– Да, – говорю я. – Она корит себя?..

– За?..

– За то, что вернулась раньше из поездки и выдернула меня из дома в день похищения… Я собиралась на пробежку, но Шелли очень хотела увидеться. Буквально умоляла меня.

– Почему она вернулась раньше?

– Это был ее день рождения, и ей не хотелось проводить его в палатке с семьей.

– Ого.

– Знаю. – Оправдание звучало глупо. Если бы Шелли заболела, или произошел несчастный случай, или что-то грандиозное заставило бы ее вернуться раньше… Ничего подобного. А я оказалась здесь.

– И теперь ты бесконечно терзаешься вопросом «что, если?..». Что, если бы она не вернулась раньше? Что, если бы она не написала тебе тем утром?

– К сожалению, да. Я все время об этом думаю.

– Что, если бы ты не попала в плен? Мы бы никогда не встретились.

– А ты всегда ищешь во всем хорошую сторону?

– Стараюсь. А как насчет парня?

– То есть?

– Как получилось, что в то утро за тобой не присматривал парень?

Я закусила губу, не зная, как ответить, но понимая, что не хочу говорить о Джеке.

Мейсон поиграл пальцами под моей щекой, чтобы привлечь внимание.

– Это сложный вопрос?

– У тебя есть девушка?

– Не совсем, но до похищения была та, с кем я хотел встречаться. Это считается?

– Она знала о твоих чувствах?

– Не-а. Она даже не знала, что я существую. Пусть трудно в это поверить, но за пределами нашей тюрьмы я вовсе не тот очаровательный, уверенный и харизматичный парень, которого ты знаешь и любишь.

– Тогда какой ты?

– Застенчивый, неуклюжий, часто косноязычный с хорошенькими девушками.

– Где ты впервые с ней встретился?

– Скорее, где я впервые ее увидел и безнадежно влюбился?

– Ладно, давай так.

– На пляже, где-то четыре или пять лет назад. Она была с друзьями. Я слышал, как они говорили о том, чтобы пообедать и пойти поплавать… В любом случае я не мог влезть в беседу.

– Постой, ты увидел эту девушку четыре или пять лет назад, а она до сих пор не знает, что ты существуешь?

– Эй, не суди строго. Я пытался поговорить с ней пару раз – на вечеринке и однажды, когда работал в городе, – но оба закончились катастрофой.

– Почему? Что произошло?

– На вечеринке я внезапно онемел. Пообещал себе, что, если мне когда-нибудь выпадет еще один шанс, я по крайней мере попрошу у нее номер телефона. Повезло: я увидел ее на улице. Мысленно пригласил пообедать. На деле же издавал странные гортанные звуки.

– Уверена, все было не настолько плохо.

– Скажи об этом моему психоаналитику.

– Ха.

– Именно. Мои романтические потуги довольно нелепы. Но вернемся к твоей личной жизни… Если бы ты была моей девушкой, я бы глаз с тебя не сводил. Всегда бы о тебе заботился.

Я прижала его пальцы к своему лицу, желая, чтобы Джек относился ко мне так же – чтобы тем утром позвонил и написал мне он, а не Шелли.

– Наверное, мне пора, – сказал Мейсон.

– Еще нет. – Я держала его руку в плену.

– Не хочу, чтобы меня поймали. – Он потянул кисть.

Я отодвинулась.

– А я не хочу, чтобы ты уходил.

– Даже после того, как мы выберемся?

– Особенно тогда.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– Ладно. Не уйду.

Я прильнула к его ладони и закрыла глаза.

Тогда

37

Я прошагала по комнате не менее тридцати километров. И заполнила шестьдесят четыре страницы в дневнике, чтобы скоротать время.

Я также дважды поменяла постельное белье, вымыла посуду, лежавшую в раковине, выставила три мешка с мусором, нарисовала животноводческую ферму, вынула и пересчитала восемьдесят девять салфеток (сорок три раза), поотжималась с бутылками, почитала роман «Под запретом» (не в силах от него оторваться) и заработала звезды на что-нибудь новое.

На случай если всего этого оказалось бы мало, я приняла душ (в одежде), вырезала из мыла фигурки животных краем тюбика с зубной пастой и задумала побег. Мол, пролезу через нагревательный канал, подкрадусь к похитителю и заколю его во сне – со спины. Я представила металлическую пружину, торчащую из его груди.

