– Что я был с Зои чересчур близок, сформулируем это так. Только в других выражениях. В общем, он практически в открытую обвинил меня в том, что она сбежала из-за меня.

Некоторое время я подбираю слова.

– Вряд ли они по-прежнему так считают.

Он морщится, словно от боли, потом поднимает глаза к потолку.

Я внимательно смотрю на него:

– Может, стоит с ними поговорить. Общаться с Джоди было нелегко, но, думаю, она хочет высказаться.

Он переводит взгляд на меня:

– Может, и хочет, но точно не мне. Да и я тоже не горю желанием с ней беседовать. Я просто хочу выяснить, что случилось с Зои, Дейзи и Сэди. А теперь еще и с Элли. И сделать так, чтобы это не повторилось больше ни с кем.

Глаза у него влажно блестят. Очень хочется поверить ему, но можно ли? Я представляю, как выхожу из кухни, а он идет в нескольких шагах позади. Один удар – и я падаю. Никто не знает, что я здесь. Никто меня не хватится. Это будет легче легкого.

– Где ты был? – спрашиваю я.

– Когда?

– Сегодня. Когда вернулась Элли.

Он сверлит меня взглядом:

– Думаешь, я имею к этому отношение?

Нет, я так не думаю. Не всерьез. Но мне уже доводилось ошибаться в людях, поэтому я должна быть уверена на сто процентов.

– Так как?

– Алекс, я искал Элли. Как и все остальные.

Я медленно отступаю:

– Но…

– Можешь спросить у Брайана. Или у Лиз. У кого угодно. Когда они ушли, я остался там, на торфяниках. Пытался отыскать ее.

Он делает шаг вперед и протягивает ко мне руки. Выражение лица у него умоляющее.

– Поверь мне. Вот, смотри. – Он показывает свой телефон. – Я немного поснимал. На всякий случай. Вдруг пригодится для твоего фильма.

Гэвин включает воспроизведение. На экране появляется торфяник, окутанный темнотой.

– Это мог снять кто угодно и когда угодно.

Он показывает мне время съемки. Час назад.

– Смотри.

Он прокручивает ролик вперед. В самом конце в кадре появляется его лицо.

Я поднимаю голову и открываю рот, чтобы что-то сказать, хотя сама не знаю что. Наверное, «извини», хотя желания извиняться у меня нет.

– Не ври мне больше, – говорю я.

– Не буду, – качает он головой.

Он вскидывает на меня глаза, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. Как будто он обдумывает слова, взвешивая за и против, решая, как ответить. Но в конце концов произносит лишь:

– Если ты пообещаешь мне то же самое.

40

Гэвин приносит мне кофе, потом уходит. Еще совсем рано, даже не рассвело. Чувство утраты оплетает меня своими щупальцами, я будто что-то потеряла, но не могу вспомнить, что именно. Что-то важное и невосполнимое. Я лежу в постели, думая о матери Дейзи, медленно угасающей в своей комнатушке в доме престарелых, не способной уже отличить реальность от фантазий помраченного разума; и о моей собственной матери, лежащей в могиле в холодной земле, обратившейся в тлен. Я думаю о Зои, сгинувшей, возможно, навсегда, в чьей комнате все остается в точности так, как было при хозяйке, чьи родители изо всех сил стараются не раскисать и сохраняют надежду вопреки очевидному. Как они держатся? Как держимся все мы?

Потом мысли перескакивают на Элли, вернувшуюся неизвестно откуда. Права ли я, считая это наказанием, или она пыталась скрыться – и если так, то от чего?

По пути вниз бросаю взгляд на барометр: стрелка не сдвинулась ни на йоту, она упрямо стоит посередине между «дождем» и «бурей», точно пытаясь предостеречь. Я знаю, что прибор всего-навсего измеряет атмосферное давление, влажность или температуру, а может, все разом. Чистой воды наука, никакой загадки, ничего сверхъестественного. Может, он вообще сломан. Я думаю о Дэвиде, заявившемся ко мне в спальню. Может, я сама сломана.

Я беру свой ноутбук. Он тренькает: на сайт загружено новое видео.

Что ж, посмотрим.

На экране появляется небо. День ясный, и оно синее-синее. Где-то вдалеке виднеются деревья. Светит солнце, но тени длинные, а деревья стоят голые. Дело происходит зимой, и что-то в атмосфере видео наполняет меня уверенностью, что оно снято много лет назад. Ясный, погожий зимний день. Камера поворачивается, и на мониторе возникает трейлер. «Пегас».

Я отшатываюсь. В кадр входит девушка, крупным планом видны ее голова и плечи. Она широко улыбается. Дейзи. Изображение четкое, резкое, словно снято не так давно, но это никак невозможно, она мертва.

