– Нет никаких доказательств, что кто-то организовывал их специально, – добавил Каррьер.

Елена кричит, а Клитемнестра уже бежит на середину площадки. Киниска оборачивается и открывает рот от удивления, но уже поздно. Клитемнестра хватает ее за волосы и со всех сил отшвыривает в сторону, в грязь. Киниска поднимает голову, но Клитемнестра упирается коленом ей в поясницу, потому что там этой девице и место – в грязи. Она берет ее голову в замóк и тянет, ни на секунду не забывая о том, что совсем рядом с ними на окровавленном песке лежит чуть живая Елена. Клитемнестра думает, что этим всё и кончится, но Киниска хватает ее за ногу и круто выворачивает лодыжку. Клитемнестра отвлекается, и Киниска использует эту секунду, чтобы вздохнуть. Глаза у нее налиты кровью.

И это всё?

– Это не твой бой, – хрипло говорит Киниска.

– Мы смотрели записи матчей, – объяснил Шёлль, – разговаривали с участниками, провели анализ всех матчей, но не обнаружили ничего странного. Похоже, это была чистая случайность.

– Вот видите, – сказал мой отец.

И тут взял слово Хабермас.

Ошибаешься. Нога болит, но ей всё равно. Киниска бросается на Клитемнестру, та уворачивается и отправляет соперницу на землю. Встает Киниске на спину, чтобы та больше не поднялась. Почувствовав, что тело соперницы наконец обмякло, Клитемнестра, ковыляя, отходит. Елена едва дышит, и Клитемнестра поднимает ее с песка. Сестра обхватывает Клитемнестру руками, и та уводит ее с площадки. Злой взгляд отца преследует их, точно пес.

– Вы попали в финал не только благодаря автоголам и удаче, но и потому, что были настоящая команда. Я пока не сообщать о вашей краже, но взамен хотеть попросить вас о чём-то.

Мы все посмотрели на него.



– Чего вы хотите? – спросила Мэрилин, которая была капитаном команды.

Что Хабермасу могло понадобиться от нас? Мы с Камуньясом обменялись быстрыми взглядами. Что он собирается у нас попросить?

Лодыжка у Клитемнестры опухает. Кожа становится пурпурной, нога немеет. Ею занимается служанка, маленькие руки двигаются шустро, но бережно, взгляд устремлен в пол. Таких, как она, зовут илотами, – это бывшие земледельцы, которые стали рабами после того, как спартанцы захватили их земли. Во дворце они повсюду: в свете факелов их лица пусты и печальны, спины сгорблены.

– Я хотеть просить, чтобы вы играть финал как команда, – сказал Хабермас. – Я хочу хорошую игру, мне не нужна быстрая победа.

Хабермас словно в другого человека превратился. В кого-то, кто по-настоящему интересовался футболом. А не только кричал и командовал.

Клитемнестра откидывает голову к стене, внутри нее змеится ярость. Временами ее гнев настолько осязаем, что она жалеет, что не может вырезать его ножом. Она злится на Киниску за то, что та посмела тронуть ее сестру; на отца за то, что допустил, чтобы Елену избили; на мать, которая не вмешивается, даже когда безразличие царя выходит боком ее дочери.

– Хорошее предложение, – сказал мой отец. – Что скажете?

Поскольку все молчали, я сделал шаг вперёд и сказал:

– Готово, – говорит служанка, окидывая взглядом лодыжку Клитемнестры. – Теперь вам надо отдохнуть.

– Мы согласны.

Клитемнестра тут же вскакивает. Ей нужно проведать Елену.

Мои товарищи закивали.

– Согласны, – сказали Мэрилин и Камуньяс и все остальные.

– Вам нельзя ходить, – хмурясь, говорит служанка.

– Извините за то, что мы украли ваш блокнот, – сказал я.

Хабермас положил мне руку на плечо:

– Принеси мне бабушкину трость, – приказывает Клитемнестра. Служанка кивает и спешит в сторону покоев царя, где Тиндарей хранит все семейные вещи. Когда она возвращается, в руках у нее красивая деревянная трость.

– До встречи на игре завтра.

Клитемнестра никогда не видела своего деда Эбала, знает лишь, что тот был зятем героя Персея. Ее бабка Горгофона, напротив, прочно запечатлелась в ее памяти. Высокая, сильная женщина, она дважды выходила замуж, что было неслыханно в ее землях. Когда первый муж Горгофоны, царь Мессении, имени которого Клитемнестра не запомнила, умер, она вышла за Эбала, невзирая на то, что была старше его. Горгофона пережила его, и Клитемнестра помнит, как бабушка на смертном одре, завернутая в овечьи шкуры, сказала ей и Елене, что их семья – это династия цариц.

42

Вечером я отправился с родителями в ресторан отеля.