Вдобавок я подружилась с пауком. Назвала его Тигром из-за оранжево-коричневых полос на спинке. Я наблюдала, как он плетет паутину – она напоминала растянутую ткань и соединяла комод со стеной. Почему я никогда раньше не задумывалась о чудесности умения пауков плести сеть из шелковых веревочек?

Наконец, я составила еще одно взвешенное письмо своему тюремщику:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,
возможно, тогда, у Нормы, ты решил, что подвернулся удобный момент, и действовал, не особо задумываясь. И вот я здесь. А ты тем временем стоишь по ту сторону двери, не зная, как исправить ситуацию.
Я права?
Хоть чуточку?
Если да, то знай, я готова помочь. Поверь, я тоже делала то, о чем потом жалела.
Пожалуйста, ответь.
Джейн»

Все это я проделала, пока ждала Мэйсона. Я не видела его в течение двенадцати доставок еды и понятия не имела почему. Ляпнула что-то обидное? Его поймали не в комнате? Он где-то застрял, в вентиляционном отверстии или отопительном канале? Каждый раз, когда мне казалось, будто я слышу знакомый стук или шум, я летела к стене – и разочаровывалась.

Где?

Он?

Был?

Онсбежалбезменя? СолгалоСаманте? Может, онбольшелюбилее. Может, онисбежаливместе. Может, онинесобиралсяменяспасать.

После пятнадцатого приема пищи со времени последнего визита Мейсона я почувствовала себя плохо. У меня скрутило живот. Я легла на кровать, свернувшись клубочком и пытаясь вспомнить, что говорил мистер Йегер на уроке биологии… о том, в каком положении лучше спать для переваривания пищи. Я попробовала сначала на левом боку, потом на правом. Но легче не стало, и меня стало тошнить.

Я свесила голову с матраса. Слюна текла изо рта, капая на пол. Аллергия на съеденное? Но все было вкусным: маникотти под соусом маринара, запеченные зити, кусочки пиццы… Да я практически тарелки облизывала. Может, брокколи? Я все еще ощущала ее вкус с каждой кислой отрыжкой.

Нож в моем животе повернулся. Я застонала и вспомнила девушку с уроков французского, которая вызывала у себя рвоту. Я сунула пальцы в рот и надавила на язык, гадая, получится ли так и у меня, но подавилась и издала вопль.

Дверь в конце коридора открылась. Снова пора обедать? Я прислушалась к щелчку задвижки, звяканью ключей, а затем отсчитала двадцать два шага, пока он шел к моей двери.

– Пожалуйста! – крикнула я в ответ на стук подноса. – Мне нужна помощь!

Я все умоляла, пока тюремщик шуршал мусором и гремел посудой.

Нож снова повернулся. Желчь хлынула мне в рот. Содержимое желудка полилось на пол, забрызгав край матраса: красная томатная кашица с зелеными кусочками.

– Пожалуйста, – повторила я. Слезы навернулись на глаза, горло жгло от кислоты.

Я попыталась встать, взять салфетки и убрать за собой, но режущее ощущение перекочевало в голову, прямо в макушку, будто разрубив череп пополам.

Скрючившись у комода, я просунула руку в дыру, все еще ожидая прихода Мейсона, даже еще четыре подноса с едой спустя. В какой-то момент я встала и схватила табличку. На строчке выбора приза я нацарапала слова «лекарство для желудка». На обороте же оставила еще одно послание:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,
я плохо себя чувствую. Меня пару раз рвало. Болит голова, и бьет озноб. Не знаю, какое лекарство подходит, может, антацид. Или ты мог бы показать меня врачу?
Кроме того, у меня закончилась бумага, а я хотела бы писать, поэтому, если не возражаешь, подари мне новые блокнот и ручку. Спасибо.
Джейн»

Когда наконец пришел мой приз, он представлял собой поднос с тостами без масла, бутылкой имбирного эля, дневником и ручкой – и никаких антацидов. Я мгновенно упрекнула себя: не следовало просить так много.

Я попробовала откусить тост. Он прошел легко, но боль не заставила себя ждать. Я корчилась на полу, издавая стоны, глаза слезились, тело горело изнутри. Меня снова вырвало, но на сей раз мне не хватило сил привести себя в порядок. Я только смогла схватить одеяло и накрыться им, пытаясь унять озноб. Затем я легла у дыры, моля бога смерти усыпить меня.

Тогда

38

– Пора, Джейн.

Пора? Для чего?

Кто-то сжал мою руку?

– Джейн? Ты как ледышка.

