– Исмаил Салебан. Или Саллебан… не уверена, что правильно произношу. Десять лет. Родился и вырос в Осло, родители – из Сомали. Отец – инженер, работает в организации по оказанию помощи там, в Африке. Они вернулись сюда неделю назад, и Исмаил заболел в тот же вечер. Здесь он лежит четвертый день.

Голос медсестры инфекционного отделения пискляво звучал в мягком наушнике. Звук прерывался свистом воздуха, вдыхаемого через фильтр в защитном костюме. Лента, крепящая резиновые перчатки к запястьям, сильно давила. Петра вспотела и чувствовала себя ошарашенной под этим прозрачным, изогнутым пластиковым стеклом колпака.

– Я просто… никогда не видела зараженных. Только в старых учебных фильмах. Но с такой картиной болезни…

Петра и медсестра посмотрели друг на друга.

– Мы обе знаем, чем все это кончится.

Мальчик еле дышал, его смуглая кожа была почти серого цвета с маленькими твердыми гнойниками на лице. Через пару дней они прорвутся желтой вонючей жидкостью. Ей так хотелось дотронуться до мальчика. Коснуться этого хрупкого тельца, лежащего под пластиковым колпаком. Выказать хоть немного человеческого сострадания. Потому что она знала, что его ждет.

– А отец?

Медсестра покачала головой.

– Всю семью изолировали. Ни у кого нет признаков заражения. К счастью.

Петра увидела, как та нахмурила лоб под забралом. Как будто сомневалась, стоит ли продолжать.

– Когда мальчик прибыл, у него были признаки… травмы. Трещины в нескольких ребрах. Мать сказала, что он просто пришел из школы весь избитый, перед тем как они с отцом уехали в Сомали. Она утверждает, сын не захотел рассказывать о том, что произошло. Мы… не совсем уверены в обстановке в семье.

– Понимаю, – ответила Петра.

Пройдет где-то от двадцати четырех до сорока восьми часов, и лоскуты кожи начнут отделяться от ослабевшего тела. Внутренние органы начнут разрушаться, чтобы вскоре полностью перестать функционировать. Боли будут страшные. Но сознание мальчика, его мозг, останутся ясными. До последнего.

Петра знала все это. Она эксперт по этой болезни. По этому вирусу, с которым она надеялась никогда не столкнуться.

– Мы читаем ему. И поем. Он получает положенное количество обезболивающих, – сказала медсестра.

Может быть, им следовало дать ему чуть больше, подумала Петра Юханссен.

Потому что она знала, что его ждет.

В шлюзовом отсеке распылили дезинфицирующую жидкость, с них сняли желтые костюмы и упаковали для уничтожения. Петра заглянула в окно лаборатории. Пусто и мутно. Комнату заполнили газом. Три дня пероксида водорода высокой концентрации. Человек? Он бы не выжил тут ни минуты. В этом разница между вирусом и человеком.

Директор Института общественного здравоохранения провел ее в переговорную. Она почувствовала холодное дуновение из окна. Трое ожидавших ее мужчин поднялись. Сердце забилось быстрее, и ее рука была влажной, когда они здоровались. Двоих из них она знала из телевизора. Третьего – понаслышке. Первый – министр здравоохранения. Второй – лидер оппозиции в Стортинге. Лидер правой партии «Хейре» Симон Рибе. Третий, мужчина с окладистой бородой, – начальник собственной службы безопасности премьер-министра. Это он отвечает за готовность к чрезвычайному положению.

– Петра Юханссен – заведующая Норвежской биолабораторией в Хортене, – начал директор. – Наш лучший эксперт по этому вирусу. Я попрошу ее немного рассказать о том, насколько это необычная ситуация.

Она не была уверена, стоит ли ей присесть, и осталась стоять.

– Это, – начала она, – … самая страшная болезнь.

Вот. Она сказала это. Но увидела по их лицам, что они не поймут.

Глава 47

Исмаилу Салебану исполнилось одиннадцать лет за день до смерти. Он отправился на вечный покой одним солнечным днем в середине сентября. Крупный ворон балансировал на ветке дуба рядом с могилой, но когда мужчины начали забрасывать ее землей, он взлетел и исчез.

Под тем же деревом стояла и Петра Юханссен. Она накинула на голову шаль и оделась в черный костюм. Чтобы проявить уважение, подумала она, стоя дома перед зеркалом. Поездка сюда заняла больше часа, и Петра все же не осмелилась подойти к скорбящим. И тем не менее она не жалела о том, что пришла сюда.

Маленькая группка сомалийских женщин стояла в нескольких шагах от мужчин. Одна из них очевидно была матерью мальчика. Ее плач не оставлял никаких сомнений в этом. У Петры тоже есть дети, девочки-близнецы, и ей не пришлось даже делать усилий, чтобы понять это страдание. Она живо представила себе, каково это стоять одетой в защитный костюм, в колпаке с пластиковым забралом на голове и резиновых перчатках и смотреть, как твой ребенок, который еще пару дней назад был так полон жизни, медленно угасает. Она подумала о безграничном горе осознания неизбежности, когда мать в какой-то момент перестала молиться о том, чтобы сын выжил, и стала молиться о его смерти.