– Вас, девочки, будут помнить дольше, чем ваших братьев, – произнесла Горгофона низким голосом, лицо ее покрывала сетка морщин, плотная, как паутина, – так было и у меня с моими дорогими братьями. Алкей, Местор, Гелей… добрые мужи, отважные мужи, но кто-нибудь помнит их? Никто не помнит.

Ужин прошёл молча. На следующий день нам предстояло играть финал. Но, тем не менее, настроение у всех троих было так себе. В конце концов, родители приняли решение, что я сыграю в финале, но независимо от результата матча, сразу после него я сяду в машину и вернусь с ними в Севилью-ла-Чику. И никаких торжеств.

– Ты в этом уверена? – спросила Елена. Ей было всего двенадцать, но уже тогда у нее было по-женски серьезное лицо.

Никакой свадьбы. Никакого больше бассейна и пляжа. И в качестве бонуса: остаток лета мне придётся провести над учебниками.

– Передашь мне хлеб? – попросила мама.

Горгофона устремила на внучек взгляд, затуманенный, но пристальный.

Отец передал ей хлебницу, не сказав ни слова. Возможно, у него были причины, чтобы сердиться. Но я вообще не об этом хочу сказать. Несмотря на всё, что произошло, несмотря на все объяснения, оставалось кое-что, что не укладывалось у меня в голове... Почему Люсьен сказал, что мы выиграем финал? Чтобы отомстить «Кроносу»? Чтобы поиздеваться над нами? Нет ответа. Сейчас мне нужно было сосредоточиться на игре и забыть обо всём остальном. Но я всё равно никак не мог перестать об этом думать.

Мы ужинали в тишине, я думал о своём, и тут заметил, что кто-то машет мне рукой из-за фикуса. Было плохо видно, и я не сразу понял, кто это.

– Вы неукротимые, преданные, но в вас есть и осмотрительность. Я долго жила среди царей и героев, и все они так или иначе превращались в гордецов. А стоит мужчине возгордиться, как он сразу теряет бдительность, и рано или поздно предатели его одолевают. – Она говорила неразборчиво, но слова ее были мудры и понятны. Клитемнестра чувствовала, что должна их выслушать. – Целеустремленность, храбрость, подозрительность. Скоро вы станете царицами, и если хотите пережить мужей, которые вздумают от вас избавиться, вы должны быть упорными, храбрыми и подозрительными.

Но потом присмотрелся.

Это была...

Нихал.

Горгофона умерла через три часа, а Клитемнестра всё продолжала повторять про себя ее слова, упиваясь ими, как каплями меда, оставшимися на губах.

Она стояла за кустом и делала мне знаки, чтобы я подошёл поближе.

Я посмотрел на родителей.

Теперь ее лодыжка пульсирует. Опираясь на бабушкину трость, Клитемнестра идет по залам и коридорам. Горящие факелы отбрасывают на стены тени, похожие на черные фигуры с амфор. Стиснув зубы от боли в ноге, она доходит до гинецея. Окна там небольшие, а стены расписаны яркими узорами. Клитемнестра подходит к купальням, где должна отдыхать Елена, и останавливается у дверей. Изнутри доносятся голоса, громкие и отчетливые.

Мне нельзя было идти с Нихал. Я был наказан... Но она продолжала делать мне знаки.

Тогда я поспешно откусил два ломтика от стейка, который лежал у меня на тарелке, проглотил их, не жуя, и сказал:

– Я не стану ничего тебе рассказывать, – говорит Елена. – Это нечестно.

– Я закончил. Можно я пойду в свою комнату?

Мама кивнула.

– Нечестно, что она вызвала тебя. Ты знаешь, что теперь будет. Если одна может тебя вызвать, вызовут и другие. – Это Полидевк. Голос ее брата резок, как лезвие топора. Елена молчит. Слышится плеск воды и нервные шаги Полидевка, туда-сюда, туда-сюда.

– Иди, если хочешь.

– Елена, расскажи мне. Или я спрошу Клитемнестру.

– Надеюсь, ты хорошо усвоил урок, – сказал отец.

– Да, конечно, – вздохнул я.

Я встал из-за стола и медленно поплёлся, волоча ноги, чтобы никто не сомневался, что мне очень грустно и я глубоко раскаиваюсь...

– Нет нужды, – говорит Клитемнестра, входя в купальню.

Но стоило мне повернуть за угол, откуда родители уже не могли меня видеть, я пулей рванул к тому месту, где была Нихал.

– Привет! – сказал я, глядя ей в глаза.

Елена лежит в расписной глиняной ванне: к ранам на руках приложены целебные травы, разбитое лицо покрыто синяками. Губы распухли, один глаз заплыл так, что голубая радужка похожа на проблеск ясного неба среди грозовых туч. Полидевк оборачивается. Он такой же худой, как Клитемнестра, но выше ростом, и кожа у него медового цвета. Ему двадцать, скоро он закончит тренироваться и отправится воевать.

