– Я знаю, кто такая Рэйчел, – говорю я. – И Клементина. А Флоренс… о ней был первый эпизод подкаста Рэйчел.
Эпизод № 1: На маршруте душегубцев. Одним ясным солнечным днем четыре девочки-подростка в топиках и коротких джинсовых шортах сели на автобус, отправлявшийся на север из Хеппи-Кэмпа в 11:30. Одну из девочек больше никогда не видели.
Я не знаю, что делать с этим списком. Если в нем перечислены имена людей, с которыми нужно связаться в случае твоего исчезновения, зачем ты записала имя пропавшей девушки? Зачем записала свое имя? В эпизоде ты называла имя Флоренс, но имена остальных девушек – нет. Три другие девушки, которые ехали по маршруту сбежавших из тюрьмы душегубцев, мечтающих исчезнуть, остались безымянными. Ты ни разу не упомянула, что была одной из этих девушек. Быть может, это и есть ключ к разгадке? Или я просто хочу, чтобы это был ключ?
– Я не знаю, кто такая Тасия. Я подумала, может, ты ее знаешь?
Он изгибает бровь:
– Не удивлюсь, если это Тас из Хеппи-Кэмпа.
– Кто?
– Девушка, которая работает в кофейне.
– Я с ней встречалась, – говорю я слегка взволнованно, с таким видом, будто я уже давным-давно все поняла. – Они с Рэйчел дружили?
– Мне об этом неизвестно. – Его губы кривятся в улыбке, которую он пытается скрыть. – Как я уже говорил, у Рэйчел не было много друзей.
– Что ж, нам нужно с ней поговорить.
Он смотрит на меня так, что я слабею и теряю над собой контроль. Думаю, ему не нравится это «мы». Далеко внизу, в полях слышится дикое ржание лошади, но звук снова преломляется, и кажется, что лошадь стоит прямо за нами, готовая напасть. Я точно знаю, что не хочу идти в кофейню в одиночку.
– Ну, я всю неделю буду занят. Как и ты.
– Тогда нам нужно идти сегодня.
– По воскресеньям они закрываются в пять.
– Тогда нам нужно идти прямо сейчас.
Он стискивает зубы, а глаза его беспокойно бегают.
– И как ты себе это представляешь? Мы с тобой вдвоем просто возьмем и уедем куда-то на глазах у Эдди?
Это, конечно, странно, но мы оба прекрасно знаем, что она не одобрит такого поступка, – и ужасно боимся ее неодобрения. Мы работаем на нее. Живем в домах, которые принадлежат ей, стоят на ее земле. Находясь в изоляции, понимаешь, что остальной мир исчезает очень быстро.
– А как насчет пожарной подъездной дороги? Той, что у ручья?
Он размышляет.
– Мы можем пройти через ручей, но от него до города еще несколько миль.
– А у тебя нет квадроцикла? – Задавая этот вопрос, я понимаю, насколько он глупый. Мы не сможем проехать на квадроцикле по шоссе.
Он закусывает губу.
– У меня есть байк. Мотоцикл. Мы могли бы на нем спуститься с холма.
Я киваю; это может сработать.
– Нам лучше поторопиться.
Он берет ружье, и я иду за ним по верхней границе ранчо. Мы молчим всю дорогу до его дома, зная, как далеко здесь может разноситься звук. Я молча жду, пока он берет свой байк и катит его по тропе к ручью.
С тех пор как твоя мать предупредила меня, что ходить к ручью опасно, это место становится еще более зловещим, здесь витает тяжелый дух твоего пустого дома. Даже яркая зелень кажется фальшивой, словно она что-то скрывает. В густой тени шумит ветер и слышен зловещий шепот зарослей. Я смотрю на покачивающиеся бедра Джеда, идущего впереди меня по тропе, и меня охватывает трепет. Я думаю о том, как ты ходила по этой тропинке изо дня в день. Это было твое уединенное место вдали от ранчо.
– Ты когда-нибудь приходил сюда навестить Рэйчел?
– Зачем бы мне приходить сюда, чтобы увидеть Рэйчел?
– Я просто думала, вы проводили время вместе.
Он останавливается.
– Нет, я не об этом. Я имел в виду, что Рэйчел не жила здесь.
– Что? Но это же ее дом.
Он окидывает взглядом тропу.
– Там никто не живет. Там жить невозможно. Электричества нет. И вода не подведена. А протянуть трубы сюда ой как непросто.
– Зачем же они построили дом без воды и электричества?
Джед корчит гримасу:
– Не знаю, заметила ты или нет, но эти люди не особо заморачиваются с планированием или с продумыванием чего-либо наперед. Им нравится внешняя оболочка вещей, но если присмотреться, почти все здесь разваливается или зарастает ежевикой.
И он прав.
– Ее заросли действительно повсюду.
– Эдди свято убеждена, что сможет приготовить яд, который уничтожит всю ежевику. Она возит бутылки с этим средством в своем квадроцикле. Она работает над ним с прошлого года. Рэйчел любила шутить, что она поубивает нас всех. Эта женщина возомнила, что сможет разрулить любую ситуацию, будто она сама создала жизнь и смерть.
– И в теплице тоже стоят бутылки с этим ядом?
