Видимо, мы поссорились; я не могу даже вспомнить эту нашу ссору, но другие люди уверены, что она стала для Дейзи огромным ударом. Что случилось с ней после? Это я что-то сделала? Я просто должна вспомнить. Очевидно, она винит во всем меня, хочет меня наказать. А как я могу все исправить, если даже не представляю, что произошло?

Я прислоняюсь спиной к стене. Если не считать кроссовка и куртки, которые вынесло на пляж дальше по побережью, единственное свидетельство того, что она спрыгнула со скалы, – слова Моники, а теперь я знаю, что они ровным счетом ничего не стоят. Возможно, она в самом деле вернулась.

Я тянусь за телефоном. Уже поздно, но мне так одиноко, а воспоминания не желают возвращаться, как бы я ни старалась их подстегнуть. Экран оживает, и я вижу уведомление. На сайт загрузили новое видео.

Запускаю ноутбук и включаю воспроизведение.

Экран заливает темнота. Всполохи света, тусклая сероватая мгла, но ничего не разобрать. Потом мрак прорезает яркая вспышка, выхватывая что-то непонятное, размытое. Срабатывает автофокус, и картинка становится чуть резче, но фокус вновь пропадает, после чего изображение неожиданно делается очень резким.

Стена. Каменная темно-серая стена цвета ночи, но с каким-то странным болезненным отливом. Слышно, как где-то падают капли, их стук, многократно усиливаясь, отдается гулким эхом. Это подвал. Темный зловонный подвал. Камера рывком перемещается вправо, и я вижу ее. Дейзи.

Я нажимаю «Стоп» – и кадр застывает. Не могу смотреть, я уже бывала в этом подвале, я уже видела все это раньше – во сне. Отчаянно хочется проснуться.

Но я не могу. Я не сплю, а лицо Дейзи на экране искажено гримасой беспримесного ужаса. Ее черты будто схлопнулись; никакой надежды больше нет, осталась одна боль. И когда я отрываю взгляд от экрана, чтобы не видеть этой жуткой картины, то вижу свою комнату. Телевизор на стене, круглое зеркало, в которое я так и не могу заставить себя посмотреть. Все как всегда. И это реальность. Я не сплю и не могу сбежать. Не в этот раз.

Я снова включаю воспроизведение.

«Помоги мне, – просит она. – Пожалуйста».

Снова и снова. «Помоги мне. Пожалуйста. Не делай этого». Вид у нее больной, она за гранью отчаяния. Она сломлена. Ни один человек в мире не может ей помочь.

Она смотрит прямо в камеру, сквозь года – прожигая меня взглядом до самого нутра. «Ты говорила, они меня не тронут», – всхлипывает она.

«Нет, – хочется мне закричать. – Нет!» Хочется влезть туда, в ноутбук, повернуть время вспять. «Я тут, я рядом! – хочется мне закричать. – И всегда была рядом».

Почему ты не доверилась мне? Почему не рассказала, кто тебя мучает? Я могла положить этому конец. Я знаю, что могла. Я никогда не бросила бы тебя в беде.

Но это неправда, я точно знаю. Я видела этот ролик во сне, не могла же я все придумать? Значит, я уже смотрела его раньше. Или бывала там, где его сняли.

Но тогда я наверняка бы это запомнила. Я сделала бы что-нибудь. Я открылась бы кому-нибудь или пошла бы в полицию.

Разве могло быть иначе? Я вспоминаю, что рассказывал мне Брайан. Сэди с Дейзи поссорились. Одна угрожала другой. Некоторые считают, что Сэди была причастна к случившемуся с Дейзи и именно потому сбежала.

И вообще, кто стал бы держать у себя подобное видео? Наверное, тот, кто его снял, но разве это могла быть я? Или Дейзи? Стала бы она хранить такое?

Если я в чем-то и уверена, так это в том, что сама себе видео не посылала. Значит, она и в самом деле вернулась. Именно ее имели в виду Моника и тот человек на другом конце провода. Теперь я еще тверже знаю. Не Сэди. Не меня. Дейзи.

Я захлопываю ноутбук и, поднимаясь, неловко задеваю бедром прикроватную тумбочку – бокал летит на пол, вино плещет во все стороны и льется на ковер. Оно забрызгивает стены, и на мгновение кажется, что идет кровавый дождь.

45

Я должна отправиться в Блафф-хаус и найти ее. Закрываю за собой дверь. В окнах Моники не горит свет, в доме тихо и пусто. Видимо, она «разбирается» с Дейзи, как обещала. Нужно попасть туда раньше ее.

Не оглядываясь назад, я бросаюсь бежать и мчусь изо всех сил. В мозгу без конца крутятся одни и те же мысли. Может, я оставила ящик комода открытым и Моника, вернувшись из церкви, обнаружила, что фотографии в ее книжечке позора лежат не в том порядке? Может, она вообще заметила меня, когда я наблюдала за ней в зеркало или спускалась по лестнице? Тогда мне тоже грозит опасность. Но мы связаны. Нужно найти Дейзи и спасти нас обеих, и не важно, сердится она на меня или нет.

А может, мне, наивной дуре, следовало бы спасаться от Дейзи, а не ее спасать?

Я добегаю до Скал и до усыпанной гравием дорожки. Я лечу подобно призраку. Я не вижу ни одной живой души, и ни одна живая душа не видит меня. Блэквуд-Бей кажется вымершей, но дело не только в этом. Я кажусь себе невидимой.