– У меня для тебя есть сюрприз, – сказала она. – Пойдём.

– Елену вызвала Киниска, – говорит Клитемнестра. Полидевк меняется в лице и порывается уйти. Она хватает его за руку. – Но ты не будешь ничего делать. Я уже разобралась с этим.

Полидевк смотрит на ее ногу. В глазах его мелькает хорошо знакомый огонек: ее брат, точно искра, готов вспыхнуть в любую секунду.

– Не нужно было, – говорит он, стряхивая ее руку. – Теперь отец будет злиться.

Нихал зашагала по коридору, а я за ней. Куда она меня вела? Может быть, она хотела поговорить о том поцелуе. В таком случае, я даже не знаю, что ей сказать. Но дело было совсем не в этом.

– На меня, не на тебя, – говорит Клитемнестра. Она знает, как сильно брат не любит разочаровывать Тиндарея.

– Она защищала меня, – говорит Елена. – Киниска меня чуть не убила.

Мы всё шли и шли по коридору, пока, наконец, не дошли до комнаты, в которой стояло много компьютеров. Видимо, это был бизнес-центр отеля. Нихал встала перед одним из компьютеров и нажала на клавишу.

Полидевк стискивает кулаки. Елена его любимица, всегда ею была.

– Иди сюда, – сказала она.

– У Клитемнестры не было выбора. – Она говорит медленно, превозмогая боль. Полидевк кивает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого разворачивается и уходит, легко ступая по каменному полу. Елена закрывает глаза и откидывает голову на край ванны.

Я подошёл.

– Теперь я опозорена, – говорит она. Клитемнестра не может понять, плачет она или нет. В комнате царит полумрак, а в воздухе витает запах крови.

Сначала всё казалось размытым. Но спустя какое-то время я видел его уже абсолютно чётко. Он смотрел на нас с экрана компьютера и улыбался. Люсьен.

– Зато ты жива, – говорит Клитемнестра. Ни Тиндарей, ни любой другой спартанец не согласятся с тем, что жизнь с позором лучше славной смерти, но Клитемнестре всё равно. Она бы предпочла остаться в живых. Снискать славу можно и позже.

43



– Люсьен! – воскликнул я. – Где ты сейчас?

Она находит отца в мегароне, он разговаривает с Кастором и Ледой. Просторный зал красиво залит светом. Клитемнестра ковыляет к трону вдоль расписанной фресками стены. Рядом с ней бегут, охотятся и сражаются нарисованные фигуры, яркие, как утреннее солнце: перепуганный кабан, бешеные псы, герои с копьями и длинными развевающимися волосами, напоминающими океанские волны. Стаи гусей и лебедей летят над блестящими равнинами, а внизу скачут лошади.

– В Париже, – ответил он из компьютера, спокойно так ответил, со своим типичным французским акцентом.

Тиндарей сидит на своем троне у очага и держит в руках чашу, полную вина. Леда занимает место рядом с ним на стуле поменьше, укрытом шкурами ягнят. Кастор стоит, облокотившись на колонну в своей привычной расслабленной манере. Заметив Клитемнестру, он улыбается.

– Это скайп, – сказала турчанка, словно я дикарём каким-то был.

– Ясно, что скайп, – сказал я, хотя, честно говоря, никогда им не пользовался, только видел несколько раз, как брат болтал с друзьями и девушкой по компьютеру в своей комнате.

– Вечно ты находишь беды на свою голову, сестра, – говорит он. Его лицо уже заострилось, приобрело мужественные черты, как у Полидевка.

Факт в том, что там был Люсьен.

– Киниска скоро поправится, – говорит Тиндарей.

Это единственное, что имело сейчас значение. Все журналисты мира добивались интервью с ним, а он в это время находился прямо перед моим носом.

– Я отвечу на один твой вопрос, – сказал Люсьен.

– Только на один? – спросил я.

– Да, – ответил Люсьен очень серьёзно.

– Я рада, – отвечает Клитемнестра. Она представляет задорное выражение на лице брата, стоящего за ней: ничто не радует его сильнее, чем наблюдать за тем, как кому-то устраивают выволочку.

– Люсьен сейчас очень занят, – сказала Нихал и улыбнулась мне.

– Я спешу, Пакете. Подумай хорошенько и задай мне вопрос, – сказал француз. – Я отвечу честно, обещаю.

– Нам повезло, что она девочка, – продолжает Тиндарей. Клитемнестре это хорошо известно. Царские дети могут жечь дома, насиловать, воровать и убивать сколько пожелают. Но им запрещено причинять вред сыну другого знатного человека.