И все равно я будто смотрю на привидение – кажется, я могу потянуться к ней туда, сквозь экран, схватить ее, спасти. Спросить, что случилось, кто ее обидел, почему она спрыгнула со скалы и почему я сбежала.

И кто прислал это видео? Кто стоял за камерой?



Я не могу тут больше оставаться. На ночном небе ни облачка, морозный воздух неподвижен. Преодолев всего половину Слейт-роуд, я успеваю запыхаться. Кажется, что сгустившийся воздух обволакивает меня плотным коконом. Я словно вернулась в те времена, когда выкуривала по пачке в день.

Моя машина стоит там, где я ее оставила, но теперь, рядом с ней, я не знаю, куда ехать. С чего я вообще взяла, что бегство – это выход? Представляю, что сказал бы на это Дэн, и понимаю: он прав. Закончи свой фильм.

Я иду дальше, в парк, толкаю тугую калитку. Ледяной гравий на дорожке хрустит под ногами. Впереди зловеще темнеет летняя эстрада, но ветер усилился, и я решаю укрыться там. Подойдя поближе, я вижу, что она не пустует: внутри кто-то сидит, сгорбившись и опустив голову.

Я не ухожу. Кажется, мое подсознание каким-то образом вычислило, что она будет здесь, и привело меня сюда. Поднимаюсь по ступенькам и останавливаюсь перед ней. Она курит. На ней застегнутая под самый подбородок теплая куртка, но она все равно дрожит от холода. Я осторожно кашляю.

– Кэт?

Лишь тогда она замечает меня и поднимает голову:

– Что вы тут делаете?

Резкий тон не слишком убедителен. Я вижу, что она рада. В глубине души, а может, и сама не отдавая себе в этом отчета. Я – это как минимум компания.

– Можно присесть?

– У нас свободная страна.

Я усаживаюсь рядом с ней, но не вплотную и с минуту или две смотрю на бухту и на открытое море за ней. Наверное, я тоже приходила сюда, когда была чем-то расстроена. Наконец Кэт заговаривает со мной:

– Как вы меня нашли?

– Я не искала. Даже не подозревала, что ты тут.

Она гасит окурок и скрещивает на груди руки.

– Что это вы сегодня ничего не снимаете?

– А что, надо? Я могу.

Ее негромкий отрывистый смешок больше похож на презрительное фырканье. Мы снова погружаемся в неловкое молчание.

– Вы видели Элли? – спрашивает она некоторое время спустя.

– Мельком, – отвечаю я. – Вчера вечером.

Кэт сопит. Я не могу понять, какие чувства ее одолевают.

– А ты?

– Они меня к ней не пустили, – качает Кэт головой.

– Кто? Ее родители?

– Она сказала, что хотела сбежать. Они считают, что я плохо на нее влияю.

Она смотрит на море, губы ее сжаты в ниточку.

– А ты хорошо на нее влияешь?

Кэт наклоняет голову в мою сторону. Губы ее недовольно кривятся, но кажется, я вижу еще кое-что. Пожалуй, это невольное уважение. С примесью гордости. Мы с ней одинаковые, она и я. Подруга явно в беде, а мы – справедливо или нет – берем вину на себя.

– Ты пьешь, я это знаю. И наркотиками, надо полагать, балуешься.

Она ничего не отвечает.

– Представь, я в твоем возрасте занималась тем же.

– Да неужели?

Ее ухмылка тоже выглядит не очень убедительно, и я негромко смеюсь.

– Ты бы очень удивилась. Больше-то все равно нечем заняться, правда?

Она снова устремляет взгляд на море.

– Знаешь, я прекрасно все помню. Ты слишком мала, чтобы пойти в клуб и даже чтобы выпить чего-нибудь в пабе. В моем случае это были спиды. Поначалу.

– Спиды?

– Так, самую чуточку. Потом… А потом чего только не было.

Она смотрит на свои руки, крутя туда-сюда кольцо на среднем пальце. Дешевенькое серебро тускло поблескивает.

– А ты что употребляешь?

– Только травку, – шепчет она. – И бухло.

– Точно?

По тому, как она пожимает плечами, я делаю вывод, что нет, но это все, что она готова признать.

– И Элли тоже?

Она качает головой.

– Где ты все это берешь? Ребята снабжают?

Я вспоминаю парня, которого мы видели с ней в кафе. Сердцееда с пляжа.

– Твой бойфренд?

Она отводит глаза в сторону и делает глубокий вдох. Плачет, что ли? Не пойму.

– Расскажи, что случилось с Элли.