– Часть бутылок для ежевики, а часть – универсальное средство, должно помочь от всего, что только можно представить. Она называет это своим «снадобьем». Если способ решения одной проблемы – это создание еще большей проблемы, то, думаю, она на пороге великого открытия. Грейс ненавидела все эти штуки. Говорила, что это колдовство. – Его лицо смягчается, когда он упоминает имя своей бывшей жены, словно в этом имени сокрыта своя особая магия. – Я бы держался подальше от этого места и вообще всего, что она пытается тебе дать. Самые опасные люди в мире – те, кто считает, что что-то знают.
Мне нравится Джед. Я ничего не могу с собой поделать. Во всем, что он говорит, есть флер поэзии.
– Если Рэйчел не жила в доме у ручья, где же она жила?
– Со своими родителями.
– Но… я думала… – Ты фотографировала его, писала о нем – о своем доме. О своем идеальном доме. Ты солгала мне. Но я не стану этому верить. Джед, должно быть, ошибается. А может, лжет именно он. – Я думала, это дом Рэйчел. Так же как твой дом – дом Гомера. Разве они не для нее его построили?
– Наверняка они построили его, чтобы поиздеваться над ней, как они это любят. Наверняка они построили его, чтобы он никому не достался. – Джед стискивает зубы, кажется, довольный таким ответом, который выставляет твою мать злодейкой.
– Рэйчел работала на ранчо?
– Так, немного. Помогала тут и там. Объезжала лошадей. Ей очень нравилось кататься на Белль Стар.
– Эдди говорила, что на ней никому нельзя ездить.
– Я бы не верил ни одному слову из уст этой женщины.
– Что происходит между тобой и Эдди?
Он выпрямляет спину.
– Я ей не нравлюсь.
– Почему?
– Она считает, что я недостаточно хорош.
– Хорош для чего?
Он поворачивает голову, провожая взглядом лучи заходящего солнца. Из-за того, что вокруг горы, оно здесь рано садится.
– Еще когда я был в Техасе и мы общались по скайпу, они постоянно спрашивали, не буду ли я возражать, если ко мне будут относиться, как к «грязному батраку». Я думал, они имели в виду со стороны гостей.
– И что ты на это ответил?
– Это была работа моей мечты, Сера. То, к чему я стремился. Но эти люди? Им не нужны сотрудники, им нужны рабы.
– Как будто они покупают утерянную над собственными детьми власть.
Он удивленно вздрагивает.
– Точно. Именно так и есть.
Джед обводит байк вокруг заграждения у выезда на шоссе и останавливается. Передает мне розовый шлем.
Я надеваю его и сажусь за Джедом. Так странно ощущать близость другого человека, так неожиданно приятно прикасаться к чужому телу. Обхватив руками его за талию, я чувствую неожиданную мягкость его живота, который оказывается менее спортивным, чем я ожидала. Оказывается, он такой же обычный человек, а не супергерой. Он нажимает на кикстартер, и мотоцикл оживает, дрожа так, что зубы стучат.
Джед говорит что-то, чего я не улавливаю, и мы стартуем с места. Я крепко обнимаю его. Когда мы подъезжаем к дороге, из-за угла выглядывает грузовик. Джед был прав: они всегда появляются именно тогда, когда вы собираетесь переходить дорогу. Джед рывком останавливается, ожидая, пока грузовик проедет мимо, обдавая нас своим тарахтеньем. Затем Джед жмет на газ, и мы пристраиваемся за машиной.
На мотоцикле повороты дороги чувствуются еще сильнее. Байк кренится набок, я хватаюсь крепче, однако он не смеется, как делала твоя мать. И меня охватывает тепло, которое растекается от макушки по спине, как будто это что-то из ряда вон выходящее, когда люди не жестоки.
Мы пересекаем реку по длинному подвесному мосту, и нашим взорам открывается долина. На воде играют отражения, и на долю секунды я – другой человек, и все проблемы, возникшие у меня, уходят на задний план.
Байк едет быстрее, и я чувствую, как мышцы живота Джеда напрягаются, когда он наклоняется вперед, и думаю: я нахожусь в красивом месте, с красивым человеком. Мы едем дальше, и мир, сверкая, стрелой мчится мимо: горы, деревья и захватывающие пейзажи мелькают у меня перед глазами.
Мы приезжаем в Хеппи-Кэмп. Я вся в растрепанных чувствах, потрясенная. Джед легко въезжает на парковку возле кофейни, а мне так и хочется спросить его: зачем ты остановился? Хочется сказать ему, чтобы он продолжил ехать дальше по извилистому каньону, пока мы не окажемся на противоположной стороне. Но вместо этого я еле-еле сползаю с мотоцикла. Он протягивает мне руку, чтобы поддержать меня.
– Ты в порядке?
– Периодически меня тошнит от этого места.
Я разминаю ноющие костяшки пальцев. Солнце уже село, скрылось за горой. Мир вокруг нас окрашен в черно-синий цвет.
Он со вздохом уводит меня от мотоцикла.
– Мне очень хорошо знакомо это чувство.
Мы идем в сторону кафе – и тут внутри гаснет свет.
– Нет!
Я мчусь вперед, толкаю дверь, которая беспомощно распахивается, и влетаю в полутемное помещение.