Голос Мейсона.

Мое тело дернулось.

Глаза распахнулись.

Я лежала на полу у дыры. Мейсон держал меня за руку.

– Пора, – снова сказал он. – Я нашел выход.

Стоп, что?

– Я бы пришел раньше, – сказал Мейсон, – но этот парень явился ко мне в комнату с бейсбольной битой, пока я был в душе.

– Что? – простонала я. Мне не хватало сил осмыслить услышанное.

– Я пытался сопротивляться, но оказался совершенно не готов.

– Мейсон… – Я сжала его пальцы.

– Первый удар был самым тяжелым – прямо по ребрам. Я услышал громкий хлопок, подумал, что сейчас умру, что он забьет меня до смерти. Все задыхался, свернувшись в клубок на полу, не в силах сопротивляться.

Мейсон замолчал на несколько секунд – по крайней мере, так мне показалось, но, может быть, я просто отключилась.

– В чем дело? – спросил он.

У меня скрутило живот; если бы внутри что-то осталось, оно бы выплеснулось еще раз.

– Джейн?

Мои ноги были влажными. Мейсон что-то у меня спросил? Я обмочилась? Он продолжал говорить – что-то про окно, но я уловила только слова про сломанную решетку. Мое сердце бешено колотилось, зубы стучали.

– Джейн? Черт, твоя рука как лед.

Я чувствовала слезы на глазах, они жгли, как горячий воск.

– Ты можешь идти? Сумеешь пробраться через лаз? Может, я добуду какое-нибудь лекарство? Обезболивающее? У меня еще осталось кое-что с того раза, как я сам заболел – антациды, я выменял их на баллы.

Я закрыла глаза. Комната закружилась.

– Я вернусь, – пообещал Мейсон.

Не знаю, сказал ли он что-нибудь еще, потому что мир почернел, и я уснула.

Тогда

39

Когда я снова проснулась, Мейсон был по ту сторону стены. Его пальцы сжимали мои. У меня не было сил ответить. Поначалу я решила, что задремала, а он просто еще не уходил.

Но потом Мейсон сказал:

– Прости, что так долго. Прошлой ночью я почти не спал. Тот парень бродил возле моей комнаты. У меня уже паранойя.

Я тоже стала параноиком. Вдруг тюремщик войдет ко мне? Вдруг Мейсон снова пропадет на несколько дней? Еще меня беспокоила температура. Насколько она высокая? В какой момент начнет поджариваться мозг?

Мейсон отпустил мою руку и просунул в отверстие пластиковый контейнер. Внутри лежали бледно-розовые диски размером с монету в полдоллара – примерно три сантиметра – и горсть белых таблеток.

– Это обезболивающее от мигрени, которая у меня случилась на вторую неделю здесь, плюс несколько таблеток антацида. Я тогда принял две таблетки обезболивающего. Мигрень не прошла, но мне определенно стало легче. Антацид я не трогал, он пах мятой, а у меня аллергия. В следующий раз, когда меня похитят и я заболею, обязательно укажу: не мятные антациды. Живи и учись, правда? У тебя есть вода?

Я потянулась за бутылкой и сунула в рот обезболивающее. Затем глотнула воды, отчаянно мечтая об облегчении.

– Такой антацид вроде надо растворять в воде.

– Вдруг меня потом вырвет этой водой?

– Глупышка. В этом весь смысл антацида – чтобы тебя не рвало. Ты должна поправиться.

– А если не смогу?

– Не думай так. Ты поправишься, и как только это произойдет, мы уйдем отсюда. Я нашел выход, но тебе понадобятся силы лазить, прыгать…

– Мне страшно, – призналась я и услышала дрожь в собственном голосе.

– Я останусь, пока тебе не станет легче.

– Я не хочу, чтобы тебя поймали.

– Ты мне важнее. Надеюсь, таблетки подействуют. Если нет, я потребую привести к тебе врача. Пробью стену, даже если для этого придется пожертвовать собой.

Я попыталась сломать антацид пальцами, но сил не хватило. Мышцы дрожали. Суставы болели. Я сунула диск в рот и раскрошила его зубами, затем выплюнула кусочки в воду и стала наблюдать, как они растворяются – было похоже на метель, только розовую. Я выпила жидкость. Пахло мятой, но на вкус напоминало жидкий мел.

Мейсон просунул в отверстие руку с раскрытой ладонью.

– Я останусь здесь, пока ты спишь. На случай если…

– Если?..