Петра не была там, не видела этого, но знала, что все так и было.

Когда скорбящие пошли к парковке, одна из женщин, державшаяся позади, остановилась рядом с Петрой. Молодая, чуть за двадцать, одетая в светлые тона. Они обе посмотрели на могилу.

– Вы знали Исмаила?

Петра почувствовала приятный сладкий аромат духов. Сама она ничем подобным никогда не пользовалась, только дезодорантом без запаха. В лаборатории это запрещается. Она протянула руку и представилась.

– Нет. Я познакомилась с ним только после того, как он заболел. Он… меня это потрясло. Я не хотела мешать вам.

– Вы знаете, от чего он умер?

Женщина повернулась к ней.

– Нам выдали только урну. Почему они сожгли его?

Петра покачала головой.

– Я не знаю.

Женщина посмотрела на нее, и Петре стало стыдно за ложь.

– Вы не мешаете, – сказала та.

Ворон вернулся. Блестяще-черный, он кружил над ними в ярко-голубой небесной вышине.



Петра сняла шаль, свернула ее и положила на нагревшуюся от солнца крышу машины. Стала проверять мобильный, вдруг кто-то пытался ей дозвониться, и поэтому не заметила черную «Ауди», пока та не поравнялась с ней. Затемненное стекло беззвучно опустилось, и в окне показалась крысиная морда мужчины.

– Помни о своем обещании, – сказал он, приложив указательный палец к губам.

Петра не узнала его. Но она сразу поняла, кто его послал.

Глава 48

Сейчас

Вот и пришла зима. На разломанном дереве только кора крепила к стволу ветку, упавшую в реку. Там она крепко примерзла, согнувшись дугой. И дерево, и лед были покрыты толстым слоем снега. Посередине реки Акерсэльва оставалась только узкая полынья. Фредрик Бейер взглядом следил за журчащей водой. Внизу, у моста Саннербруэн, река расширялась, и там, в глубине гранитного свода, висели сосульки величиной с палец в ожидании потепления. И только тогда они начнут расти и становиться большими, пока под своей тяжестью не оторвутся и не поплывут к водопаду, который только называется Верхним, а на самом деле находится на двести метров ниже, и там разобьются.

Пешеходная дорожка была почищена и посыпана. Сугробы желтели от мочи. Фредрик замерз, но не торопился идти. Он знал, что его ждут в квартире Леонида Гусева. Кафа Икбаль, Себастиан Косс и Андреас Фигерас. Но Фредрик мерз и не двигался с места.

Почему Андреас не ответил тогда, когда они звонили?

Водитель эвакуатора никак не мог найти их, и Андреас пошел его встретить. В шуме мотора он не услышал звонок.

Фредрик набрал в ладонь снега и начал мять его. У него не было никаких причин не верить Андреасу. Никаких, кроме тлеющего неприятного ощущения.

Было и еще кое-что. Пока Кафа стояла, склонившись над ним в коридоре, ее шарф соскользнул. И он точно знал, что увидел. Сине-желтые синяки на ключицах и шее. Когда он спросил, она засмеялась. Сухим холодным смехом. Он даже не помнил, что она тогда ответила. Какой-то несчастный случай.

Фредрика знобило, но не из-за холода. Его трясло, потому что он боялся. Самого себя. Неужели он теряет хватку? Та ночь с таблетками. В ту ночь над ним кружились звезды снов и страха, реальности и тоски. Он лежал на улице. Свет от фонарей превратился в капли дождя, или пепел, или снежинки, они смешивались с его потом, растекались по коже и затекали в нос и рот, а он втягивал носом и слизывал все это с усов и уголков рта.

Неужели он больше не может отличать правду от лжи? Факты от фантазий? А что, если Кафа и Андреас говорили правду? И сомнения – всего лишь эхо его запутавшегося разума?

Фредрик со всей силы бросил комок. Снежок со шлепком попал по ветке, и весь снег осыпался на замерзшую реку.



Фредрик натянул бахилы на резиновом коврике, положенном у входа в квартиру. Кафа ждала в гостиной вместе с Коссом. Инспектор посмотрел на него и прикусил нижнюю губу.

– Икбаль рассказала, что это ты позвонил? И угрожал пойти к прессе, чтобы заставить людей из разведки встретиться с нами?

Зачем Кафа рассказала ему об этом? Фредрик сделал вдох через нос и приготовился к выволочке.

– Я не угрожал. Я именно так и собирался сделать, – проворчал он.

Косс только поднял ладони.

– Хорошая идея, – сказал он. – И начальник Неме тоже так думает.

Кафа самодовольно улыбнулась. И махнула рукой, подзывая Фредрика к дивану. На потертой диванной подушке лежал кусок белого полиэтилена, а на нем – фотография.

– Она была зажата между двумя книгами на полке, – сказала она.