– Я не знаю, но она точно не пыталась никуда сбежать. Только не она. А если пыталась, то зачем тогда вернулась?

– Выходит… – говорю я нерешительно, опасаясь ее спугнуть. – Выходит, ее увезли и выбросили на торфяниках?

Кэт ничего не отвечает, но я воспринимаю ее молчание как «да».

– Ты беспокоилась за Дэвида, – вспоминаю я. – Вчера вечером.

Она на мгновение замирает:

– С ним все будет хорошо?

– Не знаю, – как можно мягче говорю я.

Она оборачивается ко мне. Глаза у нее совершенно сухие.

– Дэвид твой друг?

– Да. И друг Элли тоже. – Она на секунду замолкает. – Это не то, что вы сейчас подумали.

– Я ничего сейчас не подумала.

– Он помогает нам с уроками. И подкармливает нас сэндвичами, когда… Ну, в общем, подкармливает.

Когда вашим матерям недосуг, думаю я. Или отцам.

– И больше ничего?

Она сует руку в карман куртки в поисках сигарет, и я вспоминаю сцену из другого времени. Дейзи сидит там, где сейчас я, а я на скамейке рядом с ней. Зима, темно, летняя эстрада кажется громадной пещерой. Мы обе курим. Я делаю последнюю затяжку и щелчком отправляю окурок под скамейку напротив, где она приземляется, рассыпая сноп рыжих искр.

– Говорю, он нормальный чувак, – произносит Дейзи. – У него есть телескоп, это так круто! Он дает нам посмотреть. В него можно разглядеть звезды и планеты, а один раз я видела целую галактику! Ты тоже приходи как-нибудь.

Меня пробирает дрожь. Телескоп. Кажется, я с самого начала это знала. Наверное, и правда знала.

– У него есть телескоп?

Кэт кивает.

– Где?

– На крыше.

Я закрываю глаза и вижу все в мельчайших подробностях. Дэвид снимает с телескопа пластиковый кожух и спрашивает у девочек, на что бы они хотели посмотреть. Сегодня ясно, говорит он, видимость просто отличная.

Видимость? Я сразу понимаю, что он имеет в виду: атмосфера практически спокойная, изображение будет четким и качественным. Но откуда я это знаю? Дейзи мне объяснила? Или он сам?

Закрываю глаза и вижу Дэвида. Он смотрит на мои руки.

– О, ты принесла свою камеру, – замечает он.

Я резко открываю глаза. Я снова сижу на летней эстраде в обществе Кэт.

Камера. Моя первая.

– Там Бетельгейзе, – говорит Кэт.

Она смотрит на небо, и я, проследив за направлением ее взгляда, вижу красноватую кляксу.

– Хочешь услышать кое-что интересное? – спрашиваю я. – Звезда, на которую ты смотришь, возможно, уже не существует.

– Но я ее вижу.

– Да. Но она так далеко, что ее свету требуется пятьсот лет, чтобы дойти до нас. Это означает, что картинка, которую мы сейчас видим в телескопе, это то, как Бетельгейзе выглядела в тысяча пятьсот каком-то году. А Бетельгейзе – сверхгигант, который приближается к концу своего жизненного цикла. Она может взорваться в любой день.

Мы обе устремляем взгляд на красную звезду.

– Только не забывай, что ты видишь прошлое. К тому времени, когда мы сможем наблюдать ее взрыв с Земли, он будет фактом уже свершившимся. Пятьсот лет тому назад.

Она с минуту молчит, потом спрашивает:

– Вам тоже она нравится больше всех других звезд?

Я ищу глазами Андромеду. Нет, хочется мне сказать. Но я молчу и лишь плотнее кутаюсь в куртку, пытаясь защититься от пронизывающего холода.

– Знаешь, что я думаю?

Не дожидаясь, когда она ответит, я говорю:

– Я думаю, что Элли увезли на торфяники, чтобы проучить. – Выдерживаю паузу. – Или предупредить.

Молчание Кэт красноречивей любой реакции.

– Предупредить, чтобы никому не рассказывала о происходящем. Вот что я думаю.

Она смотрит куда-то вдаль. Волосы падают ей на лицо.

– Я помогу тебе, – уверяю я. – Если ты разрешишь. Если расскажешь, кто тебя обижает.

Она молчит. Забытая сигарета тлеет у нее в руке.

– Это ведь не твой бойфренд? Или не только он. Кто еще?

Я жду, но она и на этот раз не отвечает. Тогда я сую руку в карман и достаю телефон.

– Можно, я кое-что тебе покажу?

Я нахожу видео, которое прислали сегодня утром, и запускаю воспроизведение.

– Что это?

– Смотри.