– Я торчу здесь день-деньской, а вы решаете прийти сейчас? – Говорящая стоит в тени, освещенная теплым светом из офиса.
– Все путем, Тас? – небрежно, по-приятельски спрашивает Джед. Интересно, насколько хорошо они знают друг друга?
Она кладет руки на бедра, глаза ее расширяются.
– Джедедайя. Давненько тебя не было.
Он подходит к стойке и опирается на нее локтями.
– Как жизнь?
– Все в порядке. Как ты там? Держишься?
– Ну, ты же знаешь, каково там…
– Это уж точно…
Я подхожу ближе, и Джед вспоминает о моем присутствии.
– Это – наш последний новобранец. – Он стучит костяшками пальцев по столу. – Сера.
Они оба смотрят на меня широко раскрытыми глазами.
– На самом деле мы уже встречались. – Я пытаюсь вспомнить яркий эпизод из нашей предыдущей встречи, который помог бы ей узнать меня; что-то, что рассеяло бы тень недоверия в ее глазах, но не могу. – Вы тогда еще уронили чашку.
Она безучастно моргает – эта информация ни о чем ей не говорит, в ее глазах я могу быть кем угодно. Затем она снова переводит взгляд на Джеда.
– Она хотела бы задать тебе несколько вопросов. О Рэйчел.
Я хмурюсь. Я вполне в состоянии сама за себя говорить. К тому же я не уверена, что хотела вот так сразу бросаться в омут с головой. Лучше было бы постепенно подходить к нужной теме; так, как это обычно делают профессиональные следователи, как ты меня учила. Начинать разговор издалека, с пустой болтовни, заговаривать свидетелю зубы, пока тот не расслабится. И только тогда, когда человека убаюкивает ложное чувство безопасности, отбрасывать церемонии и переходить прямо к делу.
Но этот момент упущен. В кафе темно. Твоя мать ждет меня на ранчо. Тасия испытующе смотрит на меня, словно у меня есть ровно две минуты. Поэтому, не теряя ни секунды, я беру быка за рога:
– Перед тем как исчезнуть, Рэйчел составила список людей, с которыми можно было бы связаться, если с ней что-нибудь случится. Ваше имя есть в этом списке.
– Быть того не может… – Тасия замирает. Длинные волнистые дреды подчеркивают овал ее лица. – За каким чертом она это сделала?
Я смотрю на Джеда.
– Мы пытаемся выяснить, где она. – Тасия молчит. – Копам плевать. Ее родители думают, что ее убили. – Глаза Тасии мерцают. – Мы надеялись, что вы сможете нам помочь.
Она ничего не говорит. Выражение ее лица не меняется, поэтому невозможно понять, что она чувствует: злится, ликует, чувствует себя загнанной в угол.
– Вы были друзьями?
Эта фраза разбивает мистическую тишину вокруг нас.
– Нет. То есть я хотела сказать, что да, мы дружили когда-то. Когда были детьми, но… это было очень-очень давно. – Она вздыхает, как будто все это ее действительно расстроило.
– Насколько давно?
– Не знаю. Еще в школе?
– Почему вы перестали дружить?
– Выросли, наверное. Все, кроме Рэйчел.
– Что вы имеете в виду?
– Клэм вышла замуж. Я тоже.
Меня подмывает сказать ей, что брак не делает вас человеком другого класса, но в то же время я хочу, чтобы она не сомневалась, что я тоже была замужем. В итоге я останавливаюсь на «я не думаю, что брак имеет какое-то отношение к этому».
– Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что мы продолжили жить дальше.
– Дальше после чего?
– Послушайте. – Из ее глаз исчезают любые эмоции. – Рэйчел была сумасшедшей.
Ненавижу это слово. Особенно когда речь идет о женщине (как это обычно и бывает). И еще больше, когда одна женщина так говорит о другой.
– Уточните значение «сумасшедшая».
Хорошо бы, чтобы кто-нибудь сумел это сделать.
– Она была больна. Она была одержима нездоровыми вещами. – Я немного поеживаюсь. Интересно, что бы Тасия сказала обо мне. – Ей нравилось доставлять неприятности. – Она бросает на Джеда взгляд, будто он все поймет. – Послушайте, я не говорю, что безумно рада, что она пропала, или что-то в этом роде. Все, что я хочу сказать: я действительно не понимаю, как мое имя оказалось в каком-то списке, учитывая, что за последние пятнадцать лет мы с ней и парой слов не обмолвились.
У меня нет слов. Я смотрю в пол; у меня кружится голова, как будто твоя история – извилистая дорога, по которой я ехала; желчь поднимается у меня в горле. Я пытаюсь осмыслить услышанное. Ты не больна. Я это точно знаю. Ты заботилась о людях. Заботилась слишком сильно. «Она рассказала убийство» потому и существует, что ты хотела рассказать о тех людях, о которых все остальные давно забыли. Если ты и была одержима, то только поиском ответов. Я знаю тебя.
Но потом я вспоминаю о твоем доме. О том, что ты солгала мне, сказав, что тот желтый дом – твой. Что ты размещала его фотографии и снабжала их подписями. «Я прихожу сюда, чтобы обрести покой. Мне так повезло, что у меня есть этот райский уголок!»