Опять та девочка. Фредрик узнал желтизну и блеклые цвета на снимке. Но это был не портрет девочки, а общая фотография класса. Около двадцати мальчиков и девочек выстроились у доски, исписанной рядом чисел и кириллических букв. Над доской висела фотография. Михаил Горбачев. Лидер СССР с 1985 года и до распада страны шесть лет спустя. Одна из учениц жирно обведена черным фломастером. Это была она. Девочка с фотографии «Калипсо».

– На ней та же одежда… – медленно произнес Фредрик.

Кафа показала на расплывшуюся от времени печать в нижнем углу фотографии. Там было написано кириллицей: Заозерская школа 289. Фредрик непонимающе уставился на нее.

– Заозерская школа 289, – прочла она.

– Заозерская?

Кафа кончиком языка облизала верхнюю губу.

– Заозерск – город недалеко от Мурманска. Небольшой, примерно десять тысяч. До перестройки назывался просто Мурманск-150. Закрытый город.

– Закрытый город?

– Тот, в который имеет доступ только авторизированный персонал. Поскольку Заозерск – место проживания личного состава российского Северного флота. Ее родители, по крайней мере один из них, должны были быть военными.

Фредрик снял очки. Протирая их рубашкой, подумал о мужчине, лежавшем в соседней комнате с собственными мозгами во рту.

– Гусев был генералом… мог он… мог он быть ее отцом? Может быть, поэтому он хотел в Норвегию? Чтобы… – От антидепрессантов мысли спутались. Он с силой моргнул и начал заново. – Эти морские егеря, угодившие на чужую территорию. Может быть, они что-то сделали с ней?

Кафа в сомнении покачала головой.

– Зачем ему обводить на снимке собственного ребенка?

Да уж, зачем? Но зачем тогда кому-то убивать Леонида Гусева? Информация, имеющая важное значение для королевства, как сказала Юдит Йедде. Но что такого мог знать российский генерал в отставке, что могло быть настолько важным, что на кон была поставлена человеческая жизнь? Что, если Гусев приехал сюда не для того, чтобы передать секретную информацию, а с каким-то заданием? Заданием лично от себя? Или от кого-то еще?

Фредрик повернулся на звук шарканья бахил по ковру и увидел Андреаса. Тот был как обычно безукоризненно одет, но бледный, и Фредрик понял, что он уже заходил в комнату с покойником. Он посмотрел Андреасу в глаза. Было ли… было ли в них что-нибудь? Уклончивый взгляд, какие-то признаки раскаяния за то, что оставил коллег в беде?

Андреас дружески хлопнул Фредрика по спине.

– Все нормально?

Фредрик сглотнул.

– Это не первый визит Гусева в Норвегию, – сказал Андреас. – Он подавал на вид на жительство еще восемь лет назад. И тогда получил отказ. И о нем ничего не было слышно до прошлого лета. Когда он по новой запросил разрешение.

– Значит, он приехал летом?

Андреас покосился на Кафу, которая задумчиво покачала головой.

– Мы думаем, что раньше, – сказала она и отодвинула снимок в сторону. Под фотографией класса лежал конверт, без адреса, только с краткой надписью. «Итоговая зарплата, апрель – май. Джавад».

– Джавад?

– Да хрен его знает, – сказал Андреас. – Но очевидно одно, что Гусев работал на какого-то Джавада, и тот пишет по-норвежски. Там еще осталась пара сотенных купюр. Конверт лежал в словаре в спальне.



Опять пошел снег. Крупные, мягкие как шелк хлопья ложились на улицы и на людей, и когда Себастиан Косс завел свой «Мерседес СЛС АМГ», снежные кристаллы быстро растаяли на блестящем капоте.

Фредрик постучал по стеклу.

– Есть место? – буркнул он.

Косс непонимающе помотал головой и чуть приоткрыл окно.

– Бейер?

– Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Инспектор уставился на Фредрика с таким видом, будто он только что угостился едой из его тарелки. Через мгновение дверь «крыло чайки» у пассажирского сиденья поднялась.

– Бейер? – инспектор повторил вопрос, пока они разгонялись вниз по Маридалсвейен.

– Педер Расмуссен. Я хочу, чтобы мы установили за ним слежку. В связи с этим делом.

– Расмуссен? Из того дела, над которым работает Франке? Тот, что избивает жен?

– Колотит и убивает жен, и бьет детей.

Фредрик рассказал о фотографии, которую он увидел в подвале Морениуса.

– Андреас думает, что я ошибаюсь. Что я… вижу связи, которых нет. Но послушай… Первая жена Расмуссена была русской. Он убил ее восемь лет назад. В то же самое время Гусев запрашивает вид на жительство в Норвегии. Этой весной Расмуссена выпустили из тюрьмы, а пару месяцев спустя Гусев снова запрашивает вид на жительство. Теперь Гусев убит, а Расмуссен исчез. Я думаю, тут есть связь.

Ремень безопасности натянулся на груди, когда Косс затормозил на красный свет. Он усиленно забарабанил пальцами по звезде на руле.

– Какая связь? – спросил он. Не враждебно. Но и не дружелюбно.