Она молча повинуется. Когда ролик заканчивается, она переводит взгляд на меня.

– Это девушка, которую они убили, – говорит Кэт.

Она не спрашивает, не раздумывает. У нее нет сомнений, она уверена: именно так все и было.

– Ты знаешь, кто прислал ролик? Кто мог его сохранить?

Она качает головой. Я снова включаю видео. Дейзи позирует и кривляется. Она надевает темные очки и отворачивается от камеры.

«Ну как?» – спрашивает она, хотя на самом деле на видео нет звука, ее голос звучит лишь в моей голове.

«Я все правильно делаю?»

Я останавливаю видео и приближаю картинку. В стеклах ее темных очков что-то отражается, расплывчатое пятно, в котором совсем смутно угадывается лицо. Опознать человека невозможно.

Но только теперь я знаю, кто это. Знала с самого начала, но старательно отгораживалась от этого, не подпуская к себе, всячески избегая, как какую-то мертвую тварь, на которую не хочется смотреть. Животное, истекающее кровью на снегу.

Это я. Это я там, по другую сторону камеры. Я говорю ей, что делать, руковожу ею, одолжив свою куртку, свои очки и туфли на каблуках. Я снимаю, как она кривляется и прихорашивается на фоне трейлера. Это все я.

Но зачем? И как видео оказалось у того, кто загрузил его на сайт?

Я откладываю телефон:

– Думаю, это предупреждение.

– От кого?

– От убийц Дейзи, от кого же еще? Они хотят, чтобы я прекратила задавать вопросы.

Кэт не возражает. Она знает, что я права.

– Может, идея и не плохая.

– Я не боюсь, Кэт. За свою жизнь я побывала в таких переделках, ты даже не представляешь. Так просто меня не запугать.

Она смотрит на меня в упор:

– Вы понятия не имеете, о чем говорите. Просто ни малейшего понятия.

– О чем ты?

Она поднимается:

– Мне надо идти.

– Кэт, пожалуйста, поговори со мной. Я помогу тебе.

– Нет, не поможете, – роняет она. – Мне никто не поможет.



Я провожаю ее взглядом до выхода из парка. Я была знакома и с Дэвидом, теперь я уверена. Так почему же я совершенно его не помню? Я снова беру в руки телефон. На экране крупным планом застыло лицо Дейзи.

Опускаю голову. Пытаюсь восстановить в памяти тот день, когда я сняла это видео, но ничего не выходит. Воспоминание есть, но оно где-то прячется, я словно вижу его сквозь газовую ткань; пленка поцарапана и прожжена, утрачено слишком много кадров, ничего не понять. Мне удается выудить из памяти лишь ощущения. Я иду туда. Готовлюсь. Одалживаю ей косметику, хотя она точно прихватила с собой что-то из своей, вытаскиваю из сумки портативную камеру.

Камера. Почему я не помню ее? Наверняка она была первой в моей жизни. Видимо, с нее все и началось – потребность записывать все на видео и хранить. Но где я ее достала?

Она очень много для меня значила. Это я помню. Но откуда она взялась? Может, я украла ее? Села в автобус, приехала в город, украдкой сунула в сумку и вынесла из магазина, молясь, чтобы никто не поймал меня с поличным и чтобы в торговом зале не оказалось видеонаблюдения?

Да нет, вряд ли. Не мой масштаб. Ладно еще стащить помаду из парфюмерного. Или, на худой конец, банку дешевого сидра из супермаркета. Но не камеру. Не вещь стоимостью в несколько сотен фунтов.

Тогда откуда? Откуда она у меня взялась?

Может, мне ее подарили? Да, точно. Она не была красиво упакована и перевязана ленточкой, просто лежала в полиэтиленовом пакете, но мне все равно ее подарили. Помню, я еще не поняла, что это такое. Помню, это был сюрприз. Помню, мне сказали, что я его заслужила.

Но от кого? И как? Голос был мужской. Он принадлежал кому-то, кого я любила, но при этом боялась. Вытаскивая камеру из коробки, я понимала: к ней прилагаются определенные условия. Ты – мне, я – тебе.

Меня пробирает дрожь. Я чувствую на плече чью-то руку, она легонько подталкивает меня. Давай, подбивает эта рука, давай. Мы же договаривались, ты же обещала. Ты не можешь теперь пойти на попятный. Рука становится настойчивей, я привстаю. Открываю глаза, но рядом никого нет.

Может, это был хахаль моей матери? Когда я вспоминаю его, перед глазами появляется только лицо, изуродованное отвращением. Он никогда не стал бы дарить мне камеру.