Ты говорила, что тот дом твой, но Джед сказал, что ты жила в доме своих родителей. У меня снова кружится голова. Как мне отличить факты от вымысла? Мне нужны доказательства. Мне нужно сосредоточиться на фактах, но всё в этих краях кажется ненадежным. Мысли других людей, как хищники, пожирают мои собственные рассуждения.
Джед и Тасия украдкой смотрят друг на друга. Они притворяются, что смотрят поверх моей головы, но я их вижу и знаю, что означают эти их взгляды.
– Мне жаль. Но я не очень понимаю, чего вы хотите от меня, – наконец произносит Тасия.
– Сера просто хочет убедиться, что с Рэйчел все в порядке, – пытается прийти мне на выручку Джед.
– Я понятия не имею, как там Рэйчел. Хотите честно? Мне на это наплевать. Я не знаю, почему мое имя в том списке. – Она разводит руками. – Единственное, что могу предположить: у нее было не так много друзей. Быть может, наши отношения значили для нее больше, чем для меня.
– А что насчет Флоренс Уиплер? – Я стараюсь говорить спокойно, но это имя взрывает тишину. – Она тоже есть в списке. Вы не знаете, где она живет? – спрашиваю я, как будто не знаю ответа.
Глаза Тасии заволакивает пеленой.
– Флоренс была нашей одноклассницей. И она пропала. Это было громкое дело.
Это дело вдохновило тебя, заставило почувствовать себя избранной. С этого дела и начался подкаст «Она рассказала убийство».
– Зачем Рэйчел понадобилось записывать и свое имя?
– Я не знаю, – отвечает Тасия. Но потом, видя, что я от нее не отстану, добавляет: – Рэйчел была одержима. Всю историю она перевернула с ног на голову. Внезапно оказалось, что она и эта девочка были лучшими подругами. Потом выяснилось, что Рэйчел знала о ней все, а нам всем было наплевать. Когда же и этого стало недостаточно, сама Рэйчел начала пропадать без вести. Она пропадала на несколько дней, а потом возвращалась с этими дикими историями, говорила, что ее держали в подвале, или похитили на улице, или переодели в куклу. – Она вздрагивает. – Просто отстой, какие нездоровые фантазии. Тогда-то ее и выгнали из школы. Нет, не совсем так. Ее «попросили уйти».
В темноте кофейни я бью наугад:
– Вы были в том автобусе. В тот день. Когда пропала Флоренс, вы были в том автобусе.
– Я… – Она откидывается назад; ее глаза сужаются и сужаются, как будто она видит меня в новом свете. – Да.
Сохраняя спокойствие, я продолжаю:
– Что произошло?
– Я же сказала, я не знаю. Мы повздорили, и Флоренс убежала.
– Из-за чего вы повздорили?
– Она… Эй, погодите-ка! – Она выжидательно бросает взгляд на Джеда. – Это вас не касается. – Она скрещивает руки и делает шаг назад. – Я все сказала. Очень мило с вашей стороны, что вы заглянули. Приятно наконец познакомиться с вами.
Все внутри у нее клокочет, будто я веду себя как сволочь. И я действительно сволочь – мне плевать на нее. Единственное, что меня волнует, – как добраться до тебя. Меня тянет извиниться, но потом я понимаю, что не стоит. Я же просто спросила. Я просто пытаюсь помочь. У нас здесь не суаре с чаепитием – женщина пропала.
– Спасибо, – говорю я.
Джед поводит плечами, словно извиняется за меня. Я направляюсь к выходу. Звонит колокольчик над дверью.
– Ах да, кстати. – Я поворачиваюсь к ней, но она оказывается наполовину в тени. – Это действительно отстой. Когда ваша подруга умирает сразу после того, как вы серьезно поругались из-за какой-то ерунды. Если вдруг вам было интересно – от такого у всякого крыша поедет к чертям собачьим.
У меня сводит живот, когда мы с Джедом оказываемся на парковке. Пока нас не было, похолодало, я вздрагиваю от удивления и начинаю растирать свои голые руки.
– Что ж, мило поговорили. – Джед протягивает мне шлем.
– Я ей не верю, – слишком быстро выпаливаю я в ответ. Он резко вздыхает. Он разочарован мной, и мне не хочется, чтобы это меня волновало, но я все же расстроена. Мне хочется ему нравиться. Хочется нравиться всем. А еще хочется найти тебя, но становится ясно, что оба этих желания исполнить не удастся. – Ты тоже знал Рэйчел такой?
– Видимо, я не так хорошо ее знал.
Он выжидает.
– Заметил реакцию Тасии? Когда мы в первый раз упомянули список? Заметил, какой потрясенной она выглядела? Это не было похоже на лицо человека, вспоминающего о том, что произошло пятнадцать лет назад. Мне кажется, она лжет, думаю, что в этой истории еще много невыясненного. Ощущение было такое, будто она нас поджидала. Как будто она боялась. Как будто была реальная и вполне осязаемая угроза.
Увлекшись, я чувствую, как мое сердцебиение учащается.
– Не знаю. – Джед садится на байк и ждет меня.
– Ну а я знаю. Я знаю Рэйчел. – Совершенно точно знаю. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. И я не собираюсь сдаваться и предавать тебя. – Нам нужно продолжать копать. Нужно поговорить с Клементиной. Она ведь тоже живет в Хеппи-Кэмпе, разве не так?