В мысленных построениях все было так складно. Фотография, которая попалась ему на глаза в подвале. Свидетель, вдова в доме Морениуса, которая видела мужчину, похожего на Педера Расмуссена. Связь с Россией и совпадающие отрезки времени.

Только когда Фредрик назвал весь ряд косвенных улик, он увидел, как неубедительно все это прозвучало. И понял, что сознательно добавил кое-что от себя. Интуицию. Чувство, настаивающее на том, что он не принимает желаемое за действительное. Фредрик представил перед собой Якоба. Иногда сын откладывал ноты в сторону. Закрывал глаза и позволял пальцам просто скользить по струнам альта. И тогда гармонии находили сами себя.

В этой теории тоже была гармония. Мелодия, звучавшая так хорошо, что никак не отпускала.

Себастиан Косс был юристом. И как никто знал, что в суде часто поют фальшиво.

– Бейер. Я не говорю, что ты ошибаешься. И не говорю, что ты прав. Но ты должен дать мне что-то большее.

Фредрик откинул голову на неудобный подголовник.

– Я знаю, – простонал он. – Дай мне немного времени. И пожалуйста, не говори ничего Андреасу.

Глава 49

– Последний шанс, Лангеманн[26].

Беттина встала за спину Фредрика, сидевшего на кухонном стуле, и сильными пальцами начала массировать его шейные позвонки. Фредрик откинул голову назад, наслаждаясь мурашками, побежавшими от расслабления мышечных зажимов. – Уверен, что тебе нужно работать? В субботу?

Она приоткрыла полотенце и наклонилась над ним. Длинные ногти с фиолетовым лаком похотливо и болезненно вонзились в кожу плеч и вдоль рук. Фредрик почувствовал ее горячее дыхание на своем затылке, а на плечах – ее маленькие груди, еще пышущие жаром после душа. Она пахла желанием и «Тимотеем». Беттина зубами потеребила его волосы, провела ладонями по его голой груди и скользнула пальцами ниже.

– Беттина, Якоб же здесь…

Она вонзила передние зубы в его темя и это было уже не ласково.

– Ну ладно. Тебе же хуже. Мы с Кресус пойдем на лыжах. Так что работай хоть до смерти.

– Могу отвезти вас, – предложил Фредрик. – В «Воксеносене» будет конференция Вооруженых сил, у Холменколлена. Высажу вас у Фрогнерсетерен.

Когда-то Беттина говорила, что Фредрик дает ей в постели все необходимые тренировки. Теперь, очевидно, ей стали нужны гоночный велосипед, горный велосипед, абонемент на бикрам-йогу и набор смазок для лыж в подвале.

Фредрик проводил ее в коридор и попытался поцеловать перед тем, как она пошла подготовить лыжи. Она уклонилась от поцелуя. Он задержался в коридоре и стал слушать. Якоб репетировал, оставив дверь приоткрытой. Он играл то самое произведение, которое собирался исполнять на рождественском концерте. Медленная, красивая, тонкая и жалобная мелодия.

Фредрик тихо открыл дверь. Сын сидел к нему спиной. Он должен будет выступать на концерте вместе с бывшим студентом академии, роялистом или как там это называется, с парнем, играющим на рояле, и Якоб слушал аккомпанемент в наушниках. Они плотно прижимали темные кудри к большой склоненной голове, качающейся в такт с музыкой, и Фредрику показалось, что сын поразительно красив.

Сын, должно быть, почувствовав взгляд отца на затылке, отложил альт на кровать, снял наушники и повернулся.

– Слушай, па..

– Да?

– Сходим на концерт?

Фредрик даже не сумел скрыть удивления.

– Да… Что за концерт?

– Лоуренс Пауэр. Он будет играть в Концертном зале.

Лоуренс Рейнхолдс, Лоуренс Ферлингетти, Дональд Лоуренс и «The Tri-City Singers»… Фредрик покопался в памяти, но был вынужден сдаться.

– Он играет на альте.

Конечно.

– Охренительно круто.

– Это не очень хорошее слово…

– Он играл во всех крупных филармониях. С Лондонским Симфоническим оркестром, Оркестром Английской палаты, Бергенской филармонией, Королевской Стокгольмской филармонией. Он такой…

– Охренительно крутой, – закончил за него Фредрик.

– Он играет на альте, которому больше четырехсот лет. Сделанный мастером по изготовлению инструментов из Болоньи, Антонием Бренси. Звучание такое…

– Охренительно крутое, – сказал Фредрик.

Якоб строго посмотрел на него.

– Не выкобенивайся.

– Прости. Что будет играть?

Оказалось, что «Ромео и Джульетту» Сергея Прокофьева. Отлично, подумал Фредрик. Еще один русский. Может быть, он сможет списать эти траты с налога. И они вместе с сыном заказали билеты. И для Беттины тоже.

Глава 50

Завеса над городом была цементного цвета, и по склонам Холменколлена плыл туман. Густой, влажный туман. Фредрик сбавил скорость и сосредоточил внимание на задних фонарях ехавшей впереди машины. Только у самого лыжного трамплина они вырвались из тумана. Вдруг небо стало синим как море, и снег заискрился в лучах солнца.