Тогда остается Дэвид. Возможно. Не могу отделаться от ощущения, что с ним было бы все в порядке, если бы я не приехала сюда, если бы не начала совать нос не в свое дело. И не чувствовать себя виноватой тоже не могу. И прогнать мысль, что когда-то его любила.

Я должна его вспомнить. Он – ключ ко всему.

41

Я звоню в больницу Святой Марии и представляюсь подругой Дэвида. Ожидая соединения, я думаю о телескопе на крыше, о выцарапанной отметине на стене трейлера в спальне Дейзи, о фотографии Зои. Мне очень нужно, чтобы он очнулся. Я должна увидеться с ним, заставить его рассказать, как все мы связаны и что происходит. Кто увез Элли и зачем, кто убил Дейзи. Я будто уперлась в стену: как ни стараюсь все вспомнить, не могу сквозь нее пробиться. Но палатная медсестра сообщает, что его состояние без изменений. Тон ее нельзя назвать оптимистичным.

Я откладываю телефон, и на меня волной накатывает чувство вины. Я пытаюсь справиться с ним, глубоко дыша и стараясь сосредоточиться. Мне надо работать, доделывать фильм. Рождество на носу, а на канале хотят получить пилотную серию до конца года. Что же касается меня лично, нужно выяснить, что происходит с девушками, и попытаться положить этому конец. Кто-то подсаживает их на наркотики и потом использует. Кто-то вывозит их на торфяники и бросает там, чтобы проучить. Я должна докопаться до правды. Нельзя раскисать.

Я нажимаю кнопку воспроизведения. Двое мальчишек, судя по всему братья-близнецы, проносятся мимо на велосипедах. На столе стоит открытая коробка с пиццей, к которой тянутся сразу пять или шесть рук. Ферма, свиньи с хрюканьем толкаются у корыта. Стайка ребятишек запускает воздушного змея где-то на утесе, неподалеку от маяка. Черный экран, вспышка света, камера пытается навести резкость, и размытое пятно мало-помалу обретает четкость и превращается в человека. В Элли.

Я подаюсь вперед и впериваюсь в экран. Она безудержно хохочет, запрокинув голову. Рядом с ней еще одна девушка, которую я не узнаю, а чуть позади – два парня постарше. Камера перестает дрожать, и я понимаю, что они сидят на походных стульях, расставленных широким кругом; под ногами у них земля, а из-за спин поверх низких воротец выглядывает лошадь.

Конюшня. Хорошо. Пойдет в пару ролику, который там же сняла я.

– Так, кому добавки? – слышится за кадром голос Моники.

Элли вскидывает глаза, остальные тоже. Картинку на мгновение заслоняет чья-то влезшая в кадр нога, и я понимаю, что человек с камерой сидит на стуле напротив Элли и снимает исподтишка.

– Элли?

Моника что-то ей протягивает, не могу разглядеть.

– Еще кому-нибудь?

Пара голосов что-то бормочут.

– Грейс?

Девочка рядом с Элли тянет руку и получает свою долю. Моника входит в кадр и поворачивается лицом к тому, кто держит камеру.

– Кэт?

– Спасибо, не надо, – слышится голос из-за кадра.

Значит, это она снимает. Девушка по имени Грейс смеется; экран темнеет, и звук становится приглушенным. Судя по всему, Кэт прикрывает объектив. Наверное, сунула телефон между колен или спрятала под мышку.

– Ой, да хватит ломаться!

– Я же сказала, нет.

– Оставь ее в покое, – говорит Моника, и секунду спустя объектив вновь оказывается на свободе.

Теперь Элли в углу экрана, в руке у нее сигарета. Я увеличиваю картинку. Разумеется, это косяк. Моника подносит к ее лицу зажигалку. Элли подается вперед, чтобы прикурить, и едва не падает со стула. Это страшно ее смешит; она уже явно под кайфом, а может, еще и пьяна. Под ногами у нее валяются пустые бутылки из-под вина и водки и коробка из-под апельсинового сока, а также штабель использованных пластиковых стаканчиков. Моника устраивается на одном из стульев, камера трясется.

– Так, – говорит она жизнерадостно. – Значит, все довольны?

Ей негромко отвечает хор нестройных голосов, выражающих согласие.

– Ты довольна, Элли?

Элли рассеянно кивает и делает глубокую затяжку.

– Ну что, все готовы к вечеринке?

– К вечеринке? Что еще за вечеринка? – вскидывается Грейс.

– Я же тебе говорила. Сегодня будет вечеринка, Грейс. Ты сказала, что хочешь пойти. Помнишь?

Грейс коротко кивает.

– Кэт? – спрашивает Моника. – Ты идешь? А Элли?

Улыбка сползает с лица Элли, но она ничего не говорит. Интересно, снимали до ее исчезновения? До того, как ее увезли?