– Не волнуйся. Просто сосредоточься на том, чтобы поправиться.

– Нет, скажи.

– Ничего такого. Просто, как я уже и сказал, обезболивающее сработало, но я не пробовал антациды. Они наверняка в порядке. Но лучше убедиться в этом, хорошо?

Не хорошо. Мое сердце наполнилось паникой.

– Послушай, если бы он хотел отравить кого-нибудь из нас, то мог бы сделать это уже раз сто. Сама подумай: парень готовит нам всю еду.

Я слишком устала, чтобы говорить. Поэтому свернулась калачиком на полу, сжимая ладонь Мейсона, закрыла глаза и стала ждать, когда подействует лекарство.

Тогда

40

Той ночью полосатый паук сплел паутину в форме сердца. Я упала в это сердце, как в колодец – только он обратился пастельно-розовой метелью. Внизу я нашла магазин канцелярских товаров с целыми рядами бумаги и ручек.

Я принялась грести блокноты, но никак не могла найти тележку. Обложки сладко пахли, как мятная конфета. Я сунула их в рот, потому что они всё время выскальзывали у меня из рук. Бумага таяла на языке и была на вкус как булочка из пекарни «Чико».

Я принесла блокноты в кровать и расправила страницы, точно одеяло. Спиральные переплеты тянули меня за волосы. Углы вдавливались в спину. Мятые страницы свернулись под шеей, как подушка. А розовый снежный шквал навис над головой, помогая мне уснуть, облегчая боль.

– Я люблю тебя, – сказал паук.

Мое сердце распирало от чувств.

– Я тоже люблю-люблю-люблю тебя.

Сейчас

41

Не в силах заснуть, я брожу по коридору и заглядываю в комнату родителей. Мягкое сияние ночной настольной лампы освещает пустую кровать, а также пятно на полу – открытки и письма, разбросанные по маминой стороне комнаты, точно бумажный ковер. После моего исчезновения люди слали моим родителям слова сочувствия и поддержки. Мама хранит эти письма в наволочке и перечитывает их снова и снова, как будто все еще ищет утешения в поисках пропавшей дочери.

Я прохожу через комнату, тоже в поисках утешения. Сажусь на краю кровати, выуживаю из кучи письмо.

«Дорогие Джон и Мэри,
не могу передать, как меня тронули новости о вашей дочери. Я знаю, через что вы проходите, потому что два года назад мой сын пропал без вести.
Его похитили из ресторана, куда я повела его, чтобы побаловать. Он пошел в туалет и не вернулся. В то время ему было девять – наверное, еще не стоило отпускать его одного. Не проходит и дня, чтобы я не винила себя за это.
Иногда по ночам, когда я засыпаю, мозг напоминает сердцу, что Натаниэля все еще нет, и я просыпаюсь с болезненной стесненностью в груди – так мое тело говорит мне, что я не заслуживаю отдыха.
Люди твердят, что я не виновата, но это не помогает заполнить пустоту внутри. Я никогда не буду целой без моего Натаниэля.
А пока я существую дальше и часто удивляюсь, обнаруживая, что люди по-прежнему живут своей жизнью – что мир не остановился в тот день, когда исчез Натаниэль.
Я говорю это не затем, чтобы сделать вам хуже. А чтобы вы знали: вы не одиноки в своей боли. Надеюсь, мое признание поможет вам, по крайней мере в какой-то степени.
Пожалуйста, знайте, я молюсь за вас.
Лиза Стоун,Городок, штат Мичиган»

Я провожу пальцами по словам, понимая женщину (по крайней мере, отчасти). Но все же одного ей не постичь: если Натаниэль когда-нибудь вернется, то исключительно физически. Жив он или мертв, его душа давно исчезла.

Возвращаю письмо в стопку и спускаюсь. Мама сидит в гостиной спиной ко мне.

Телевизор не включен.

Музыка не играет.

В доме полная тишина, только потрескивает стул, оттого что она раскачивается взад-вперед. На столе рядом стоит стакан чего-то золотистого. Рисунок на ночной рубашке – большой воздушный шар в форме сердца – просвечивает сквозь планки стула. Мама надела сорочку задом наперед.

– Ты еще не спишь? – говорю я, обозначая свое присутствие. – Папа дома?

– Он работает.

– Скоро полночь.

– Он всегда работает. Ты уже должна привыкнуть. Это его наркотик. – Она поворачивается ко мне лицом. У нее на коленях сидит моя старая кукла, Пэмми.

