочное, пломбир вкуснее, — возразил я.

— Теперь давай про Сталина, — предложил Денис.

Мы переглянулись.

— А при чем тут Сталин?

— Ну как же. Мороженое, натуральные продукты, бесплатные путевки, квартиры и великий Сталин. Ни один срач про совок без этого не обходится.

Слова «срач» и «совок» мне не слишком понравились, хотя я, может, и неправильно их понял. Но переспрашивать не стал — сильнее удивился другому.

— Великий Сталин. Дурдом на выезде. Кто его помнил, кроме анекдотов про грузинского гаишника. Они бы еще этих, Ворошилова или Фрунзе вспомнили. Или там, я не знаю, Петра Первого.

— Петра и Ивана Грозного давно вспомнили и елозят, не вынимая, — еще непонятнее успокоил меня Денис, покосился на Инну и почему-то смутился.

А Инна спросила:

— А Владислав Георгиевич давно умер?