Один-единственный вопрос! Да что вообще такое с Люсьеном? Почему один? Он что, возомнил себя самым важным ребёнком на Земле? Ну, хорошо: на данный момент он и вправду был самым важным и самым знаменитым ребёнком на планете. Но раз уж он разговаривает со мной, мог бы, по крайней мере, ответить на три или на четыре вопроса.

– Киниска оскорбила твою дочь, – говорит Клитемнестра.

– Ну, давай свой вопрос, – сказала Нихал.

Тиндарей раздраженно хмурится: «Это ты оскорбила Киниску. Ты лишила ее права на честный бой».

– Ты знаешь правила, – подхватывает Леда. – Когда девочки борются, одна побеждает, а другая проигрывает.

– Да, да, сейчас, – ответил я.

Клитемнестра знает это, но не в каждом состязании всё получается так просто. Леда научила их тому, что всегда есть победитель и проигравший и ничто не может этого изменить. Но что, если проигравший – твой близкий человек, и ты вынужден наблюдать его падение? Что, если он не заслужил быть избитым, стертым в пыль? Когда девочкой Клитемнестра задавала эти вопросы, Леда всегда качала головой. «Ты не бог, – отвечала она, – а вмешиваться в такие дела дозволено лишь богам».

Я подумал, что мог бы спросить, в какой футбольный клуб он перешёл. И почему он так резко покинул «Кронос». Это правда, насчёт «Пари Сен-Жермена»? Или это «Манчестер»? Или «Реал Мадрид»? Если это «Реал Мадрид», то значит, теперь мы соседи: Севилья-ла-Чика находится очень близко от Мадрида, достаточно сесть на автобус или на поезд, и через двадцать пять минут вы уже в столице.

– Киниска убила бы Елену. – Клитемнестра повторяет слова сестры, хоть и знает, что это неправда. Но Киниска бы ее покалечила.

Если бы тут были журналисты, они наверняка спросили бы у него что-нибудь из серии:

– Я знаю Киниску, – вмешивается Кастор. – Девчонка безжалостна. Однажды она до смерти забила илота.

– Откуда же ты ее знаешь? – поддевает его Леда, но Кастор и бровью не ведет. Его пристрастия и так всем известны. Вот уже несколько лет как Клитемнестра начала слышать стоны и перешептывания из-за закрытых дверей. В постелях ее братьев уже побывали и служанки, и дочери знатных мужей, и так будет продолжаться, пока Кастор и Полидевк не решат жениться. Бродя по дворцу, Клитемнестра наблюдает, как служанки разливают вино, нарезают мясо, скребут полы, и гадает, кто из них уже был с Кастором. Большинство, пожалуй. Найти тех, кто бывал с Полидевком, легко: те, что похожи на Елену – светловолосые, светлокожие, с глазами цвета весеннего ручья. Таких немного.

«В какую команду ты перешёл?»

– Отец, – говорит Клитемнестра, – я поступила так, как поступают на войне. Если рядом умирает товарищ, ему приходят на помощь и бьются.

Но я не был журналистом...

Тиндарей стискивает чашу.

– Да что ты знаешь о войне? – Его слова повисают в воздухе. – Что ты вообще знаешь?

И тут мне в голову пришёл именно тот единственный вопрос, который я должен был задать: «Почему ты сказал мне, что мы выиграем финал?» «У тебя были какие-то доказательства или ты просто так это сказал?» Вот какой вопрос я должен был ему задать. Вполне возможно, что, услышав ответ, я разом бы узнал, было в этих автоголах что-то подозрительное или нет.



Я посмотрел на Нихал.

– Наконец-то Киниска получила то, чего заслуживала, – радостно говорит Кастор, когда они выходят из мегарона. Он несет сестру на плечах, и та наблюдает, как подпрыгивают на ходу его волосы. Клитемнестра помнит, как они проделывали это детьми: она на спине у Кастора, Елена – у Полидевка. Взвалив на себя сестер, мальчишки бегали наперегонки, падали и хохотали, пока от смеха не начинали болеть щеки.

– Я хотела ее убить, – говорит Клитемнестра.

Посмотрел на Люсьена.

Кастор смеется.

– Что ж, ты всегда была вспыльчивой. И всегда заботилась о других больше, чем о себе.

И у меня в голове пронеслись тысячи мыслей. Сам не зная почему, я подумал об Алёне-не-путать-с-Еленой. И о том, как она хорошо ладила с Люсьеном. О том, как они сюсюкали на пляже. И на футбольном поле. И в отеле. И много где ещё. Времени на раздумья больше не было.

– Это неправда.

– Знаешь, что правда. Не о всех, конечно. Только о семье.

– Так ты будешь задавать вопрос или нет? – сказал Люсьен.

Они доходят до конюшен в нижней части дворца, земля там ровнее и не такая каменистая. Несколько молодых мужей упражняются, другие кормят лошадей.

– Да, – произнёс я очень уверенно.