Мама гладит ее по волосам, словно кошку. Глаза Пэмми все такие же зеленые, несмотря на то что она долгое время пролежала в коробке. Веснушки усеивают нос и щеки. Когда я была маленькой, мама говорила, что Пэмми похожа на меня – что мы как две неразлучные сестры.

– Узнаешь? – спрашивает мама.

– Зачем ты ее достала?

– После того как ты пропала, детектив попросил нас собрать как можно больше информации о тебе и вещей, связанных с тобой. Спальню обшарили вдоль и поперек, но никто не заглядывал в подвал, поэтому я взяла эту миссию на себя и прочесала бесчисленные ящики и коробки. Нашла твои детские костюмы на Хэллоуин: Чудо-Женщина, Амелия Эрхарт… Старую пластиковую посудку и коллекцию кукол Полли Покет… Кусочки твоей жизни, от которых я никогда не могла отказаться, включая Пэмми.

Представляю, как мама горбится на полу в подвале и пытается собрать все детали, чтобы обосновать мое исчезновение.

– Я сидела здесь, с Пэмми на коленях, почти каждую ночь, – продолжает она. – И твердила себе, что скоро ты будешь дома.

Я подхожу ближе и узнаю улыбку Пэмми. От зубов почти ничего не осталось. Нижняя губа облупилась, когда кукла выпала из моей велосипедной корзины.

– Ты действительно верила, что я вернусь?

Вместо ответа мама напевает, прижимая Пэмми к себе, – напевает мелодию из «Звуков музыки». Ярлык ночной рубашки торчит спереди, впивается в кожу на шее.

– Мама?

Она кивает на стол у входа.

– Тебе письмо от Джека – может быть, приглашение.

На сей раз мама не сияет.

Ее лицо не выражает ничего.

Как будто она ничего больше не ждет, и ситуация от этого кажется еще хуже.

Мама снова поворачивается к стене, делает глоток из стакана и продолжает раскачиваться и напевать.

Я беру конверт, поднимаюсь в свою комнату и закрываю за собой дверь. Крепко прижимаясь спиной к панели, вдыхаю и выдыхаю, но это не помогает. Воздух, кажется, поступает в легкие недостаточно быстро.

Я пролезаю под стол и обвиваюсь вокруг ножки. Коробка салфеток стоит у моих ног. Я выдергиваю все девяносто шесть и четырежды пересчитываю их, прежде чем вспомнить о письме Джека. Вскрываю его.

«Дорогая Джейн,
было действительно приятно повидаться. Я хотел навестить тебя с того момента, как услышал, что ты вернулась. Сколько раз я проезжал мимо вашего дома, испытывая искушение зайти, но хотел дать тебе время.
Я помню, как оно понадобилось мне после смерти Бекки. Как только стало известно, что ее больше нет, к нам пришло так много людей, чтобы предложить свою поддержку, но сейчас я даже не вспомню, кто именно. Я был слишком занят осмыслением того, что ее смерть значила для меня в то время – больше никаких туннелей между нашими комнатами. Никаких драк за обеденным столом. Никаких сражений из-за последнего куска торта. Или из-за пульта. А еще я никогда больше не услышу, как она произносит мое имя.
Ничто из этого не означает, что наши переживания одинаковы. Смерть брата или сестры совсем не то же самое, через что прошла ты. Но я надеюсь, ты все еще готова поговорить, хотя бы немного, потому что потеря есть потеря, а ты потеряла семь месяцев.
Еще одна причина, почему я вспоминаю о Бекки, – в том, что после ее смерти все изменилось. Родители присутствовали физически, но отсутствовали эмоционально. Между тем все хотели обо мне позаботиться – водили в парки, в магазин игрушек или за мороженым – в основном, чтобы помочь заполнить дыру в существовании. Но речь шла о Бекки, и никакая игрушка не могла ее заменить.
В любом случае я не знаю, через что ты проходишь, и, возможно, ошибаюсь, сравнивая наш опыт. Но я здесь, если хочешь поговорить. Если нет – тоже здесь. Мы можем просто встретиться, сесть и дышать. Или ты можешь позвонить мне и тоже подышать. Обещаю не вешать трубку. Не стесняйся присылать мне «дышащие» смс, если захочешь.
Наконец, если ты дочитала до этого места (и не выбросила письмо в мусор), я хочу, чтобы у тебя был мой номер (на случай, если еще нет). Надеюсь скоро подышать вместе с тобой.
С любовью,
Джек»

Его номер нацарапан внизу. Я сохраняю его в телефоне и открываю сообщения.