– Как там Андреас называет этот трамплин? – спросила Беттина.

Она сидела сзади и, наклонившись вперед, делала массаж спины Кресус, стоявшей на сиденье рядом с Фредриком. Спаниэль сильно сопел. Кресус укачивает в машине, и если она не получит место спереди, у нее случится расстройство желудка. Массаж спины пока что шел ей на пользу.

– Гинекологическое кресло, – сухо ответил Фредрик. Плоский юмор, типичный для Андреаса, но Фредрику все же понятно, что тот имеет в виду. Изогнутый трамплин сливался с метровыми заслонами от ветра, которые сбегали вниз вдоль горы приземления и были похожи на раздвинутые ноги.

Беттина хрипло засмеялась. Такой юмор как раз для нее.



Фредрику пришлось проехать через пост охраны перед тем, как припарковаться у отеля, низкого здания с плоской крышей. В ясный день он бы мог видеть отсюда город и фьорд пятьюстами пятью метрами ниже. Но сегодня не видно ничего, кроме серой каши. Перед ресепшеном стояли полицейские с автоматами и чиновники в темных костюмах.

Полицейский, проверявший документы, узнал Фредрика и помахал за рамкой металлодетектора на ресепшене. Это был один из нашедших «БМВ» Микаэля Морениуса.

– Смотрю, вы всерьез озаботились безопасностью?

– Сам премьер-министр приедет, – весело сказал полицейский.

– Вот как?

– Говорят, он будет открывать бал.

Премьер-министр Симон Рибе. Фредрик не назвал бы его своим знакомым, но они встречались раньше. Дочь одного из государственных советников состояла в общине, подвергшейся бойне в Сульру. Ее звали Аннетте Ветре, и она погибла при взрыве бомбы. В то время Рибе был лидером оппозиции в Стортинге, и Фредрику удалось обнаружить, что его телефоном пользовались для связи с журналистом «ТВ-2», освещавшим дело о бойне. Слишком хорошо его освещавшим. Лидер правых Рибе утверждал, что телефон у него выкрали и тем самым подставили его, и ясно дал понять, что ему не нравится быть замешанным в полицейском расследовании.

Фредрик достал программку из кармана пуховика.

– Но тут ничего нет о его участии.

– Секрет, – сказал полицейский и поднес палец к губам.

Фредрик решил подождать у ресепшена. Не нравилось ему все это. Эта угроза, а теперь еще и премьер-министр. Министр обороны наверняка тоже тут, и всякие высшие чины из министерств и управления Вооруженных сил. Но он все же надеялся, что его коллеги хорошо сделали свою работу. Хорошо.

Симон Рибе – человек такого типа, который всегда выходит сухим из воды. Фредрик наблюдал, как он важно выбирается из черной правительственной машины. Пепельная седина, спина прямая, взгляд застывший. Облегающий костюм, синий галстук партии Хейре. Рибе быстро поправил его узел под воротничком и стал пожимать руки встречающей его группе. Он был на полголовы выше всех. Подмигнув своему советнику, он сигнализировал, что сеанс приветствий ему наскучил. Фредрик помнил этого парня. Неприятное покорное маленькое существо, поднявшееся в чинах и ставшее замом премьера. Рубен Андерсен. Он как будто обнюхал местность и показал лапой в сторону ресепшена. Там он стрелой пробежал через металлодетектор и сделал шаг в сторону, чтобы освободить место для премьера.

Рибе прошел в полуметре от Фредрика, но не удостоил его вниманием. Когда Рубен Андерсен просеменил мимо, Фредрик получил быстрый недружелюбный взгляд и последовал за ними.

Болтовня и шум сразу затихли, как только Рибе вошел в зал конференции. Один из офицеров, угловатого телосложения мужчина с густыми бровями и грустными глазами, постучал по микрофону, проверяя его. Фредрик прищурился и прочел его имя на бейдже. Генерал-майор Гунн.

– Дамы и господа. Ваше превосходительство, – сказал генерал-майор, посмотрев на премьера. Со свойственной ему манерой Рибе зажмурил левый глаз, изучая передний ряд, где бумажные флаги рассказывали, какие страны представляют послы. … – для меня великая радость – представить премьер-министра Симона Рибе.

Рибе хотел сделать шаг вперед, но офицер поднял руку.

– Сегодня премьер-министр несомненно мой начальник. Но когда-то я был начальником премьер-министра Рибе. И лейтенант Рибе был прекрасным агентом.

Рибе подмигнул, и его лицо озарила улыбка. Сейчас очевидно прозвучит тот самый анекдот, который представит его в выгодном свете. Фредрик закатил глаза. Генерал-майор Гунн. Звучит как персонаж из мультфильма.

– Эту историю по-прежнему рассказывают в столовых. Это история об учениях НАТО в губернии Трумс.

Генерал-майор Гунн сделал крошечную искусственную паузу.