– Там будет Ричи, он за тобой присмотрит. Не бойся.

Элли глядит на Кэт. Кто этот Ричи? Ее бойфренд, которого я видела в кафе? Она на мгновение вскидывает глаза на камеру, которую Кэт, судя по всему, примостила в ладони, и создается впечатление, что она в упор смотрит на меня, но потом взгляд перемещается выше. В ее широко раскрытых глазах явственно читается отчаяние, и она кажется невыразимо юной и одновременно умудренной не по годам.

– Так, еще один момент, – повышает голос Моника. – Эта женщина, Алекс. Она задает слишком много вопросов. И все мы должны быть очень аккуратны в том, что ей говорим.

Слышится шепоток, но никто ей не отвечает.

– А не то все сразу закончится, поняли?

Она обводит ребят взглядом, но если за этим и следует продолжение, я его уже не слышу. Кэт, видимо, сообразила, что ее вот-вот засекут и она лишится шанса послать мне ролик.

Видео обрывается, экран чернеет, и наступает тишина.



До меня доносятся голоса, время от времени прерываемые музыкой. Радио. Приложив ухо к стене, я, хоть и с трудом, могу расслышать, как она ходит по дому. Она поднимается по лестнице прямо рядом со мной, и минуту-две спустя с гудением включается бойлер и журчит вода в трубах.

Я возвращаюсь к окну и жду. Вчера ночью я опять ходила к летней эстраде в надежде застать там Кэт, но эстрада пустовала. Лишь разбитая бутылка валялась под скамейкой и окурки усеивали дощатый настил. В дальнем конце парка, смутно различимая в сумерках, прогуливалась незнакомая девушка. Кэт не было, и сегодня я тоже ее не видела.

Впрочем, это не имеет особого значения. Не знаю, что бы я ей сказала. Наверное, поблагодарила бы за видео. Спросила бы о дате съемки и о том, что было на той вечеринке, а еще – почему Элли не хотела идти с другими девушками. Как будто сама не могла догадаться.

Я знаю, как проходят такие вечеринки. Молоденькие девушки стоят у стенок, перепуганные до смерти. Они изо всех сил стараются ничем не выдать свой страх в надежде, что, если получше изобразят энтузиазм, их не будут бить. Мужчина, выбрав себе девочку по вкусу, кивком подзывает ее и на пятнадцать минут уходит с ней наверх.

Но знает ли Моника, что именно творится? В том видео она вовсе не выглядит человеком безжалостным. Мне показалось, она вполне искренне пообещала девушкам, что Ричи присмотрит за ними.

Из-за стенки доносится скрип. Моника спускается по лестнице, и я надеюсь, что она собирается уходить. Но тут включается телевизор, а чуть позже она принимается греметь посудой – явно что-то готовит.

Лишь после обеда я слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ. Она появляется под окном с большой джутовой сумкой в руке, облаченная в непромокаемую куртку, хотя на небе бледнеет солнце. Держась так, чтобы меня не было заметно с улицы, я смотрю, как она запирает за собой дом и уходит, бросив взгляд на мою дверь. Я выжидаю пять минут, отслеживая время на экране своего телефона, потом выбираюсь из Хоуп-коттеджа. Сейчас или никогда.

Входная дверь заперта, ручка не поддается. Сквозь матовое остекление виден свет в кухне в конце коридора, но я не улавливаю ни шума, ни радио, ни мерцания телевизора. Я делаю шаг назад. Нужно попасть внутрь. Я должна выяснить, что происходит.

От моего двора ее двор отделяет только деревянный заборчик. В дальнем углу я вижу колченогий столик со сваленными под ним садовыми стульями и, разложив один из них, встаю на него. Его высоты хватает, чтобы перебраться через забор, и я приземляюсь с обратной его стороны в зеркальной копии дворика, который только что покинула. Вдоль забора выставлены знакомые керамические вазоны, а в противоположном углу стоит очень похожий стол. На низенькой каменной ограде с другой стороны дома Моника поставила двух гномов с растрескавшимися лицами, третий валяется на земле с отбитой головой.

Стеклянная дверь, выходящая в сад, заперта, но я дергаю ее, и она слегка подается. Я отыскиваю в садике большой камень, которым придавлен к земле брезент, и несколько раз с силой бью им по ручке снизу. Не знаю, откуда это взялось в голове, я действую инстинктивно. Через пару секунд дверь приподнимается, и мне удается сдвинуть ее в сторону. Я проскальзываю внутрь.