Закрываю глаза, чтобы их не резал ледяной ветер. Чем ближе Блафф-хаус, тем могущественней я себя ощущаю; что-то ведет меня, какая-то загадочная сила, чуть ли не сверхъестественная. Ноги сами несут вперед, и на мгновение возникает желание закричать, но я сдерживаюсь. В том подвале рядом со своей лучшей подругой, которая молит меня о спасении, я вижу себя. Это правда? Я была там?

Я должна вспомнить, что натворила.

Мои глаза распахиваются, и я резко останавливаюсь. Внизу темнеет ледяная вода. «Где ты? – хочется закричать мне. – Зачем ты вернулась?»

Слышу голос и поворачиваюсь лицом к Блафф-хаусу. Никого нет. Я одна. Это всего лишь ветер, пронзительные крики черных чаек, которые устроились под стрехами и смеются, и скрип старого дома, проседающего под собственной тяжестью, уходящего в землю.

Снова закрываю глаза и глубоко вдыхаю, на сей раз черпая силы в ледяном воздухе, потом делаю шаг к дому. И тут в окне одной из комнат на верхнем этаже мелькает свет. Как будто сработала вспышка камеры или луна отразилась в стекле.

Внезапно я падаю, голова идет кругом. Ноги подгибаются подо мной, словно я споткнулась или поскользнулась на сырой траве, хотя в следующую секунду понимаю, что меня, должно быть, толкнули в спину. Я выбрасываю вперед руки и успеваю частично смягчить удар, но все равно лечу на каменистую землю, едва прикрытую тонким слоем почвы, с тошнотворным «шмяк». Зубы клацают друг о друга, в ушах звенит. Я не могу сделать вдох: в рот набилась земля. В глазах темнеет, и на секунду я вижу перед собой туннель, однако соткан он отнюдь не из света. Этот туннель ведет вниз, глубоко-глубоко в холодное черное чрево земли.

Я отплевываюсь и делаю наконец глоток воздуха. Если меня и правда толкнули, значит напавший сейчас стоит надо мной. Я пытаюсь повернуть голову, но боль не позволяет. По моей щеке течет что-то теплое.

Привет, дежавю.

Дыши, приказываю я себе. Главное – не забывай дышать. Я приподнимаю голову. Звон в ушах усиливается и, стремительно нарастая, достигает крещендо, а потом вдруг прекращается.

– Дейзи? – зову я (или мне так кажется).

Из горла вырывается лишь сипение. Я пытаюсь привстать, понять, что происходит, но слышу только собственное тяжелое дыхание. Не уверена, что она здесь – и что она вообще когда-либо здесь была.

Но, может, именно этого она и хочет. Увидеть меня беспомощной и умоляющей о пощаде. Хочет заставить меня заплатить за мой поступок, пусть даже я сама не знаю, какой именно.

Я слышу какое-то поскребывание, но оно не кажется реальным. Оно раздается лишь в моей голове, игра воображения. Рот наполнился кровью; должно быть, падая, я прикусила щеку. Я сплевываю розовую пенистую слюну на траву и усилием воли заставляю себя перевернуться на бок.

«Я хочу тебя увидеть, – молю я. – Раз уж до такого дошло, позволь хотя бы снова увидеть твое лицо перед тем, как все будет кончено».

Такой возможности мне не дают. В лунном свете что-то мелькает – очень быстро, не могу даже предположить, что это, – и я получаю болезненный удар в висок.

В последнюю долю секунды краем гаснущего сознания я успеваю уловить смысл произошедшего, а потом все меркнет.

46

В себя я прихожу в темноте. Голова гудит, как слишком туго натянутый барабан, перед глазами все расплывается, а когда зрение наконец обретает четкость, я могу разглядеть лишь край драного матраса, на котором, судя по всему, лежу. Все остальное утопает во мраке; в помещении стоит едкий сернисто-аммиачный сортирный дух.

Мне знакома эта вонь. Я в трейлере Дейзи. В спальне. Я должна отсюда выбраться.

Сердце гулко бухает в груди. Я пытаюсь подняться на ноги, но комната начинает кружиться, и я падаю на пол, больно ударившись локтем об угол кровати. Я подношу руку к голове, и мои пальцы натыкаются на какую-то корку. Судя по всему, это кровь, хорошо хоть запекшаяся. Я делаю вторую попытку, и на сей раз мне удается удержаться в вертикальном положении. Глаза понемногу привыкают к тусклому свету луны, но я по-прежнему могу различить лишь то, что находится на расстоянии вытянутой руки. Дергаю хлипкую пластиковую дверь. Она заперта или чем-то привязана, чтобы нельзя было открыть. Тяну изо всех сил, но дверь, хотя и выгибается, больше чем на дюйм не поддается.

Озираюсь вокруг: сбоку есть окно, пластиковое, в металлической раме. Я пытаюсь его открыть, но оно приржавело насмерть. Все, мне конец. Я отчетливо это понимаю. Она войдет сюда с пистолетом, ножом или ломиком и прикончит меня.

Нужно выбраться. Я колочу по стеклу, но оно даже не думает поддаваться. Мелькает смутная мысль, что оно может быть небьющимся, но моим доведенным до предела разумом уже овладела паника. Я озираюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы пустить в ход, но тщетно. Сознание начинает ускользать, но я изо всех сил стараюсь не выпасть из реальности, контролировать свои действия. Я молочу кулаками в дверь, отчаянно осматриваясь. На глаза попадаются шторы: рваные и заплесневелые, они свисают с металлического карниза. Возможно, это то, что мне нужно.