Я: Привет, это Джейн.

Я: Получила твое письмо.

Джек: Рад слышать.

Я: Спасибо.

Джек: Не за что.

Я: Ты кое-что сказал в письме…

Джек: Что?

Я: Не знаю.

Я: Может, когда-нибудь мы сможем подышать вместе.

Джек: В любое время.

Я: Хорошо, теперь у тебя тоже есть мой номер.

Джек: Ага. Сохранил.

Я: Спокойной ночи.

Джек: Спокойной ночи, Джейн.

Сейчас

42

На следующее утро я отправляюсь на пробежку. Но вместо того чтобы пройти мимо приюта, останавливаюсь и захожу внутрь.

– Так рада тебя видеть! – восклицает Энджи.

Я стискиваю зубы, ожидая, что она спросит меня о моем семимесячном перерыве, однако подруга протягивает мне пакет кошачьей мяты и предлагает посмотреть отремонтированную комнату для кошек.

Я следую за ней, думая, что с тех пор, как я вернулась, слово «отремонтированный» применимо практически ко всему вокруг. Мой любимый кинотеатр сгорел пять месяцев назад. На площади открылись два новых ресторана. Джей и Лекси снова вместе на «Прокторвилле», моем любимом телешоу. А мисс Лейси, моя учительница из пятого класса, которая привила мне любовь к стихам и сонетам, скончалась за время моего отсутствия. А меня не было попрощаться. Изменились даже волосы Энджи: они выросли уже до плеч. Помню день, когда она обкорнала их прямо над бочкой для мусора возле своего стола с помощью обычных ножниц и приложения-зеркала на телефоне.

– Ну как? – спрашивает Энджи, стоя в дверях кошачьей комнаты.

Я заглядываю внутрь. Сделанные в виде веток полки для лазания образуют вдоль стен настоящий лабиринт. Пол и лежанки украшены тканью с гепардовым принтом.

– Супер, – говорю я, заметив Лемон, местную кошку. Она сидит высоко на полке, на фоне гнезда из нарисованных листьев.

Лемон поднимает голову, видит меня, спускается и останавливается рядом с моими ногами. Я беру ее на руки. Она больше, чем мне помнится; задние лапы свисают мне до бедер. Но ее мурлыканье прежнее – глубокое и осязаемое; я чувствую, как оно отдается у меня в груди. Лемон кладет голову мне на плечо, как в старые добрые времена, словно я и не пропадала. Почему-то для нее я все та же прежняя Джейн.

– Пошли, – говорит Энджи. – Хочу познакомить тебя с кем-то особенным.

Нехотя отпускаю Лемон и следую за Энджи в собачье крыло. Она ведет меня к клетке в самом конце. Внутри – собака средних размеров с коричневыми, белыми и черными пятнами. Морда заостренная, как у добермана, но при этом голубые глаза колли, пушистый хвост сибирского хаски и морщины шарпея.

– Ну, что я говорю? – спрашивает Энджи, словно читая мои мысли. – Абсолютная дворняга. Но мне кажется, вы двое подружитесь.

Собака, как по команде, начинает лаять: глухо, голодно.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Ее, – поправляет меня Энджи. – И я решила оставить это на твое усмотрение, Заклинательница собак.

– Что, если я не готова вернуться?

– Тогда лучше приготовься, потому что нужна этой бедняге, и я знаю, ты не захочешь ее подвести.

Я знаю, что делает Энджи. Ее затея до жути прозрачна – как будто приручение собаки каким-то образом даст мне цель в жизни, повод не исчезать в четырех серых стенах моей комнаты.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы встретиться глазами с дворнягой. Ее хвост торчит горизонтально, и она продолжает лаять, как будто хочет разорвать меня в клочья. Откуда ей знать, что рвать уже нечего.

– Она приехала с дефицитом веса примерно в девять килограммов, – говорит Энджи. – С обожженной задней ногой и инфекцией в глазу.

Я вижу ожог. Шерсть выше голеней обрита.

– Что с ней случилось?

– Не лучшая из ситуаций, но нам не привыкать.

Перевод: собака подверглась насилию. Мы уже видели это бесчисленное количество раз: животные из Страны Прискорбных Ситуаций, оставленные на улице в холодную погоду, связанные в подвалах и брошенные в клетках без еды и воды. Единственное отличие этого случая: я теперь тоже из Страны Прискорбных Ситуаций.