В кухне грязь и беспорядок: в раковине киснут кастрюли и сковородки, рядом с чайником громоздится многодневная груда немытых тарелок и три-четыре кружки, из одной торчат грязные ложки и вилки. В воздухе стоит тяжелый запах табачного дыма, жареной еды и помойного ведра, которое давным-давно следовало бы вынести. Сама не знаю, зачем забралась сюда, что именно хочу найти. Кажется, я воображала, что, очутившись внутри, мгновенно получу ответы на все вопросы, но их придется поискать. На диване в гостиной валяется скомканный плед; пепельница с позавчерашнего дня то ли так и не вынесена, то ли уже успела снова наполниться окурками. Два бокала с опивками красного вина. Внезапно мне кажется, что у Моники невыразимо печальная жизнь; я представляю, как она лежит под пледом, смотрит телевизор, курит, пьет вино и беспрестанно жалеет себя.

Почему ты так живешь? Что тебя гложет? Несчастная любовь, которую ты теперь переплавляешь в любовь к этим девочкам, загнивая в своей досаде? А может, эта деревня? Так уезжала бы. А если совесть, так призналась бы кому-нибудь. Сняла бы тяжесть с души.

«Как сделала ты?»

Вопрос, заданный не моим голосом, сам собой возникает в голове, я как будто слышу его наяву. Вскидываю глаза. Она сидит в кресле напротив и смотрит на меня. Это она задала вопрос.

– Дейзи? – шевелю я внезапно пересохшими губами.

Комната вокруг плывет и вот-вот пойдет кругом, а я вот-вот упаду. К счастью, я вовремя нащупываю спинку кресла и удерживаюсь на ногах.

– Дейзи! – повторяю я, но она сидит на своем месте, молчаливая и бесстрастная. – Каким об…

«Ты так ничего и не поняла?»

– Но…

«Тебе недолго осталось, ты в курсе? Я до тебя доберусь, и тогда ты заплатишь за все».

Я делаю шаг к ней, и тут, так же внезапно, как появилась, она исчезает. Кресло, в котором она сидела, пусто, в нем никого нет. Лишь валяется небрежно брошенный на спинку кардиган и лежит подушка с пятном от… Кофе, вина, крови?..

Что это было? Игра воображения? Я на нетвердых ногах взбегаю по лестнице в спальню и с такой силой захлопываю за собой дверь, что она отскакивает. Я почти готова увидеть ее, сидящую на кровати, но нет, ее там нет, все-таки это выдумка, от начала и до конца. Мой мозг сыграл со мной злую шутку, вот и все.

Я делаю глубокий вдох. Комната Моники точно той же формы, что и моя, точно такая же кровать точно так же заправлена, только у нее покрывало в цветочек и выгоревшее на солнце. Кроме кровати, тут имеется туалетный столик, заваленный бумагами, письмами, счетами, газетами и журналами вперемежку с лаком для волос, дезодорантом и дешевыми духами.

Я не знаю, что ищу. Я выдвигаю один из ящичков, он битком набит всякой всячиной: тут и упаковки таблеток, и баллончик репеллента, и пожелтевшая книжка в мягкой обложке. Я заглядываю в следующий, но и он оказывается забит хламом, я перехожу к комоду.

Делаю глубокий вдох. Это вторжение на сугубо личную территорию, нечто более серьезное, чем проникновение в дом. Я уже готова сдаться и вернуться к себе, но тут вспоминаю, зачем пришла и что было в видео, которое прислала Кэт. Я должна узнать правду.

В верхнем ящике комода хранится нижнее белье – в основном белое или телесного цвета, скорее удобное, чем красивое. Я запускаю пальцы глубже и обнаруживаю светло-розовый вибратор, засунутый под скрученные в шарики носки. Еще глубже мои пальцы натыкаются на что-то мягкое и плоское – судя по всему, книгу или тетрадь, – и я аккуратно выуживаю находку, стараясь не разворошить все остальное.

Это пухлая светло-голубая тетрадка. Раскрыв ее, я обнаруживаю сделанные поляроидом фотографии, вложенные между страницами. Я бегло просматриваю снимки, они явно сделаны на конюшне; на каждой запечатлена девушка. Все они смотрят прямо в камеру и улыбаются более или менее натянуто. Этих девушек там по меньшей мере пятнадцать, все плюс-минус одного возраста. Я бы сказала, от тринадцати до шестнадцати, хотя в некоторых случаях определить трудно.

Большинство из них мне незнакомы, но на третьем сверху фото я узнаю Кэт. Здесь есть и Элли, и та девушка с видео. Грейс. Я просматриваю остальные снимки, уже подозревая, кого увижу.

Я оказываюсь права. Портрет Зои тут как тут, а дальше я нахожу и Дейзи – в той самой одежде, в которой она была на видео, присланном мне на сайт. И наконец, в самом низу я обнаруживаю свой снимок.