Я подпрыгиваю и, ухватившись за трубу обеими руками, повисаю на ней всем своим весом. Этого оказывается достаточно, чтобы оторвать ее от стены. Я с размаху бью по окну, но все напрасно. Оно содрогается с такой силой, что отдача бьет мне в руку и в плечо, но пластик остается абсолютно невредимым. Ни единой трещинки. Я делаю еще одну попытку – третью, четвертую, пятую – ровно с тем же результатом. Одна надежда – дверь. Вгоняю карниз в щель между дверью и дверной коробкой и налегаю на него всем телом. Щель слегка увеличивается, я просовываю карниз дальше и пытаюсь снова. Наконец щель расширяется настолько, что я могу в нее выглянуть; Дейзи привязала что-то к ручке – кажется, это галстук, темно-коричневый, видимо позаимствованный у Дэвида, – и как-то его закрепила. Его не растянуть.

Я хватаюсь за галстук, но пальцы онемели. Я будто смотрю видеосюжет для моего фильма. Я всаживаю ногти в ладони – что есть силы, до нестерпимой боли.

Внезапно сознание озаряет идея. Я достаю из кармана куртки сигареты и вытаскиваю из пачки зажигалку. Приходится снова и снова крутить колесико, прежде чем в темноте вспыхивает огонек. Подношу его к галстуку снизу, насколько удается, молясь, чтобы он занялся, и когда это происходит, огонь начинает быстро пожирать дешевый материал, распространяя запах горелой резины. Синтетика чернеет и плавится, и я изо всех сил тяну на себя дверь – с последней вспышкой огонь доедает галстук, и дверь с грохотом распахивается. Я ликую, я свободна! И тут до меня доходит, что я попала в основную комнату трейлера, и от свободы меня отделяет еще одна дверь.

Она, разумеется, заперта. Я взвешиваю в руке карниз и обвожу взглядом комнату. По лобовому стеклу змеится трещина; есть надежда, что она окажется слабым местом. Я бью по ней сначала карнизом, потом ногой в тяжелом ботинке. Стекло не поддается, но с каждым ударом трещина слегка удлиняется. Я стаскиваю ботинок и колочу им по пластику до тех пор, пока он не раскалывается с треском ломающейся линейки. Я руками выбираю осколки, и вскоре мне удается пропихнуться в образовавшуюся брешь.

Я падаю на землю, но заставляю себя тут же подняться на ноги. Окна дома в свете луны отливают серебром. Интересно, она сейчас там, наблюдает за мной? Теперь я понимаю, что мне следовало сделать еще несколько недель назад. Заявиться к Дэвиду, выдавить дверь, оборвать цепочку и как следует потолковать с ним. Усадить его напротив и заставить выложить все, что ему известно. Добиться ответа, где Дейзи. Если бы я не была так зациклена на сокрытии своей личности, возможно, так бы и поступила. Что, если проблема с самого начала таилась именно в этом? В том, что я помнила, кто я такая. Лихорадочное возбуждение разбегается по всему моему телу, точно рой легкокрылых мотыльков.

Несомненно, входная дверь заперта, но все равно дергаю ручку. Разумеется, она даже не думает поддаваться; как стояла, так и стоит не шелохнувшись. Наверное, можно разбить стекло и открыть ее изнутри, но я не уверена, что из этого выйдет толк. Должен быть другой способ.

Отхожу назад и смотрю на дом. Что это было – там, в окошке второго этажа? Какое-то движение? Или просто мимолетный отблеск, игра света на темном стекле? Я снова смотрю вверх. На этот раз сомнения быть не может: в комнате за окном что-то мелькает. Я не свожу с него глаз, ожидая увидеть ее лицо, но она скрылась. Все неподвижно. И тем не менее я уверена, что Дейзи там, наверху, что она наблюдает за мной. Чувствую на себе ее взгляд. О чем она думает? Господи, ну надо же быть такой идиоткой, такой непроходимой дурой! Она заманила меня сюда.

Сердце словно стискивает чья-то холодная рука. Хоть бы показалась, что ли. На мгновение хочется закричать ей: «Дейзи! Что произошло? Что я тебе сделала? Почему ты меня ненавидишь?» Но я не кричу. Ее глаза прожигают меня насквозь. Не хочу, чтобы она видела, как мне страшно, как сильно терзает меня чувство вины. Не хочу принимать на себя ее гнев, ее язвительность, поэтому склоняю голову и обхожу дом кругом. Задняя дверь слегка подается, когда я ее дергаю, но не открывается, и я оглядываюсь по сторонам в поисках других способов проникнуть внутрь. За трейлером обнаруживается рассохшееся на вид подъемное окошко с матовым стеклом – судя по всему, это ванная или туалет на первом этаже. Я подсовываю руку под раму и пытаюсь выдавить ее, но она тоже не поддается. Деревянная рама крепче, чем выглядит; с нее пластами облезает краска, и ничего более. Я отыскиваю в саду камень поувесистей и бью им по верхней створке. По стеклу с хрустом разбегается паутина трещин, но оно упрямо сидит в раме. Я бью снова – на этот раз стекло разлетается на куски, а дальше уже дело техники. Я осторожно просовываю руку в брешь, нащупываю защелку и открываю ее. Нижняя створка неохотно сдвигается вверх, и я, подтянувшись, вскарабкиваюсь на подоконник, а оттуда кое-как протискиваюсь внутрь.