– Была холодная осень, и лейтенант Рибе руководил патрулем, который был послан, чтобы отрезать наступление врага. У реки Молсэльва патруль замаскировался, закопавшись в землю. Лейтенант заставил патруль пролежать так сорок восемь часов подряд.

Раздались отдельные хлопки, но офицер снова поднял руку.

– И враг пришел. Но только учения уже закончились. Их сократили именно по причине каких-то технических трудностей. Но как бы то ни было… – он потер ладони в знак того, что приближается к сути, – их задачей было эскортировать британского полковника в аэропорт Бардуфосс. И когда команда грязных солдат неожиданно выскочила из-под земли и открыла огонь, полковник был так ошеломлен, что свалился с джипа и упал навзничь в ледяную воду.

Генерал-майор наигранно засмеялся.

– Говорят, что будущий глава правительства научился искусству дипломатии, когда пытался оправдаться за этот казус. Так давайте же поприветствуем человека из Вооруженных сил, премьер-министра Симона Рибе!

Рибе подождал, пока стихнут аплодисменты, и рассказал свою версию этой истории. Фредрик не в силах был это терпеть. Он уже слышал это раньше. Все уже слышали это раньше, Симон Рибе не скрывал, что он из Вооруженных сил.

– Инспектор Бейер, правильно?

Фредрик узнал писклявый голос и прохладно улыбнулся.

– Старший инспектор.

– Я думал, вы работаете над расследованиями убийств? Или вы перешли в охранники отелей? Наверное, платят лучше?

– Было письмо с угрозой, – кратко ответил Фредрик. – Я занимаюсь этим делом.

Вице-премьер Рубен Андерсен потер свою крысиную физиономию. Чтобы замаскировать редкую растительность на ввалившемся подбородке, он отрастил сальную бороду. Андерсен стоял рядом с Фредриком и покачивал головой в такт речи Рибе. Слегка подергиваясь, он отмечал высшие точки в речи. Они отрабатывали это, и очевидно сценарий выступления готовил тщедушный советник.

Фредрик положил руку ему на плечо.

– А российский представитель здесь? Разве мы не враги? – прошептал он ему на ухо.

– Дипломатия, – пискнул Андерсен, словно Фредрику это понятие не знакомо. – У Норвегии нет врагов. У нас есть союзники и соседи. Россия – наш большой сосед, а ее посланник – гость министра обороны. Видите человека, сидящего за ним? В форме?

Андерсен кивнул в сторону маленького очкастого мужчины в необычной форменной фуражке.

– Это новый московский военный атташе в Норвегии, Федор Ларинов. Важно, чтобы он правильно понял намерения нашего народа.

– Держи друзей близко, а врагов – еще ближе? – предположил Фредрик.

Андерсен застонал и повернулся к нему.

– Якоб Бейер – ваш сын?

Фредрик вопросительно посмотрел на него.

– Мне пришло это в голову, когда я смотрел программу рождественского концерта в Музыкальной академии. Вы похожи. Только он немножко… круглее.

– Вы хотите меня обидеть? Нас? Якоба?

– Нет же. Будем надеяться, что у сына не отсутствует музыкальный слух, как у отца, – сухо сказал Андерсен.

Фредрик раздумывал над ответом, когда двое охранников вдруг отодвинули его в сторону. Они освобождали себе проход к Симону Рибе. Вдали раздался звук сирены.

Глава 51

Убежище находилось в подвале отеля, и Фредрик был рад, что это не ему пришлось провести сорок минут за стальной дверью с премьер-министром страны.

Инспектор полиции Косс с белым лицом вышел из убежища. Не произнеся ни слова, он промаршировал в переговорную, где собрались полдюжины начальников полиции. На столе лежал пистолет «Хеклер и Кох P7». Военная модель. Все присутствующие потупились, когда Косс во второй раз за короткое время схватил телефон, пищащий в кармане, резко взглянул на него и отклонил вызов.

– Как отвратительно непрофессионально, – сказал он, стукнув кулаком по столу.

Оружие было спрятано под потолочными панелями в вентиляционной шахте в коридоре между переговорными.

– Офис премьер-министра интересуется, как, черт возьми, мы могли не заметить заряженный пистолет всего в нескольких метрах от места, где должен был произносить речь Рибе. И это после того, как мы получили прямую угрозу. Премьер не в восторге. Поверьте мне.

И судя по общему настроению, он не был единственным.

– Начальник Неме лично звонил премьер-министру с извинениями.

Непозволительное упущение. Мало что в жизни Тронд Антон Неме презирал больше, чем полицейских, позоривших отделение своим непрофессионализмом. Ведь это попадет в заголовки. А реакция прессы досаждала начальнику полиции как песок в плавках. Неме был известен тем, что в таких случаях начинал неистово отмывать зад.

Ответственным за безопасность был комиссар из участка Майорстуа. Фредрик его не знал и не сочувствовал ему. Он заслуживает взбучки.

– Конечно, я беру на себя всю ответственность, – угрюмо произнес парень.

Фредрик ожидал, что Косс позволит себе еще пару пинков, ведь парень и так уже лежал на лопатках, но через несколько секунд он только махнул рукой, чтобы все вышли.