– Я никогда у нее не был. А ты?
– Ты можешь узнать адрес у Тасии, – говорю я, но свет в кофейне не горит, а дверь заперта. Город безлюден, как любой маленький городок воскресным вечером.
Джед обмяк, как будто он уже выдохся, как будто не хочет тебя искать. Как будто ему все равно.
– Думаю, на сегодня достаточно.
– Ладно, но мы еще только в самом начале расследования.
Я натягиваю шлем, не обращая внимания на тошноту и недомогание в животе. Ты бы не сдалась. Ты никогда не сдавалась, каким бы глухарем ни казалось дело.
Когда мы выезжаем на шоссе, живот схватывает спазм. Как же я ненавижу эту дорогу! Особенно на мотоцикле, особенно в темноте, когда я не вижу поворотов, пока мы в них не заходим. Холодный воздух проникает под мою рубашку, под кожу.
Мы проходим поворот, и тут позади нас появляется черный грузовик. Он слепит нас дальним светом. Водитель начинает сигналить без остановки, будто мы не знаем, что он едет за нами. Звук рикошетом отлетает от одного гребня горы к другому и, кажется, усиливается, взрывает мои барабанные перепонки.
Я подвигаюсь плотнее к Джеду, чтобы спросить его, о чем, черт возьми, думает этот водила, но, конечно, Джед меня не слышит. Я наклоняюсь вперед, ветер хлещет меня по щекам, грузовик подъезжает к нам так близко, что, клянусь, я чувствую жар его металлической решетки и дым выхлопных газов. Он подъезжает еще ближе, водитель снова начинает сигналить, и мы тонем в этом оглушительном реве.
Байк начинает заносить, и Джед каменеет. Он поворачивается, чтобы посмотреть назад, и я поворачиваюсь вместе с ним, но все, что мне видно, – это два ярких белых огня и высокая черная полость. И вдруг решетка оказывается так близко, что, клянусь, она прямо под нами. Байк заносит, и мы слетаем с дороги к краю обрыва.
«Убирайся на хрен из этого города!»
Эпизод № 41: Убийство безымянной № 1
Осторожно: сцены насилия
Она получила восемьдесят шесть ножевых ранений. Кожу с ее щек содрали ногтями, местами до костей. Убийца обесцветил ей ногти отбеливателем, а затем сделал ей маникюр. Убийца использовал щипцы для завивки, чтобы уложить ей волосы, и оставил на лбу посмертный ожог.
Одна из женщин, обнаруживших ее, сказала: «Сначала я подумала, что это кукла, как бы глупо это ни звучало. Мой мозг просто отказывался это понимать. Я думала, что она – огромная кукла».
Байк крутится и, съехав с шоссе, замедляет ход. Джед опускает ногу, упирается ею в землю и останавливает нас.
Я заставляю себя отстраниться, стремясь оказаться как можно дальше от горячего трескающего металла. Мои колени дрожат в запоздалой реакции, и я, спотыкаясь, неловко падаю на камень. Джед снимает свой шлем и бросает его вслед удаляющимся по шоссе красным огонькам. Огоньки исчезают за поворотом, как и звук двигателя. Вокруг становится тихо.
– Гребаный мудак! – кричит Джед. – Чертовы конченые уроды в этом гребаном месте!
Он закатывает штанину, и я вижу, что нога, который он тормозил, порезана и на ней содрана кожа. Он с трудом садится на камень.
– Что, мать их за ногу, не так с этими людьми? – Он зажимает рану пальцем и шипит от боли. – Черт.
Мое сердце бешено колотится, готовое вырваться из груди.
– Думаешь, это были они?
– Кто? – спрашивает он и снова шипит.
– Банда! – выкрикиваю я. В моем голосе звучат истерические нотки, я пытаюсь подавить их, но зачем, нас ведь только что чуть не столкнули с обрыва. – Та банда, о которой говорила Рэйчел! Банда, которая постоянно ее доставала и тоже сталкивала с трассы!
Он скептически приподнимает бровь. Я вижу, что он не впечатлен моим бурным ликованием.
– Я думаю, что это был просто левый мудак. Да, я думаю так.
– Быть может, они знают, что мы разговаривали с Тасией и с полицией, и им это не понравилось! – Я стараюсь не говорить слишком уж бравурным тоном, но не могу не гордиться собой. Кто знает, вдруг это знак, что мы на правильном пути! Вдруг это предупреждение, что мы приближаемся к тебе!
Он осторожно опускает ногу.
– В каком смысле «с полицией»?
– Я ходила туда сегодня утром. – Он неодобрительно качает головой. – Мне там не помогли, если тебе от этого станет легче. Офицер Харди сказал мне держаться от Бардов как можно дальше.
– Ха. – Джед фыркает. – Как по мне, так очень даже помогли, дали дельный совет. – Его колено подгибается, когда он пытается встать, поэтому, качаясь, он садится назад. – Эй, может, поможешь мне?
– Как ты?
– Нормально. Только встать не могу.
Я беру его за руку и помогаю встать. Какое-то время он неустойчиво стоит, положив руку мне на плечо, и проверяет, может ли стоять самостоятельно.
– Ну как?