Глаза не сразу привыкают к темноте, но запах говорит сам за себя. В помещении затхло, как будто кто-то вывесил сушить забытое на несколько дней в стиральной машине белье. Где-то внизу слышится журчание подтекающей воды. Туалет. Я сползаю на пол и автоматически нащупываю в углу выключатель. Он не работает. Раздается щелчок, но свет не загорается, и, задрав голову, я различаю под потолком пустой патрон. Черт, шепчу я себе под нос, и тут же, словно в ответ, откуда-то из угла доносится топоток. Мышь. Или крыса. Закрываю глаза и пытаюсь сделать глоток воздуха. Я убеждаю себя, что могу в любой момент развернуться и уйти отсюда. Никто не заставляет меня это делать.

Но беда в том, что это не так. Я тянусь к дверной ручке. У меня нет выбора. И никогда не было. Теперь я это понимаю. Все дороги вели меня сюда.

Я включаю фонарик на телефоне и начинаю снимать на ходу. Дверь уборной выходит прямо в коридор, и свет фонарика выхватывает из мрака перила, лестницу из добротного темного дерева, столик сбоку от входной двери, на котором стоит телефон. У противоположной стены темнеют старинные часы, неподвижные и безмолвные. Повсюду лежит пыль, ее частички танцуют в луче света. Слева от меня дверь ведет в кухню, а еще одна, справа – в гостиную, в которой я различаю огромный диван, разномастные кресла и старый громоздкий телевизор. Эта комната производит на меня пугающее впечатление, и я закрываю дверь, прежде чем двинуться дальше.

Следующая дверь ведет в просторную столовую – посередине стоит стол с пятью или шестью стульями, а у дальней стены буфет, на который стопками составлены тарелки, – все это тоже покрыто густым слоем пыли. Все остальные комнаты на первом этаже выглядят такими же нежилыми. Куча зловонной одежды в прачечной и немытая посуда в кухне – единственные следы какого бы то ни было человеческого присутствия в этом доме. В воздухе разлита печаль; эта кухня явно когда-то задумывалась как место, где будет шумно и весело, но теперь тут готовит всего один человек – и только для себя. Я поворачиваюсь, чтобы идти на второй этаж, и тут наверху прямо надо мной слышится негромкий скрип. Все в порядке, убеждаю я себя, просто дом оседает или ветер гуляет в щелях, но, начиная подниматься по лестнице, я дрожу. Я уже всадила ногти в ладони, как будто готовясь к тому, что неминуемо должно произойти.

Звук повторяется, на этот раз громче и куда более похожий на поскрипывание половиц под ногами, нежели на треск стен или перекрытий.

– Дейзи?

Ответа нет, и тишина, которая воцаряется после моих слов, кажется оглушительной, пугающей.

– Дейзи? – повторяю я, поднявшись по лестнице до середины. – Ты там?

Ответа по-прежнему нет, но едва площадка оказывается на уровне моих глаз, я немедленно понимаю: здесь что-то произошло. Все двери на втором этаже распахнуты, и луч моего фонарика освещает горы вещей, бумаг и книг вперемешку. Все вверх дном. Я пробегаю по коридору и захожу в разгромленную главную спальню. Ящики комода вывернуты, их содержимое в беспорядке разбросано по полу и кровати. Одежда, бумаги, украшения, которые никак не могут принадлежать Дэвиду. Тут царит хаос; контраст с сонным запустением внизу просто разительный.

Кто-то побывал здесь – возможно, Дейзи – и устроил на втором этаже полный разгром. Но что этот кто-то искал?

Ветер за окном усиливается. Его вой напоминает хохот, и я опускаю камеру. За всем этим наверняка кроется нечто важное. Что я упустила?

Я подхожу к окну, и тут все встает на свои места. Я уже бывала здесь. Мне знаком этот вид: море, луна, низко висящая над водой, корабли вдалеке, очертания гор за ними. Тот самый пейзаж. И тонкая линия горизонта, перерезающая ее посередине, словно туго натянутая проволока, тоже та самая. Воображаемая картинка в точности накладывается на реальность. Не отличишь. Я смотрю вниз и вижу то самое место, где она стояла, готовясь спрыгнуть.

Я слышу, как скрипит под чьей-то ногой ступенька, за ней вторая. Словно кто-то на цыпочках крадется вниз.

– Дейзи! – кричу я. – Постой! Вернись!

Ее нигде не видно, но я могу определить, где она только что была; весь дом содрогается от возмущения. Такое впечатление, что она призрак, перемещающийся по эфиру, и ее присутствие возможно обнаружить лишь по едва уловимому следу, оставляемому ею в воздухе. Я сбегаю вниз по лестнице, чуть не полетев кувырком; луч фонарика мечется по сторонам, внезапно налившееся свинцом сердце колотится о ребра.

Да где же она?!

Я медленно продвигаюсь вперед, убавив яркость фонаря. Она может быть где угодно. Мне не спрятаться от нее, я свечусь как маяк.

Снова зову ее по имени. Соседняя с кухней дверь внизу слегка приоткрыта. По пути наверх я не обратила на нее внимания. Это кладовка под лестницей, откуда остро тянет уксусом.

– Дейзи?