– Теперь мы мало что можем с этим сделать. Позаботьтесь, чтобы оставшаяся часть конференции прошла без сучка без задоринки.

Косс поднял голову.

– Бейер. Останься.

Что такое? Даже самому Себастиану Коссу не удастся повесить эту оплошность на него.

Косс подождал, пока последний выходящий закроет за собой дверь. Провел руками по прилизанным волосам, достал из внутреннего кармана бумажный платок и стер остатки геля с пальцев.

Телефон Косса опять зазвонил. На этот раз он ответил.

– Да, – его голос был мрачен. – Гюру. Твою мать, у меня нет на это времени. Езжай в травмпункт или подожди приема у врача в понедельник. Слышишь?

Фредрик представил перед собой портрет жены Коса, украшавший его письменный стол. Он бы чей угодно стол украсил. Она была еще большей блондинкой, чем ее муж, с внешностью, требовавшей денег, высокой устойчивостью к препаратам для кожи и большим количеством времени. Фредрик не мог представить ее в государственном травмпункте Осло, со всеми хриплоголосыми сумасшедшими, сидящими там в очереди. Фредрик сделал несколько шагов к двери. Быть свидетелем разговора ему было ни к чему. Но Косс уже положил трубку.

– Чертов сумасшедший дом, – пробормотал он и решительно указал Фредрику на стул. Сам он остался стоять. Сделал глубокий вдох. – Ну, что мы, черт возьми, имеем?

Да, что мы, черт возьми, имеем?

– У меня есть одна гипотеза… – медленно произнес Фредрик.

Косс не любил гипотезы. Он любил факты.

– В сундуке с военным снаряжением на Бюгдей мы нашли патроны к ручному оружию. Но не само оружие. И если исходить из того, что письмо с угрозой отправил Аксель Тране, я думаю – это тот самый пистолет, – Фредрик кивнул на стол, – … из сундука Тране.

Его первой мыслью было, что сам Аксель Тране подложил пистолет. Потому что когда ты оказался в такой ситуации, что вынужден жить двадцать лет своей жизни скрываясь, то да, тогда тебе есть за что мстить. Затем его убил кто-то, видимо раскрывший его планы.

– Но зачем было Тране сначала планировать покушение, а потом отправлять письмо с угрозой? – сказал Фредрик. – Это не логично. Логично было бы, если бы кто-то попросил у Акселя оружие. Но когда Аксель Тране понял, для чего будет использовано это оружие, он послал предупреждение. И его убили за то, что он все разболтал.

Себастиан хмыкнул, и его рот скривился в каком-то подобии улыбки. Такую версию можно сообщить начальнику полиции.

Глава 52

Метель была такой сильной, что Фредрик едва различал свет из окон отделения полиции. Он опять проснулся слишком рано и, стоя у фонарного столба в парке, смотрел в темноту. В зимние ночи снежинки, падающие на шапку, на капюшон куртки, плечи и руки, создавали ощущение покоя. Когда он ловил их рукой, они оказывались едва ли больше ногтя младенца. И тем не менее они покрывали землю бескрайним белым одеялом. Ложились сугробами метровой высоты и закрашивали городские шлаки и нечистоты.

Результаты экспертизы виллы Бюгдей готовы. Аксель Тране действительно жил здесь. И долго. Его следы нашли повсюду. ДНК, отпечатки пальцев и одежда. Остатки щетины и волос в сливе. Но кроме этого, они нашли еще и отпечатки другого человека. Вряд ли их можно будет идентифицировать. Нечеткие, от довольно небольших пальцев. Женщины или ребенка.

Была одна женщина, с которой они не поговорили. Свадебный фотограф Агнес Усе. Согласно реестру населения, в этой стране есть только одна Агнес Усе. Сорок семь лет, врач в раковом отделении больницы Уллевол. Живет на Урмея, недалеко от центра. Не она ли угостила Акселя Тране инсулином? Не она ли отравила его? Фредрик подумал об иве в саду на Бюгдей. «Агнес + Аксель».

Мокрые следы в коридоре говорили о том, что не у него одного бессонница. Фредрик остановился у входа в опенспейс. Ну конечно. Одета в белый свитер с высоким горлом. Черные волосы собраны в растрепанный низкий узел, и туда-сюда водит пальцем по темной брови. Кафа сидела, склонившись над столом, и, сощурившись, смотрела на монитор. Фредрик сразу догадался, что она собиралась идти в спортзал, так как увидел полоски на ее тренировочных штанах и кроссовки кислотно-яркого цвета под столом.

Вместо того, чтобы подойти к Кафе, он поспешил к кофемашине в коридоре и вернулся с двумя чашками.

– С понедельником?

Она подняла глаза и еле заметно улыбнулась.

– Привет, Фредрик.

И до того, как он успел придвинуть стул к столу, она повернула к нему монитор.

– Узнаешь этого парня?

Фредрик наклонился ближе. От Кафы пахло сном.

– Твою мать.