– Давай прокатимся, – говорит Кастор.

Вдвоем они садятся на крепкого жеребца, названного в честь Ареса, бога войны, и устремляются к равнине в сторону Еврота. Они проезжают мимо смоковниц, мимо иссушенной земли, усыпанной желтыми и красными цветами. Из-под копыт Ареса вздымаются облачка пыли и песка, пока наконец не появляются водяные брызги – они достигают реки. Кастор гонит коня, присвистывая и смеясь; Клитемнестра жмется к нему, лодыжка ноет, солнце согревает лицо. Когда они останавливаются, Кастор помогает ей спешиться, и они усаживаются на берегу. Повсюду растут цветы и трава, но можно найти и трупы – гниющие и зловонные.

Я вдохнул побольше воздуха и спросил:

– Ты ведь понимаешь, что отец прав, – говорит Кастор, ложась на спину. – Киниска имела полное право состязаться с Еленой.

– Алёна – твоя девушка?

– Не имела. Елена не такая, как другие.

Вот такой вопрос я задал Люсьену. Из миллиона вещей, которые можно было бы спросить, я предпочёл узнать, не встречается ли он с Алёной. Думаю, найдутся люди, которые не поймут, почему я так сделал. Что ж, им я могу сказать одно. Если бы они лично знали Алёну-не-путать-с-Еленой и если бы она хотя бы раз посмотрела на них своими нереальными глазами, самыми большими глазами в мире, тогда, возможно, они бы меня поняли.

– Мы все по-своему не такие.

Нихал рассмеялась. Люсьен сделал очень удивлённое лицо. Но в конце концов ответил.

Она смотрит ему в глаза: «Ты знаешь, что я имею в виду».

– Когда я быть в Бенидорме, я спросить Алёна, не хочет ли она стать моей девушкой, – сказал Люсьен.

Кастор ухмыляется.

– Так я и знал, – сказал я.

– Тебе не следует так уж ее защищать. Ты ее недооцениваешь. Если бы Киниска продолжила избиение, в следующий раз Елена сопротивлялась бы лучше.

– А что, если бы она умерла?

– Но Алёна отвечать, что не может, – продолжил Люсьен, – потому что она любить мальчика из её команды.

Кастор вскидывает брови.

– Люди всегда бросали друг другу вызов. Сильные возвышаются, а затем терпят крах, слабые приходят и уходят. Но некоторым удается выстоять. – Он играет с травинкой, а затем вырывает ее из земли. – Ты унаследовала силу матери и отца, а у Елены – своя сила. Она может быть ласковой и хрупкой, но она не так проста. Не удивлюсь, если она переживет нас всех.

Что?! Мальчика из её команды?

Его острый ум согревает Клитемнестру, как раскаленный солнцем камень, на котором она сидит. Вот такой ее жизнь всегда и была: удовольствия и горести, игры и соревнования, и брат, который всегда рядом и всегда готов открыть ей тайны этого мира и посмеяться над ними.

На секунду она задумывается: каково ей будет, когда его не станет?

– Какой мальчик любить? – быстро спросил я, – то есть, какого мальчика любит Алёна?

Люсьен пожал плечами.

3. Царь

– Прости, Пакете, только один вопрос, – сказал он. – До свидания, удачи.

Лишь только в Спарте появится какой-нибудь чужеземец, дворец тут же наполняется шепотками. Новости разлетаются со стремительностью морского бриза, а слуги натирают все поверхности до золотого блеска. На закате дня, когда свет начинает угасать, а воздух наполняется вечерними ароматами, служанки зовут Клитемнестру в купальню. «К ужину прибудет важный муж», – щебечут они.

С этими словами он приблизился к экрану, нажал кнопку и исчез. Экран компьютера погрузился в черноту.

– Воин? – спрашивает Клитемнестра в темноте коридора. Лодыжка с каждым днем болит всё меньше, скоро она снова будет готова бегать и упражняться.

– Ты довольный? – спросила Нихал.

– Царь, – говорят они. – Мы так слышали.

В купальне Елена уже лежит в крашеной глиняной ванне, старые раны на руках всё еще спрятаны под тряпицами с целебными травами. Гладкое, как прежде, лицо сияет, только на левой щеке остался синяк в том месте, где была сломана кость. Рядом приготовлены еще две ванны, до краев наполненные водой. Старая служанка готовит мыло – его делают из оливок, и оно источает терпкий фруктовый аромат.

– Чего? Почему я должен быть доволен?

– Ты уже слышала? – спрашивает Елена.

Клитемнестра снимает тунику и забирается в ванну.

– Потому что все знают, что тебе очень нравится Алёна, – сказала она, – а теперь ты знать, что она не встречаться с Люсьен. Ты довольный.

– Давно у нас не было гостей.