Протискиваюсь внутрь. Верхняя одежда, обувь, пара складных стульев. Коробки, составленные одна на другую, в глубине. Здесь она быть никак не может, и все-таки…

Делаю шаг вперед. Пол под ногами слегка подается, и, бросив взгляд вниз, я вижу, что половица не закреплена. Дейзи хитрая, она заманила меня и сюда. Я опускаюсь на корточки и приподнимаю ее с одного конца, уже зная, что обнаружу.

Так и есть. В углублении под половицами спрятан металлический ящик. Я вытаскиваю его, всколыхнув облако пыли. Он заперт, но при мне есть ключ, который я нашла в бумажнике Дэвида, и, когда я пробую его, он подходит. Там лежит портфель, отсыревший и заплесневелый, и я осторожно открываю его. Он такой старый, что даже застежки проржавели. Внутри полиэтиленовый пакет, в который замотано что-то прямоугольное, похожее на коробку, но неправильной формы. Разворачивая полиэтилен, я уже точно знаю, что это такое. Мне знакома эта тяжесть, эта увесистость. Я раньше держала в руках эту штуковину. Я пользовалась ею, снимала ею; это та самая вещь, благодаря которой я вступила на тот путь, что привел меня сюда. Моя первая камера.

Открываю футляр. В него даже вставлена пленка, но на попытки включить его аппарат не реагирует. Наверное, батарейка разряжена, а может, время и сырость привели его в полную негодность.

Но, кажется, в портфеле есть еще что-то. Две почтовые открытки. Я вытаскиваю их, чувствуя, как голова идет кругом. Первая представляет собой коллаж из нескольких изображений: ярко-красный лондонский автобус, Тауэрский мост, здание Парламента, собор Святого Павла – расположенных вокруг напечатанного большими буквами слова «ЛОНДОН», как будто и так не догадаться. Я переворачиваю открытку, затаив дыхание, но на обороте нет ничего, кроме адреса Дэвида (Блафф-хаус, Блэквуд-Бей) и одинокого почтового штемпеля.

На второй открытке изображено колесо обозрения, знаменитый «Лондонский глаз». А на обороте тем же самым почерком, что и адрес на первой, выведены два слова.

«Я возвращаюсь».

Некоторое время я смотрю на них. Почерк тот же, что и на открытке, которую прислали Дэну. Сердце перестает колотиться как безумное. Меня охватывает странное спокойствие. Теперь, когда никакой неопределенности не осталось, я испытываю чувство, граничащее с облегчением. Я знаю, что должна сделать. Я кладу камеру себе в сумку и поднимаюсь.

И немедленно понимаю: что-то не так. На кухонном потолке дрожат отблески света, мятущиеся оранжевые сполохи, как будто кто-то зажег свечу.

– Дейзи? – зову я, но отвечает мне лишь эхо собственного неровного голоса. – Дейзи?

Я выхожу в кухню. Из окна как на ладони виден трейлер, теперь гадать об источнике света не приходится. Он объят огнем, языки пламени вырываются из оплавленных окошек, из люка в крыше валит дым.

Сомнений больше нет. Она думает, что я там. Она пытается меня убить.

47

Мы с Гэвином договариваемся встретиться в кафе у Лиз на следующий день. Когда я подхожу, он стоит на улице, дрожа от холода. Внутри никого нет, свет не горит, дверь закрыта рольставнями. В витрине висит объявление, что кафе закрыто на праздники.

– Это обычная практика? – спрашиваю я.

– Понятия не имею.

Он не делает попытки ни обнять, ни поцеловать меня, даже в знак приветствия.

– Что случилось?

– Ничего.

Вранье.

– Гэвин?

Он утыкается взглядом в землю и неловко переступает с ноги на ногу. Нас разделяет меньше ярда, а кажется, что целый каньон. Я не знаю, что сказать, но, когда он все-таки поднимает на меня глаза, в них читается боль. Он некоторое время молчит, покусывая губу.

– Я тут подумал… И…

– И?..

– Ты обещала.

– Что?

– Не врать мне больше.

Приходится сосредоточиться: сейчас нельзя сболтнуть лишнего. По крайней мере, пока не пойму, что он имеет в виду.

– Я думал, я что-то для тебя значу.

– Так и есть, – уверяю я, и в этот самый миг, когда, возможно, уже слишком поздно, вдруг понимаю, что это правда.

– Хватит мне врать, Сэди, – говорит он. – Я знаю, кто ты.

Земля уходит из-под ног, и мир на мгновение накреняется. Передо мной разверзается пропасть. Черная дыра. Нет, она меня не засосет, я не допущу этого. Я делаю глубокий вдох. Он не должен догадаться, что происходит, но я не могу сдерживаться.

– Сэди? – произносит Гэвин.

Имя эхом отдается в моих ушах. Зачем он снова и снова повторяет его? Кто-нибудь может услышать.

– Тебе плохо?

Поначалу я ничего не отвечаю, но потом различаю собственный голос: «Прости меня». У меня перехватывает дыхание, но, даже произнося эти слова, я не уверена в их искренности. Это его не касается, так за что я извиняюсь? Он не имеет права предъявлять мне претензии.

И тем не менее я повторяю:

– Прости меня.

Он ласково обхватывает мое лицо ладонями. Я с трудом подавляю желание вывернуться и послать его куда подальше.

– Ты не могла мне признаться?

Я ничего не отвечаю. Хочется спросить, откуда он знает, но, наверное, это очевидно. Он видел меня на могиле матери. Слышал, как я настаивала, что Сэди жива, и отказывалась идти в полицию, потому что она никак не может быть похоронена под тем деревом на торфяниках.