– Вот-вот. Тересе Грефтинг послала мне этот файл вчера вечером. Они нашли его отпечатки в «БМВ».

У мужчины на снимке было удлиненное, угловатое лицо. Нездоровая кожа не выбрита, тупые глаза уставились пустым взглядом на тюремного фотографа. Длинные жидкие светлые волосы свисали с обеих сторон головы. Убийца с ледорубом. Вонючее чудовище, которое хотело убить его в квартире Леонида Гусева.

– Хорошо, – сказал Фредрик и уселся на стул.

Кафа была воодушевлена.

– Они все выходные работали над машиной. Тересе пишет, что похоже кто-то пытался протереть салон тряпкой, смоченной в спирту, но, видимо, зря старался. Эксперты нашли отпечатки двух человек. Микаэля Морениуса, он же владелец машины, и вот его, – сказала она, направив непокрашенный ноготь на экран. – Синдре Борх. В уличной среде известен как Каин.

– Уличная среда…

– Профессиональный преступник. Без определенного места жительства. Садился и выходил из различных учреждений до тех пор, пока не стал половозрелым.

Кафа не рискнула употребить другое определение.

– Синдре Борх вырос с матерью в Холменколленосене. Относительно благополучная дамочка, адвокат в фирме. Сейчас мертва. Десять-пятнадцать лет назад он был довольно известным рэкетиром. Осужден за разные насильственные преступления, наркотики и сутенерство.

– Это неудивительно.

– Я нашла протокол его старого допроса после изъятия амфетамина. Он тогда и сам был под хорошим приходом. Но в последние годы как будто бы успокоился.

Спиды, подумал Фредрик. Одно из худших существующих сегодня веществ. От него люди становятся психами, жестокими, непредсказуемыми, не едят и не пьют, а слезть со спидов – ад, если уже попался на крючок. Дилеры мешают эту наркоту с всевозможным дерьмом, от стирального порошка до картофельной муки, к тому же эта дрянь дешевая. Пятьсот крон налички, и скромного достатка потребитель может испытывать эти страдания с пятницы по понедельник.

– Мне не показалось, что он успокоился во время нашей последней с ним встречи.

– Да уж, – сказала Кафа. – Но в последние годы его арестовывали только один раз. За хранение темгезика.

Фредрик вопросительно пожал плечами.

– Такое же вещество, как субутекс, только помягче. Синтетический опиоид, используется, чтобы вывести наркоманов из героиновой зависимости. Болеутоляющее и успокаивающее. Те, кто употребляют темгезик как наркотик, обычно колются шприцем или толкут таблетки в порошок и нюхают.

Кафа сделала быстрый глоток кофе, половину процедив между зубов обратно в чашку, и перелистнула на следующую фотографию. На ней были цветы, которые они видели в окно машины, несколько шоколадных сердечек в красной оловянной фольге и маленькая открытка, какие обычно дают бесплатно в цветочных магазинах. «Моей самой любимой Лин».

– Лин?

– Я как раз над этим работаю.

Она положила свою руку на руку Фредрика.

– Тебя ничего не поражает в этом?

Он откинулся на стул назад, но не отнял руки.

– Каин, – сказала она. – Если есть Каин, то должен быть и Авель?

Глава 53

Женщина, надвинув шапку низко на лоб, прятала нос и рот в толстый, обнимающий шею шарф. Снег лежал даже на Финнмаркгате, улице с оживленным движением, и ей пришлось наклониться вперед и, толкая детскую коляску, прокладывать себе тропу по пешеходной дороге, ведущей от парка к музею Мунка. Фредрик выключил подогрев сидений и нетерпеливо постучал пальцами по рулю. Дворники беспрестанно носились по лобовому стеклу.

– Ты права, – сказал он, не глядя на Кафу. – Каин и Авель. Их двое. Каин использовал ледоруб, чтобы убить Леонида Гусева, и тем же орудием убили Морениуса. Что закоренелый наркоман мог хотеть от таких людей? Агента разведки и русского невозвращенца? Каин разговаривал с кем-то по телефону перед тем, как собирался убить Юдит Йедде в подвале Морениуса. Есть кто-то, кто стоит за всем этим. Заказчик.

– Кстати, у него был рак, – сказала Кафа.

– У кого?

– У Гусева. Звонил патологоанатом Хайссман. У генерала было полно метастаз. Нелеченый рак. Ему недолго оставалось.

– Хм, – ответил Фредрик.

Около площади Александра Кьелланда он остановился у дома престарелых и инвалидов. Кафа попросила его заехать сюда.

– Спасибо, – сказала она и выскочила из машины.



Фредрик еще никогда не видел пакистанца в парике. Но когда Джавад Джавас нагнулся к посудомоечной машине, следователь понял, что иссиня-черная копна на темени никак не могла расти бок о бок с седыми волосинками на шее. От приложенного усилия Джавад издал стон, точно так же, как застонал Фредрик, когда положил свое полицейское удостоверение на барную стойку полторы минуты назад.

– Этот русский, – фыркнул Джавад и покачал головой. – С ним было так щертовски много проблем.