– Целую вечность. – Елена улыбается своим мыслям. Ей нравится, когда во дворце бывают гости.

Как это все знают, что мне нравится Алёна? Это что, новость, которую обсуждают во Франции, в Турции и во всех частях света?

Открывается дверь. В купальню, задыхаясь, врывается Тимандра и прыгает в холодную ванну. Руки и ноги грязные, волосы растрепаны. У нее уже пошла кровь, но фигура всё еще как у ребенка, без намека на женственные изгибы.

– Тимандра, отмойся, – говорит Клитемнестра. – Ты словно в грязи вывалялась.

– Нет, нет... Ну, нет, – сказал я, не зная, что сказать.

Тимандра смеется.

– Вообще-то так и было.

– Молчать, – сказала Нихал.

Елена улыбается и вся светится. Она в хорошем расположении духа.

– Придется немного побыть чистыми, – говорит она, и голос ее звенит от волнения. – К нам едет богатый царь.

А потом подошла ко мне. И обняла. Накануне я обнял её в раздевалке «Кроноса». А теперь она целует меня в бизнес-центре отеля. Я почувствовал, что краснею. Что со мной происходит? Кто мне нравится? Алёна? Или Нихал? Я ничего не понимал.

Служанка принимается расчесывать ее волосы. Руки, покрытые коричневыми старческими пятнами, распутывают локоны Елены, словно сотканные из золота. Тимандра ощупывает собственные темные волосы в поисках колтунов.

– Мне можно и грязной остаться, – говорит она, окидывая Елену взглядом. – Царь-то наверняка приедет ради тебя.

– Увидимся завтра на матче, – сказала Нихал.

– Не думаю, что он собирается жениться. Может быть, он едет по какому-то делу.

И убежала.

Клитемнестра чувствует себя уязвленной. С чего бы Елене быть единственной, кто готов выйти замуж?

44

Словно прочтя ее мысли, Елена говорит:

В ту ночь мне приснилось, что мы выиграли матч.

– А может, он будет свататься к Клитемнестре?

Я забил три гола.

Один.

Ее слова льются гладко, как сливки, но за ними впервые скрывается нечто такое, чего Клитемнестра не может распознать.

Два.

– Терпеть не могу царей, – беспечно бросает она, но ей никто не отвечает. Клитемнестра поднимает глаза и натыкается на мрачный, грозный взгляд сестры.

И три.

Третий гол я забил в последнюю секунду. «Ножницами». Меня наградили как лучшего игрока турнира. Вручала приз Нихал.

– Это неправда, – говорит Елена. – Ты выйдешь замуж за царя.

– Ты лучший в мире, Пакет, – сказала она.

Клитемнестра хочет сказать, что она куда больше стремится стать великой царицей, чем просто выйти за царя, – но видит, что Елена и так уже обижена, как обижается всякий раз, когда Клитемнестра отмахивается от нее, – и понимает, что бессмысленно затевать этот спор. Гордыню и спесь стоит оставить мужчинам.

И обняла меня. Только это была уже не Нихал, а Алёна. И она тоже меня целовала. Я уже сказал, что это был сон. А во сне, как всем известно, может происходить всё что угодно. Даже полная бессмыслица. Поэтому неудивительно, что произошедшее потом во время матча не имело с моим сном ничего общего.

Она протягивает руку и дотрагивается до плеча сестры.

– Все мы выйдем за царей, – говорит она.

Я не забил трёх голов. Мне не вручили награды как лучшему игроку. А, и ещё одно. Хотя это и может показаться невероятным после всего, что уже было, кое-кто забил гол в свои ворота и в этот раз.

Елена улыбается, и лицо ее снова сияет, как спелейший из фруктов.



45

Все они собрались в небольшой комнате, примыкающей к трапезной, для урока музыки. Перед ними сундук, полный флейт и лир. Их наставница, пожилая благородная дама, которая часто читает стихи во время ужинов, обучает их новой мелодии, пощипывая струны своей лиры. Брови Елены сосредоточенно нахмурены. Тимандра насмешливо ухмыляется, глядя под ноги, Клитемнестра поддевает ее локтем.

9 апреля 2001 года сборная Австралии по футболу обыграла сборную Американского Самоа со счётом 31:0. Я повторю: тридцать один – ноль.

Эта песнь – о гневе Артемиды, о проклятой судьбе юноши, который посмел бросить вызов богам. Наставница поет об охотнике Актеоне, который узрел богиню купающейся в горном ручье и позвал своих товарищей посмотреть. Но любой, кто осмелится взглянуть на Артемиду, обречен испытать на себе ее гнев. «Так охотник стал добычей, – заключает учительница. – Актеон всё глубже и глубже удалялся в лес, и Артемида превратила его в оленя».