– Ты сложил два и два?

– И это тоже.

Гэвин берет меня за запястье, и я не отнимаю руку. Он задирает рукав моей куртки.

– Я заметил это в ту первую ночь, когда мы с тобой были вместе. Всегда остаются следы. Над тобой издевались?

Я пытаюсь выдернуть руку, но он не дает. Он держит меня ласково, но крепко и медленно проводит пальцами по моим шрамам. От его прикосновений внутри разбегаются мурашки, точно тысячи крошечных насекомых копошатся под кожей.

– Я еще раньше хотел с тобой поговорить – после того, как мы побывали на могиле твоей матери, но потом пропала Элли – и стало не до того… И я понимаю, почему ты пыталась все скрыть, но тебе нечего стыдиться. И этих шрамов тоже.

Нет, думаю я. Нет. Все это произошло уже после того, как я сбежала.

– Не надо.

– Многие жертвы насилия сами себя калечат. Это совершенно…

– Я себя не калечила, я просто обварилась. Кипящим супом.

Он внимательно смотрит на меня. По глазам я вижу, что он не верит.

– Ты разговариваешь во сне. Знаешь об этом?

Мне вспоминается мой бывший парень. Он находил это забавным. Ты просто не затыкаешься, сказал он однажды. Постоянно бормочешь что-то себе под нос, как будто с кем-то препираешься.

– Ты все время повторяла ее имя. Дейзи.

Я киваю. Молча. Да, не зря, видимо, все-таки говорят, что все тайное рано или поздно становится явным. Все пропавшие действительно всегда отчаянно пытаются найтись.

– Ты же никому не расскажешь?

Он обещает не рассказывать, но мне почему-то не очень верится. Возможно, я опоздала и он уже с кем-нибудь поделился.

– От меня не надо было скрывать, – говорит он.

Я подаюсь к нему. Очень хочется ему верить. Хочется, чтобы он обнял меня и притянул к себе. Хочется надеяться, что кто-то может любить меня просто так, не требуя ничего взамен. Но я не думаю, что смогу.

Он внимательно смотрит на меня, склонив голову набок. На его губах застыла печальная полуулыбка сострадания, которая, однако, не отражается в глазах.

– Можешь мне доверять.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как дать ему достаточно, не отдавая всего целиком. В этом-то и беда. Я так не умею.

– Ты мне нравишься, – говорит он. – Очень.

Внезапно он становится похож на оробевшего школьника. В этом случае я знаю, каких слов от меня ждут. Они готовы сорваться с языка, но застревают в горле, и я молчу. Гэвин печально качает головой:

– А я тебе не нравлюсь.

– Дело не в этом, – уверяю я.

– А в чем тогда?

Я раздумываю. Такое ощущение, будто я захожу в море: в черной воде не видно дна, которое грозит в любой миг уйти из-под ног, оставив меня беспомощно барахтаться в волнах.

– Просто я чувствую себя такой…

Какой? Какой я себя чувствую? Потерянной? Опустошенной? В конце концов я нахожу нужное слово. Я наглухо его запечатала и задвинула подальше, но оно, разумеется, никуда не исчезло. Да и не могло исчезнуть. Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне. Я предпочла сбежать, и тогда она тоже сгинула. От этого никуда не деться.

– Виновной.

– Это не твоя вина.

– Что именно?

– Что Дейзи покончила с собой. Ты сделала все, что могла. Те люди… Они причиняли тебе зло; тебе было необходимо бежать. Они не оставили тебе другого выхода. Ни один человек не стал бы тебя винить.

Но такие люди есть. Как минимум один. Дейзи.

– Ты не понимаешь. Я сбежала не поэтому.

– Мне можешь не врать, – понижает он голос.

– Что?

Он утыкается взглядом себе под ноги:

– Я знаю… То же самое было с Зои.

Молчу. Думаю, он прав.

– Я пытался поддержать ее.

Не знаю, что ему на это сказать, поэтому говорю просто:

– Мне очень жаль.

– Неудивительно, что она сбежала. Если именно так все и было. – Он вскидывает на меня блестящие от слез глаза. – А вдруг на самом деле она мертва? Как Дейзи. Вдруг?..

– Дейзи жива.

– Что?!

Я смотрю на него в упор. Мгновение растягивается настолько, что, кажется, готово уже порваться, и лишь тогда я отвечаю.

– Именно она прислала открытку. Именно она проехала мимо меня в самую первую ночь перед тем, как появился ты. Думаю, в машине Дэвида. Именно она за всем этим стоит.

Гэвин смотрит на меня. Он и так считает мою психику хрупкой, но теперь начинает задумываться, насколько глубокий отпечаток оставила на ней моральная травма.

– Ты серьезно?

Внутри у него явно происходит борьба. Сквозь облака потихоньку пробивается солнечный свет.

– Она там, – произношу я. – В доме Дэвида. Я в этом совершенно уверена.

Я рассказываю, как очнулась взаперти в трейлере, и он хрипло сглатывает.

– Мы должны пойти в полицию, – говорит он.

Я накрываю его руку своей ладонью:

– Не могу. Пока не могу. – Вытаскиваю из сумки камеру. – Но мне нужна твоя помощь. Ни о чем не спрашивай, просто помоги мне. Пожалуйста!

Он берет аппарат и взвешивает его на ладони.