– Я же сказал, все нормально, – отвечает он, а потом изо всех сил сжимает мое плечо и делает шаг назад. – Чего не скажешь о байке, – показывает он в сторону мотоцикла.
– В смысле?
– В том смысле, что у тебя, надеюсь, удобная обувь, – произносит он, уперев руки в бока. Мое сердцебиение снова учащается. – Шлем можешь оставить здесь. Я потом приеду и все заберу. – И он, осторожно наступая на раненую ногу, направляется в сторону ранчо.
– А как же Эдди? – Я и сама не вполне понимаю, что имею в виду. Ее здесь нет. Она вообще не имеет никакого отношения к этой ситуации. И все же она ни на секунду не выходит у меня из головы, так что я буквально и шагу не могу ступить, не подумав предварительно о ее реакции.
– У нас не так много вариантов. Позвонить мы не можем, нет сигнала. Можем вернуться в Хеппи-Кэмп и постучаться к кому-нибудь, попросить телефон, но я не думаю, что в твои планы входит звать на помощь Эдди.
– Как далеко до ранчо?
– Думаю, если поторопимся, то за час управимся.
– А что, если тот грузовик вернется?
Он свирепо смотрит на меня.
– Сера, это был просто грузовик. Такой уж в этих краях народец. Сюда приезжают люди, которые не любят других людей, и временами это заметно.
Я иду за ним, следуя за светом фонарика в его телефоне.
– Ты тоже приехал сюда по этой причине?
– Я говорил тебе, почему приехал сюда, – я искал лучшей жизни.
– Тогда почему ты остался после отъезда жены?
Он ощетинивается. Я зашла слишком далеко. О чем я только думала? Но, похоже, я просто не могу перестать давить, не могу перестать задавать неудобные вопросы. Его жена продержалась всего неделю. Прошло шесть месяцев, прежде чем он попытался с ней увидеться. Ты исчезла, и тебя никто не ищет. Если бы у этого места было другое название, оно бы называлось Апатия. Графство Апатия, окольцованное Маршрутом душегубцев, в эпицентре Жуткой Глухомани, США.
– Я не то имела в виду. Просто я подумала, что тебе следовало бы быть рядом с ней, – произношу я и уже потом осознаю, что только ухудшаю свое положение. У меня просто какая-то ненасытная потребность выведывать чужие грязные секреты! Мне вечно нужно до всего допытываться, в то время как другим людям комфортно жить и так, не задавая лишних вопросов о необъяснимых вещах.
– Вот спасибо так спасибо! – Джед хлопает себя по здоровой ноге. – Я, значит, вожу ее повсюду, хотя сам считаю, что эта идея о том, что с Рэйчел что-то случилось, полное безумие. Мы, блин, попадаем в аварию, раздалбываем мой байк, моей ноге трындец, и что я слышу в итоге? Что я плохой муж! Что я позволил своей жене и своей жизни ускользнуть от меня! Думаешь, без тебя я этого не знаю?
– Я не хотела… Я ведь и своей жизни позволила ускользнуть.
– Так, всё. – Он вскидывает руки. – Не надо во мне искать решение своих проблем. И раз уж на то пошло, Рэйчел на эту роль тоже не годится. Ты же понимаешь, да, что все дело именно в этом? Я вообще не уверен, что тебя на самом деле волнует: что с ней что-то произошло, или ты просто хочешь раствориться в пропаже кого-то другого, вместо того чтобы разбираться с собственным исчезновением.
Я молчу. Я чувствую, что он прав, но мне неприятно это признавать. Возможно, я действительно хотела потеряться в тебе. Возможно, я хотела исчезнуть в твоей истории.
Мы идем вдоль шоссе, и в кои-то веки в голове у меня тихо. Нет ни подкаста на телефоне, ни сумасшедших мыслей, ни бестолковой тревожности. А есть только холод, горы, деревья, реки и осознание того, что я все испортила.
Если бы мне нужно было определить точный момент или назвать день, когда я начала исчезать, то я, наверное, смогла бы. Это был день официального развода, день, когда пути назад уже не было, когда я решила быть одинокой женщиной. Хотя нет. Потому что мой бывший утверждал, что я отсутствовала бо́льшую часть нашего брака. Так что, наверное, это был день, когда я потеряла ребенка. Хотя это тоже неверно. Я вспоминаю день своей свадьбы и то, как она тянулась и тянулась, бесконечно. Как все были счастливы, а я просто присутствовала там. И чем счастливее были гости, тем больше я отстранялась. Я возвращаюсь к тому дню, когда мы с мужем встретились. Я знала, что мы быстро поженимся. Чувствовала это, словно кто-то выбрал его для меня. Я сказала себе: «Вот мужчина, которого я смогу выдержать. Вот кого я определенно смогу выносить». Так что, наверное, все началось еще раньше. Я думаю о своей молодости, о том, как женщин постепенно учат тому, как им вписываться в этот мир. Но и это тоже не начало. Я родилась женщиной. Я родилась, чтобы исчезнуть.
Мне хочется сказать Джеду, что он неправ, что он не понимает, насколько глубоко уходят корни этой проблемы. Но я также хочу потребовать, чтобы он женился на мне, чтобы он спас меня. «Хватай этого мужчину или любого другого, который под руку попадется». Может быть, ты мне этого желаешь. Может быть, это решение – единственный способ спастись от исчезновения.