Когда наступает их черед, Тимандра не может вспомнить и половины слов. Голоса Елены и Клитемнестры сливаются воедино, как небо и море, – один нежный и невесомый, другой мрачный и грозный. Когда они заканчивают петь, наставница одаривает их улыбкой, игнорируя Тимандру.

Мы завтракали, а в это время на спортивном канале крутили кадры этого матча. Комментаторы задавались вопросом, сможет ли «Кронос» побить этот рекорд в игре против «Сото Альто».

– Готовы поразить чужеземца за ужином?

Сестры поворачивают головы и видят Кастора, стоящего в дверях с веселой улыбкой на лице.

Другими словами, вопрос стоял не в том, кто выиграет, а в том, с каким количеством голов победит «Кронос». Комментаторы говорили, что несмотря на отсутствие Люсьена, разница между нашими командами была чудовищная.

Елена заливается краской, а Клитемнестра откладывает свою лиру в сторону.

– Не слишком завидуй, – говорит она брату. – Я уверена, он и за тобой будет наблюдать.

– Чудовищная разница, – сказал один.

Кастор смеется.

– Настоящая пропасть, – подтвердил другой.

– Сомневаюсь. Как бы там ни было, Клитемнестра, твой урок окончен. Леда ждет тебя в гинецее.



В конце репортажа они показали нескольких лучших игроков «Кроноса», таких как центральный защитник Бен Аффа, бразильский нападающий Коутиньо (которого все звали Скотиньо) и турецкая полузащитница Нихал. После этого на экране появилась надпись огромными буквами: «Самая лучшая команда в истории против самой везучей команды в истории».

Коридор у покоев матери полон шума – женские перешептывания, торопливые шаги, бряцанье горшков и сковородок, – а из кухни просачивается запах пряного мяса. Клитемнестра открывает дверь в покои и сразу же притворяет ее за собой. Внутри тихо, как в склепе. Мать сидит на деревянном табурете и глядит в потолок, как будто молится богам. Ломтики света из маленьких окон на равном расстоянии касаются стен, подсвечивая белые цветы, нарисованные на ярко-красном фоне.

В конце было сказано, что матч будет транслироваться по телевидению в прямом эфире.

– Ты хотела меня видеть? – спрашивает Клитемнестра.

Леда встает и приглаживает волосы дочери.

Мы сидели в зале для завтраков и не знали, что сказать. Первым нарушил молчание Грустный.

– Ты помнишь, как я брала тебя к морю?

Клитемнестра кивает, хотя воспоминания приходят всполохами: кожа Леды, омытая кристальной водой, капли, прокладывающие дорожки по ее рукам и животу, и ракушки, разбросанные среди камешков. Ракушки были пустые. Когда она спросила, отчего так, Леда объяснила, что существо, которое жило внутри, умерло, и его съело другое.

– Они забьют нам тридцать один гол? – спросил он и вздохнул.

– В тот день я рассказала тебе о нашей с твоим отцом женитьбе, но ты была слишком мала, чтобы понять.

– Ты хочешь рассказать мне еще раз?

– Это получается гол каждые две минуты, – подсчитал Камуньяс.

– Хочу. Ты знаешь, почему спартанцы называют женитьбу «харпацейн»?

В зал зашёл Фелипе и выключил телевизор.

Харпацейн – она использовала именно это слово, которое также означает «взять силой».

– Они не забьют нам тридцать один гол. Это глупости, которые говорят по телеку, чтобы запугать нас, – сказал он.

– Муж похищает свою жену, а она должна дать отпор, – говорит Клитемнестра.

– Мы же снова можем выиграть, правда? – спросил я.

Леда кивает. Она начинает заплетать Клитемнестре волосы, ее шероховатые руки время от времени царапают дочери шею.

Все посмотрели на меня. Никто не отвечал.

– Мужу нужно показать свою силу, – говорит она, – но жена должна доказать, что она – достойная партия.

– Разумеется, можем, Пакет, – сказала, наконец, Алисия, которая вошла в зал вслед за Фелипе. – Мы можем у них выиграть.

– Она должна ему подчиниться.

– Конечно, – сказал Тони.

– Да.

После этого Фелипе и Алисия объявили, что они много думали и решили, что несмотря ни на что, вечером они устроят праздник в честь своей свадьбы. После матча мы все были приглашены на Табарку. Ещё Фелипе и Алисия сказали, что как бы ни сложился матч, добраться до финала уже было огромным достижением.

– Не думаю, что смогу так, мама.

– У нас был отличный турнир, ребята, – сказал Фелипе.

– Когда твой отец пришел за мной, чтобы отвести в свои покои, я сопротивлялась, но он был сильнее. Я кричала и изворачивалась, но он не обращал на это внимания. Тогда я притворилась, будто поддалась ему, а когда он расслабился, схватила его за горло и держала, пока он не начал задыхаться, – Леда заканчивает заплетать волосы дочери, и Клитемнестра поворачивается к ней. Зелень в глазах матери темна, как вечнозеленые леса на высочайших из гор. – Я сказала ему, что никогда не подчинюсь. Когда я отпустила его, он сказал, что я превзошла его ожидания, и после этого мы занялись любовью.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно поступить так же?