– Можешь сделать так, чтобы она заработала? Или перенести видео с пленки?

– И тогда мы пойдем в полицию?

– Да, – говорю я, понимая, что других вариантов не осталось. – Я обещаю.

48

Я включаю камеру на запись.

Она установлена на туалетном столике, а я сижу на краю кровати. Мягкий свет прикроватной лампы направлен так, что мое лицо наполовину утопает в тени. Черты различимы лишь совсем смутно; я могу быть кем угодно.

– Это сообщение для моей подруги, – говорю я.

Я смотрю в объектив, мысленно видя на месте равнодушного глаза камеры лицо Дейзи. Потом делаю глубокий вдох.

– Для моей лучшей подруги.

Пауза. Я не продумывала слова заранее. Я представляю, как это видео смотрят Моника, Беверли в пабе. Кэт. Гэвин и все остальные. Интересно, что они подумают?

– Я знаю, что именно ты послала мне открытку.

Лиз, перебираю я в уме. Она тоже может посмотреть. Софи, Кэт, Элли. Кто угодно. Нужно быть очень осторожной; нельзя дать им понять, что Дейзи вернулась. Я не хочу выдать ее, снова подвести. Такое чувство, будто я стою на карнизе на пятнадцатом этаже, один неверный шаг – и я сорвусь. Главное – ни в коем случае не смотреть вниз, иначе я оступлюсь и упаду. Или не смогу побороть искушение прыгнуть.

– Мне кажется, я знаю, зачем ты это сделала, и хочу, чтобы ты знала: я не думала причинить тебе зло. Я надеюсь тебе помочь.

Я наклоняюсь вперед, ближе к камере, и представляю, что она сейчас смотрит на меня – насмешливо, с вызовом поблескивая глазами. Смелее, говорит она. Если ты так уверена, что способна помочь мне, если ты воображаешь, что во всем разобралась, давай докажи.

На память приходит символ, который я нашла в трейлере рядом с ее постелью.

– Я видела Андромеду, – говорю я. – И помню, как ты сделала татуировку.

Моя ладонь непроизвольно тянется к плечу, я физически чувствую укол воображаемой иглы. Мы тогда пошли в салон вместе, собираясь сделать парные татуировки, но в итоге решилась только она. Я струсила, как будто с самого начала знала про несчастный случай, который позднее сделал нашу затею бессмысленной.

Я помню мастера, которая набивала ей тату; волосы у нее были кроваво-красного цвета, но с глянцевым отливом, каким отличаются спелые помидоры. На груди у нее пылало сердце, обвитое колючей проволокой.

– В тот раз я сдрейфила.

Знаю, она вспомнит, она поймет, что я обращаюсь к ней, и только к ней.

– Но на этот раз я не буду дрейфить. Обещаю.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, затем устремляю взгляд прямо в камеру.

– Я помогу тебе. Если ты разрешишь.

Нажимаю «Стоп», потом загружаю видео на сайт и выкладываю его в общий доступ. Интересно, скоро она его увидит? Я знаю, что она их смотрит. И смотрела с самого начала.



Теперь остается только ждать. Как бы я ни устала, спать не хочу. Слишком пугает меня то, что может скрываться там, в глубине. Что может всплыть на поверхность, если пристально вглядываться.

Поэтому, вместо того чтобы уснуть, я заставляю себя двигаться. Я завариваю крепкий горький кофе, густой, как ил, и наливаю себе чашку за чашкой. Я выключаю лампочки в гостиной и сижу в озерце света от экрана моего ноутбука. В оконном стекле видно мое отражение, но ничего больше. К дому снаружи подступает темнота. Черное ничто; даже луну не найти, она прячется за облаками. Я знаю, что Дейзи там. Ты сбежала, говорит она, в то время как я вполне могла лежать в земле. Ты хотела, чтобы я гнила там.

Я делаю глоток кофе. Меня потряхивает. Наверное, это все кофеин. Экран ноутбука меркнет, переходя в спящий режим, и комната погружается в темноту. Глаза закрываются. Я клюю носом. Мгновение черноты, потом сквозь нее проступает ее лицо, и я с нечленораздельным возгласом вскидываюсь, сгоняя с себя сон.

Наливаю еще кофе и цежу его медленными глотками. Экран ноутбука снова светится во мраке.

Я посматриваю на часы, то погружаясь в забытье, то вновь выныривая. Но даже когда не сплю, я пребываю в состоянии оцепенения, зыбкой полудремы. Такое впечатление, что мое тело превратилось в марионетку, в манекен. Нитки перерезаны. Часы тикают и тикают без остановки. «Дождь» плавно перетекает в «бурю».



Около полуночи меня выдергивает из забытья короткое «пип»: на сайт загружено новое видео. Меня вдруг охватывает абсолютное спокойствие, я точно знаю, что там и от кого. Делаю глубокий вдох, набираю полные легкие воздуха, потом пробуждаю компьютер. Вот он, мой шанс спасти Дейзи. Мой шанс попросить у нее прощения за содеянное. Мой шанс вернуть ее дружбу.

Экран черен и пуст. Я запускаю воспроизведение. В кадре возникают низкие облака, далекая луна, то вплывающая в фокус, то выплывающая из него, потом изображение стабилизируется. На экране появляется Блафф-хаус.

Картинка дрожит, а в следующую секунду, низкий и грубый, нарочито искаженный, но пугающе знакомый, слышится женский голос:

– Я сейчас здесь. Приходи одна.