Всю следующую неделю я возвращаюсь в твой мир, в котором, к сожалению, тебя нет: катаюсь на лошадях – мою окна, катаюсь на лошадях – мою окна. Каждый день в пять часов я возвращаюсь в свой домик, заставляю себя съесть бутерброд с арахисовым маслом и ложусь спать. У меня болит все тело, но это чувство неожиданно приятное. Меня начинают посещать новые мысли: «Может, мне стоит сдаться. Может, стоит отпустить ситуацию. Может, мне стоит признать, что нельзя найти того, кто родился, чтобы исчезнуть». Но каждую ночь я все равно включаю твой подкаст. Все равно засыпаю под звук твоего голоса.
Эпизод № 64: Ей говорили, что она сошла с ума, раз считает, что произошло что-то гнусное.
Эпизод № 18: Все отводили глаза.
Эпизод № 37: Дело превратилось в глухарь.
Все те женщины пропали – а история всегда заканчивается одинаково. История заканчивается, когда люди становятся равнодушными, когда они перестают искать, когда перестают находить новые улики. Я не позволю твоей истории закончиться так же. Я не позволю своей истории закончиться так же. Я не сдамся. Не перестану искать. Если Джед прав, если я ищу тебя, потому что я тоже потерялась, то обнаружение тебя спасет нас обеих.
У меня все еще есть список имен. У меня все еще есть Клементина. Я неустанно обдумываю ее слова о том, что вы были друзьями в детстве, когда все между собой дружат. Тасия сказала то же самое, и я думаю, насколько мы с тобой похожи в нашем одиночестве. Если я исчезну, меня никто не будет искать. Хотя, с другой стороны, возможно, ты будешь?
Я составляю план: я предложу выступить перед классом Клементины и в благодарность за услугу заставлю ее рассказать о тебе все, что ей известно. От моих усилий окна становятся чистыми и прозрачными, и я надеюсь, что благодаря моим стараниям дело о твоей пропаже тоже прояснится.
Пару раз в день твоя мать заходит, чтобы проверить меня. Она восхищается моим трудовым энтузиазмом, моей самоотдачей, моим запалом.
– Ты очень трудолюбива, – хвалит она меня. – Мне это нравится.
Она рассказывает мне последние вести с полей бедствий: повальная увлеченность компьютерами разрушает нашу страну; все массовые расстрелы – это правительственный заговор с целью заставить ее отказаться носить оружие; землевладельцы через дорогу выращивают каннабис и хотят выкурить ее отсюда, но она уже запаслась своими колдовскими зельями (бог даст, лаванда поможет заснуть, а календула по периметру убьет вонь от марихуаны). Затем она вздыхает и в который раз повторяет:
– Мы так рады, что ты здесь.
Однажды вечером она приглашает меня поужинать в главном доме:
– Мы всех позвали в гости. Всех сотрудников. – Очевидно, она имеет в виду меня и Джеда. – Мы поужинаем во внутреннем дворике.
– Мне что-нибудь принести? – спрашиваю я, хотя эта идея смехотворна. Что я могу принести? Я ведь, по идее, не должна покидать ранчо.
– Только себя, – парирует она, сияя улыбкой, от которой лицо ее несказанно молодеет. Затем она уходит, оставляя меня наедине с моими окнами и кропотливой, уединенной, изматывающей работой, цель которой – заставить стекло быть невидимым.
Я думаю о тебе почти все время; иногда устало и абстрактно, а в другие моменты я перебираю в уме слова Тасии в поисках подсказок и зацепок. Она казалась такой сердитой на тебя, но почему? Из-за того, что ты позволила исчезновению девочки повлиять на тебя? Она казалась рассерженной и напуганной, плюс ты ей явно не нравилась. Чего же она так боялась? И из-за чего вы все-таки поругались в день исчезновения Флоренс?
После работы я ложусь отдохнуть на минутку – и проваливаюсь в сон. Горячие тяжелые сновидения кружатся в моей голове, я слышу твой сердитый голос, и мне кажется, что он звучит снаружи.
Пошатываясь ото сна, я встаю с постели. Надеваю одну из тех рубашек, что подарила мне твоя мать, ярко-оранжевую, фланелевую, с ромашками, вышитыми по воротнику вокруг моей шеи. Я иду по ранчо в лучах заходящего солнца, которое играет в кронах деревьев, и они отбрасывают на землю пятнистые тени.
Проходя мимо сада, я замечаю коричневое пятно на месте погибшего куста ежевики. Это пятно было тут раньше? Робея, я подхожу ближе. Некогда колючие кусты потеряли цвет, стали бледно-бежевыми, сморщились и высохли, и теперь видно, что под ними что-то есть. Я делаю шаг вперед. Поддев колючий куст носком ботинка, я вижу ее. Крошечную бледную ручку с раскрытой ладошкой.
Мое сердце остановилось. Шея вспотела. Мне кажется, что меня поймали с поличным. Я окидываю взглядом ранчо, чувствуя, что за мной наблюдают.
– Здесь что-то есть, – надтреснутым голосом обращаюсь я в пустоту.
Ребенок. В кустах лежит ребенок.