Кое-кто зааплодировал. Честно говоря, мы все так нервничали из-за матча, что единственное, чего мы хотели в тот момент, было начать поскорее.

– Я хочу сказать, что сложно найти по-настоящему сильного мужчину. Достаточно сильного, чтобы не желать быть сильнее тебя.

Но стоило нам добраться до «Арены Бенидорм», как настроение резко изменилось. Нас ждал большой сюрприз. Нечто совершенно особое. Нам устроили самую настоящую торжественную встречу. Там были родители Грустного, Восьмого и Мэрилин. И ещё мой брат Виктор, который, конечно, тот ещё засранец, но тогда я рад был его видеть, потому что мы неделю не виделись, и я начал скучать по его выходкам.

Раздается стук в дверь, и входит Елена. На ней белое одеяние и корсет, который едва прикрывает грудь. Завидев мать, Елена останавливается, опасаясь, что пришла не вовремя.

Родители, друзья, родственники всех членов команды арендовали автобус и приехали в Бенидорм, чтобы посмотреть финал и поддержать нас. Мой отец уже знал об этом накануне, но ничего мне не сказал. Это был настоящий сюрприз!

– Входи, Елена, – говорит Леда.

– Я готова. Мы идем? – Леда кивает, берет ее за руку и выводит из комнаты. Клитемнестра идет следом, гадая, успела ли уже Леда рассказать сестре секрет, которым только что удостоила ее.

Взрослые и дети принялись обниматься и подбадривать друг друга, и вдруг посреди всеобщего оживления кто-то, думаю, мама Алёны, воскликнул:



Сегодня трапезная выглядит иначе. Деревянные скамьи задрапированы шкурами ягнят, а на месте бронзового оружия висят гобелены. Теперь стены украшают сцены царской охоты и битв, где сходятся израненные мужи и богоподобные герои. Слуги передвигаются стремительно и бесшумно, точно нимфы у воды. Тиндарей приказал повесить больше масляных ламп, и теперь они отбрасывают мерцающий свет на гигантский стол, за которым сидят несколько благородных спартанцев и чужеземный царь.

– Да здравствуют жених и невеста!

Клитемнестра не может отвести от незнакомца глаз. Этот мужчина выглядит моложе других гостей и совсем на них не похож. Его волосы черны, как обсидиан, а глаза сияют бирюзой, как самые драгоценные из камней. Тиндарей представляет его как царя Меонии, восточной земли, находящейся далеко за морем. В Элладе подобных ему зовут варварами – людьми, живущими под властью деспотов, без свободы и смысла. Клитемнестра гадает, состязаются ли меонские цари между собой, как это происходит в Спарте. Непохоже, что так: руки у чужеземца гладкие, совсем не такие, как у покрытых шрамами спартанцев, которые его окружают.

Все засмеялись. Я посмотрел на маму: у неё по-прежнему было очень серьёзное лицо.

Стол уставлен редкими и изысканными блюдами, здесь и козлятина, и баранина, лук, груши, смоквы и медовые лепешки, – но Клитемнестра не хочет есть. Меонский царь беседует с Еленой, которая сидит подле него. Рассмешив ее чем-то, он в упор глядит на Клитемнестру.

Кого совсем нигде не было видно, так это моего отца, хотя он точно находился где-то поблизости. Потому что одно дело наказать меня и не поехать на свадьбу и совсем другое – матч. Его папа ни за что бы не пропустил.

Она отворачивается в тот момент, когда отец обращается к чужеземцу, заглушая громкие речи:

– Ну, Пакет, посмотрим, сможешь ли ты забить хоть один гол в своей жизни, – сказал Виктор прямо при всех, не переставая при этом ржать как конь.

– Скажи мне, Тантал, женщины в твоих землях так же красивы, как о них говорят?

Он пять минут пробыл в Бенидорме и уже хотел вернуться домой.

Неужели Тиндарей пытается устроить брак? В Спарте редко бывают гости из таких отдаленных земель, а царь Меонии, должно быть, очень богат. Тантал и глазом не ведет. Он улыбается, и в уголках его глаз появляются две маленькие морщинки.

Приезд близких изменил настроение в команде, и, переодеваясь к матчу в раздевалке, мы много шутили и смеялись. После разминки, когда до матча оставались несколько минут, Фелипе и Алисия собрали нас вместе. Фелипе сказал:

– Так и есть, но их красота не сравнится с той, что можно найти здесь, в Спарте.

– Ребята, у нас с вами скоро появится уникальный шанс...