49

Переступая через порог Хоуп-коттеджа, я испытываю ощущение, что больше сюда не вернусь. По соседству у Моники горит свет, в окне второго этажа мелькает чья-то тень, а изнутри доносятся голоса. Даже не остановившись, чтобы подумать, я стучусь и жду.

Дверь открывает Моника:

– Алекс!

Вид у нее удивленный. Выгляжу я ужасно, это точно. Ненакрашенная, на голове черт знает что, всю ночь не спавшая. Я не знаю, что сказать. Думала, наброшусь на нее, как только увижу, но теперь понимаю, что не могу ее ненавидеть. Она кажется такой жалкой. Такой слабой.

– Можно войти?

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом:

– Сейчас не самый подходящий момент.

Я изо всех сил заставляю себя говорить спокойно. С ней я разберусь потом, после того, как поговорю с Дейзи и узнаю, что натворила. В конце концов, Моника не знает, что именно мне известно. Она понятия не имеет, что я видела.

Мне вспоминаются ее же слова, сказанные тогда по телефону.

– Она вернулась, – сообщаю я. – Вы это знаете, и я это знаю.

Моника озадаченно склоняет голову набок. Ее попытка изобразить недоумение почти забавна.

– Бросьте, – усмехаюсь я. – Давайте перестанем валять дурака и будем откровенны.

На секунду кажется, что Моника вот-вот захлопнет дверь у меня перед носом, но она передумывает.

– Лучше будет, если вы зайдете в дом.

Я обвожу взглядом комнату. На диване никого нет, на кофейном столике стоит одинокий бокал из-под вина. Голоса, которые я слышала, несутся сверху: по телевизору в спальне идет какая-то мыльная опера.

– Вы же в курсе, что она у Дэвида?

– Кто?

– Дейзи.

Я вижу, как ее зрачки расширяются, но она тут же отворачивается, чтобы взять сигареты. Она присаживается на край кресла напротив и чопорно скрещивает ноги, снова овладев собой, затем придвигает пачку ко мне. Я не обращаю на сигареты внимания.

– Вы ошибаетесь. Она мертва. – Моника говорит ровным тоном; ее слова звучат неубедительно. – Она спрыгнула со скалы. Я видела…

– Расскажите мне правду. Дейзи не прыгала со скалы.

– Я видела собственными глазами.

– Она жива. Она вышла со мной на связь.

Моника нашаривает зажигалку.

– Каким образом? Через этот ваш ролик? Знаете, мы все его посмотрели. – Огонек неохотно вспыхивает, и она закуривает. – Вы, посторонний человек, приехали сюда, чтобы разворошить прошлое…

– Нет, – возражаю я, но она не обращает на меня никакого внимания.

– …прошлое, о котором не имеете ни малейшего понятия.

Я делаю шаг вперед, пытаясь сохранять спокойствие. Ее злость – это самозащита. Думаю, ей страшно. Я задаюсь вопросом, что именно ей известно.

– Это не так.

Она выпускает струю сизого дыма, уже совершенно овладев собой.

– И все это ради того, чтобы снять свой очередной фильм. Про нас.

Я качаю головой, не желая сдаваться:

– Она жива.

– Мы хорошие люди, понимаете? Она бросилась со скалы. Это печально, но именно так все и было. Она бросилась со скалы и умерла. И вы с вашими нелепыми обвинениями нам тут не нужны.

– Нет, – говорю я. – Над ней издевались. У меня есть видео. А вы, конечно, не подозревали об этом?

– И что же это за видео?

– С Дейзи. Она умоляет о пощаде. Она его мне послала.

Сигарета застывает посередине между губами Моники и пепельницей.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я.

– Ничего. – Она опускает глаза. – Ничего, клянусь.

– Вы лжете. Я знаю, что вы к этому причастны.

Она вскидывается и ехидно смотрит на меня сощуренными глазами:

– Что?!

Я повторяю свои слова, но теперь она держит себя в руках. Она холодна и невозмутима, как изваяние. Как пробить ее броню?

– Моника, в том видео она плачет. Умоляет сохранить ей жизнь. Расскажите мне, что происходит. Что вы делаете с девочками?

Она снова подносит сигарету к губам. Рука у нее трясется, но она ничего не говорит.

– Можете сказать мне правду. – Я перехватываю ее взгляд. – Я все равно все знаю. У меня есть доказательства.

– Ничего вы не знаете.

– Я знаю, что происходит на конюшне.

Она замирает.

– Я знаю про наркотики. Про выпивку. – Я некоторое время колеблюсь. – И про вечеринки.

– Ни черта вы не знаете. Я не делаю девочкам ничего плохого, я им помогаю.

Кровь приливает к моим щекам. Я разражаюсь смехом. Не смогла удержаться.

– Помогаете им? Интересно как? Вы же знаете, что происходит на этих вечеринках!

– Нет, это не то, что вы думаете. Мальчики… Они отвозят их туда. И привозят обратно. Они приглядывают за ними.

– Вы сами-то в это верите?

Она выдерживает мой взгляд, но глаза у нее бегают, она похожа на испуганное животное в свете фар – как та овца на дороге за мгновение до того, как ее сбила машина.

– Это правда. Им нравятся вечеринки. Их никто не заставляет туда ходить.

– Они вам так говорят? Вы уверены, что у них вообще есть выбор?

Она молчит.

– Их там насилуют, Моника. Вы ведь это знаете?