Я заставляю себя сконцентрироваться, оставаться в настоящем. Отложив фотографии, я возвращаюсь к тетради. На первой странице список имен, рядом с каждым значится какая-то последовательность цифр и букв. На следующих страницах еще списки, даты рождения, телефонные номера, адреса и другие, по всей видимости случайные, цифры. На первый взгляд записи никак между собой не связаны, и хотя я подозреваю, что тут что-то зашифровано, времени разбираться нет. Я фотографирую первую страницу на телефон, потом раскладываю фотографии на постели и снимаю их на видео, медленно ведя камеру слева направо, потом возвращаюсь к тетради. За несколькими исписанными страницами идет пустая, потом снова несколько исписанных, на этот раз мужскими именами – Дейл, Шон, Билл, Марк, Карл, Кевин – и еще телефонными номерами и датами. Брайана, к моему огромному облегчению, среди них нет, и Гэвина тоже. Я изучаю даты; они слишком свежие, точно не дни рождения девушек. Долистав до последней страницы, я вижу число приблизительно недельной давности.

Я возвращаюсь к информации о девушках, потом перехожу к «мужским» листам. Там нет ничего конкретного, никаких неопровержимых улик, но догадаться, какая между ними связь, совсем не сложно. Я вспоминаю видео, которое прислала Кэт. «Сегодня будет вечеринка».

– Твою мать, – вырывается у меня.

Внезапно доносится какой-то шум. Шаги снаружи, скрежет ключа в замочной скважине. Ну вот, накликала.

– Черт!

Я торопливо сгребаю фотографии с покрывала и запихиваю их обратно в тетрадь, запоздало осознав, что понятия не имею, в каком порядке они лежат. Потом сую тетрадь в ящик, примерно в то же место, где и нашла, и обвожу взглядом комнату. Она совсем крохотная, спрятаться совершенно негде, и я принимаюсь лихорадочно соображать. Что я здесь делаю? В голову ничего не лезет. Я слышу, как Моника в прихожей снимает куртку. Потом доносится ее голос. Тон у нее взвинченный, нервозный.

– Нет, – говорит она. – Нет. Не может быть! Это просто бред!

Разговаривает по телефону. Я пытаюсь угадать, что она будет делать дальше, куда пойдет. Выскальзываю из спальни, на цыпочках пробираюсь в ванную и прячусь за дверь, успев заметить нечищеный унитаз и раковину, заляпанную зубной пастой с мыльным налетом. Мое тело кажется неподатливым, оно как будто чужое – костюм, надетый на меня, и ничего более. В мозгу всплывает слово из лексикона доктора Олсен – «диссоциация».

Заставляю себя собраться. Схватив с бортика раковины маникюрные ножницы, я вонзаю их в ладонь и держу, пока боль не приводит меня в чувство. Я концентрируюсь на том, что происходит внизу. Моника закрывает входную дверь и принимается расхаживать у лестницы, всего в нескольких ярдах от меня.

– Так, давай помедленней, – говорит она.

Тон у нее настойчивый и растерянный. Что случилось? Эх, жаль, я не могу слышать вторую половину разговора.

Она идет в кухню, оттуда доносится бульканье воды в чайнике, хотя, судя по голосу, Монике сейчас не помешало бы что-нибудь покрепче.

– Но с чего вдруг такая уверенность?

Молчание, потом слабый смех. Я напрягаю слух, чтобы не упустить продолжение.

– Ты в самом деле считаешь, что она это сделает? Она не осмелится! – Пауза. – Или осмелится?

Убеждаю себя, что это обычная болтовня, но, судя по тону разговора, это не так. Похоже, речь идет о чем-то серьезном, о проблеме, которую придется решать, так или иначе. Я жду, что она произнесет имя собеседника, но она не произносит.

Моника пытается подавить вырвавшийся вздох.

– Ты же меня знаешь, я никогда тебя не подводила.

Ее голос становится громче. Она поднимается по лестнице. Мое сердце колотится так сильно, что, кажется, Моника вот-вот услышит его стук. Потом на мгновение оно ухает куда-то в пятки: а я закрыла комод? Не могу вспомнить. Все равно, пусть лучше войдет в комнату, чем сюда, где мне не скрыться. Я сползаю по стене и сижу на корточках, сжимая в руке ножницы. Из прокола в ладони течет кровь. Но я не чувствую боли.

Моника останавливается прямо под дверью. Она так близко, что я почти слышу ее собеседника, хотя, возможно, это лишь игра воображения.

– Не знаю, – говорит Моника. – Придется нам что-нибудь придумать.