Я приседаю на колени. Меня тошнит. Вдруг в голове вспыхивает: «Не оставляй свою ДНК!» Я оборачиваю руку рубашкой и раздвигаю ветки ежевики, чтобы рассмотреть тело, лежащее в их тени.
Это кукла. Всего лишь кукла. Подсознательно я об этом догадывалась. Но я также помню много, слишком много эпизодов, в которых настоящие трупы описывались, как «я думала, что это манекен. Я думала, кровь – пролитое красное вино».
Я знаю, что мне лучше не трогать куклу, но все равно вытаскиваю ее той рукой, которая все еще обернута рубашкой. Из-под потревоженных кустов начинает нести сильным запахом гниения, и я отшатываюсь. Кукла падает мне на колени. На груди у нее колотые раны, на щеке царапины. Мне вспоминается «Убийство безымянной № 1» и мерещится, что это именно я нашла тело, о котором ты рассказывала мне в том эпизоде. И на долю секунды то происшествие – не просто реальное, но еще и происходит здесь, сейчас, со мной. А потом и все истории, о которых ты рассказывала, оказываются не просто реально случившимися, но еще и имеющими отношение к этому ранчо, к тебе. И ко мне.
У нас была детская; это было хуже всего. Детская комната с желтыми, как стены твоего домика, стенами. Я много раз переставляла мебель. Пыталась делать ремонт, переделать ее в офис, в котором никто не работал, или в комнату для гостей, в которой никто не спал. Но на самом деле это была просто пустая комната. Желтая и пустая, как твой дом.
И вот я сижу одна, на земле, с куклой в руках. Кто здесь сумасшедшая? Кто сходит с ума?
На подходе к главному дому я слышу шум вечеринки и думаю, что мне послышалось. Твоя мать всех ненавидит. Кого ей приглашать? Я оставила куклу прислоненной к стене оранжереи. Мне было не по себе оставлять ее там, но в то же время не особо хотелось брать ее с собой в дом.
Подойдя к главному дому, я вижу еще один большой черный грузовик, припаркованный снаружи. В этом городе все ездят на грузовиках? У черного хода я замечаю группу людей, которые, следуя указаниям твоей матери, входят и выходят. Джеда я не вижу. Зато вижу двух старушек из церкви. Уютно устроившись и скрестив босые ноги, они сидят в садовых креслах и о чем-то болтают, а над их головами кружатся мошки. Обе твои племянницы, одетые в длинные юбки, разносят тарелки и чашки с узорами в стиле кантри. Они бросают на меня быстрый взгляд, а потом сразу же отводят глаза. Твой брат здесь.
Я захожу в дом, чтобы посмотреть, нужна ли моя помощь. На столе стоят тарелки с дымящейся органической едой. Еда ярче тарелок и пахнет землей и крапивой. Над ними уже вовсю колдует твоя мать.
– Я могу чем-нибудь помочь?
Она взмахивает кухонным полотенцем.
– Джед уже пришел?
– Я его не видела.
В углу твой брат помогает твоему отцу с компьютером.
– Тебе не нужно вводить пароль, – говорит он. – Он уже сохранен.
– Я не хочу, чтобы он сохранялся. – Твой отец хватает мышку.
– Они все сохранены, потому что ты постоянно их забываешь.
– Нет! Как вы их рассохраните?
– Папа, перестань. Я не могу постоянно сбрасывать их. Поверь мне, никто не хочет заходить в твой аккаунт Prime.
– Вот так они тебя и ловят! – Он стучит по компьютеру. – Оглянуться не успеешь, а кто-то уже покупает билеты на Арубу на твои деньги!
– Папа, пожалуйста, замолчи.
Твоя мать сказала мне, что у них нет Wi-Fi. Она явно не хочет, чтобы я им пользовалась. Любопытно, пользовалась ли им ты? Мне с трудом представляется, что ты вела бы свой подкаст отсюда, из гостиной своих родителей, но я все равно хочу полазить в их компьютере.
– У вас есть интернет, – говорю я твоей матери.
– Только для работы, – огрызается она. – Нам не нравится, что вы, молодежь, залазите туда и все портите.
– Но если я…
– Эмметт, Гомер! – Твоя мать снова взмахивает полотенцем, разгоняя жар. – Пора садиться за ужин. Где Джед?
Я хочу продолжить расспросы, но какой в этом смысл? Я не могу искать тебя при таком столпотворении. Мне нужно вернуться, когда все разойдутся.
– Привет еще раз. – У моего локтя появляется Клементина. Я удивленно отстраняюсь, но потом вспоминаю, что она есть в твоем списке.
– Где Джед? – снова спрашивает твоя мать, но непонятно, к кому она обращается.
– По-моему, я видела, как он спускался. – Клементина улыбается до ушей. – Он смотрел на уток.
– Смотрел на уток? Он с ума сошел? – У меня в голове возникает картинка: я выкапываю куклу из зарослей ежевики. Может, с ума сошел не только Джед? – Я же сказала – ровно полшестого. Разве я не сказала – полшестого? – Опять же, непонятно, с кем она разговаривает. Мы с Клэм вдвоем недоуменно обводим взглядом комнату.
– Почему бы нам не начать выносить еду? Я уверена, что он будет здесь как раз к молитве, – весело говорит Клэм.