Подхожу немного ближе – просто показать, что могу. Лай превращается в пулеметную очередь, но меня это нисколько не беспокоит, потому что в глубине души мне тоже хочется залаять.

– Так что скажешь? – спрашивает Энджи. – Думаешь, мы сможем составить график?

– Хорошо, – соглашаюсь я, но делаю это не для Энджи и не для собаки. Приход сюда позволяет мне вновь стать прежней, пусть даже на несколько мгновений, а в качестве бонуса я снова услышу этот лай.

Тогда

43

Когда я снова проснулась, то лежала в постели. Желудок впервые за несколько дней заурчал от голода. Из-за двери доносился запах приготовленной еды – запеченной курицы и отварного риса.

Откуда-то из глубины здания донесся отчаянный женский крик. Может, она только что приехала. Видимо, я стала слишком бесчувственной, раз меня это даже не обеспокоило.

Я скатилась с кровати в футболке и нижнем белье. Где мои спортивные штаны? Я бросила их в лаз? В приступе озноба и жара? Я выглянула за створку. В пределах досягаемости стоял поднос с едой. Я потянула его к себе и сняла куполообразную крышку, от души желая, чтобы плачущая заткнулась уже наконец.

Миска с курино-рисовым супом стояла рядом с упаковкой крекеров и контейнером с яблочным пюре. Я отнесла суп к дыре и выпила бульон, ожидая Мейсона.

Но он не пришел – даже два душа и семь обедов спустя. Его поймали не в комнате? Когда он шел обратно после того, как принес мне лекарства? Неужели слишком долго просидел со мной?

Я легла рядом с дырой, пытаясь мыслить позитивно, как он. Вдруг Мейсон просто трудится над планом побега. Я смутно припомнила, как он что-то говорил о сломанной решетке на окне. Может, раскачивает ее, как я пружину матраса, не имея времени ни на что другое?

Тем не менее после доставки еще трех блюд даже намек на оптимизм растаял, как снег по весне. Я просунула руку в отверстие и закрыла глаза, мне нужен был какой-то след – какой-то осязаемый предмет, – чтобы понять: Мейсон мне не привиделся.

Вдруг он плод моего воображения – вдруг мой разум выдумал его существование в попытке справиться с ужасом от похищения? Я попросила у монстра лекарства; может, это он принес их, а не Мейсон. Так? Могло ли это быть правдой?

Я потянулась глубже в дыру, отчаянно пытаясь найти доказательства, воображая – без всякой на то логической причины, – что Мейсон оставил свою толстовку по ту сторону стены. Но узость дыры остановила мое запястье. Я старалась изо всех сил, говоря себе: цель стоит того, чтобы порвать кожу.

Сначала это была просто царапина; необработанный край гипсокартона повредил мне кисть. Я стиснула зубы и боролась с болью – пока царапина не превратилась в рану. Хлынула кровь, окрашивая стену в красный. Я захныкала, но все равно продолжила тянуться. Еще несколько сантиметров.

Кусок гипсокартона оторвался и упал в другую комнату. Я вытащила руку, морщась от жжения, боли и пульсации, ощущения, что кожа отрывается от плоти.

Я побрела в ванную. Несмотря на головокружение, сняла крышку с бачка унитаза и засунула внутрь здоровую кисть. Выудила стержень. По полу текла кровь: в воздухе стоял запах сырого мяса; внутри все горело, как будто внутренности вот-вот взорвутся и вылетят – из кишечника, вверх по пищеводу, изо рта.

Я вернулась к комоду, открыла ящик и достала футболку. Вцепилась в ткань зубами, как собака, и забинтовала поврежденную кисть, создав импровизированный бандаж.

Крепко сжимая прут в здоровой руке, я присела у дыры и изо всех сил стала ее долбить. Гипсокартон продолжал крошиться, но этого было недостаточно. Мне требовалось больше мощи. Левая рука была не такой сильной, как правая.

Я натянула резиновые сапоги и откинулась назад. Опираясь на локти, принялась пинаться – снова и снова, – молотя пятками по отверстию, даже не останавливаясь, чтобы задаться вопросом, услышит ли меня монстр, войдет ли в мою комнату, изобьет ли битой, как Мейсона.

Трещины зигзагами исчертили гипсокартон. Нужно было бить еще сильнее. Я встала на колени. Кровь просочилась сквозь ткань. Тем не менее я взяла прут в правую руку и вскинула, точно нож. А потом принялась наносить удары в стену – снова и снова, – продвигаясь вверх от пола до уровня глаз, представляя лицо монстра, как прорезаю его яремную вену.

Видимо, он ненадолго вышел или был на верхнем этаже здания, раз не заметил шума. В глубине души мне хотелось закричать: я ломаю стены, и ты не можешь меня остановить! Я найду Мейсона и остальных, и мы выберемся отсюда.

Я молотила стену, предплечье горело, пальцы пульсировали. Наконец я смогла заглянуть в другую комнату. Там было совершенно темно – никаких окон. Я продолжила работать, увеличивая отверстие. Гигантский кусок гипсокартона рухнул на пол, обнажив пару фанерных досок, идущих вертикально от пола до потолка на расстоянии четверти метра друг от друга.

Свет из моей комнаты проникал в соседнее помещение, позволяя мне видеть примерно на полметра вперед. Как и сказал Мейсон, комната была почти пустой. Это была не еще одна камера. Без кровати.

Я встала и протиснулась сквозь доски. Из-за отсутствия циркуляции воздуха там пахло плесенью. Я подошла к стене, где должна была находиться дверь, и пошарила рукой, пытаясь отыскать выключатель. Нашла и включила – бледно-желтое свечение полилось из лампочки у двери; ни одна другая не работала.

Размером комната походила на мою – примерно два с половиной на три метра, с цементными стенами, плиточным подвесным потолком (о чем также упомянул Мейсон) и лампами (но без сеток). На полу у стола, стоявшего у дальней стены, скопилась кучка изоляции. Стол был ненастоящим; просто конструкция из цементных блоков и фанеры.

В отличие от двери в моей комнате, дверь здесь имела обычную ручку, и замочная скважина находилась по эту стороны стены. Я схватилась окровавленной ладонью за ручку и попыталась повернуть ее, но та не поддалась.

Я обыскала комнату на предмет вентиляционного отверстия. За исключением одного, что шло вдоль плинтуса, вроде системы в моей комнате, я не обнаружила никаких следов воздуховодов – ни вдоль стен, ни на полу. Я пристально посмотрела на потолок прямо над грудой изоляции, решив, что за плиткой спрятан канал, а изоляция осыпалась во время частых визитов Мейсона.

Я забралась на стол, представив, как Мейсон делал то же самое. Фанерная поверхность покачивалась у меня под ногами. Я пригнулась, чтобы не удариться головой, а затем толкнула одну из плиток. Та приподнялась примерно на три сантиметра. За ней я увидела еще больше изоляции – она валялась пригоршнями, как сахарная вата.

Я сунула руку внутрь, ища стальную дверцу или решетку. Ледяной сквозняк коснулся моих пальцев. Я хотела потянуться дальше, но тут конец фанерной доски дернулся вверх. Благодаря хорошей реакции я успела сделать шаг назад и не упасть.

Мое сердце колотилось, я продолжала вглядываться в пространство за изоляцией, но там было слишком темно. Если я хотела найти вентиляционное отверстие, мне пришлось бы оторвать все плитки.

Я спрыгнула обратно, прикидывая, как использовать оторвавшуюся доску стола, чтобы зачистить потолок или даже разбить одну из ламп. Как мне могло пригодиться стекло? Помимо выполнения роли условного оружия… Разве мне нужно что-то, кроме пружины?

Кстати, где она? Почему у меня ее нет? Я вернулась за ней, напоминая себе об уходящем времени. Монстр скоро вернется. С последней кормежки прошло несколько часов.

Итак. Чем взломать замок? Кончик пружины оказался слишком большим. Молния на толстовке – слишком потрепанной и широкой. Мне требовалось что-то тоньше, длиннее…

Представляя себя героиней книги «Выжившая», я обшарила шкафчик в ванной, проверяя конструкцию. Можно ли что-нибудь разобрать? Я попыталась открыть дверь и вырвать петли, но каждая была закреплена восемью латунными винтами.

Я посмотрела вверх. От яркого света перед глазами затанцевали крошечные черные точки. Лампы в другой комнате – без сеток – наверняка соединялись проводами. Можно ли соорудить из них ключ?

Я поспешила обратно через стену и подняла доску со стола, обнажив цементные блоки под ней. И тут мне в голову пришла идея: решение, которое было намного лучше, чем перспектива обдирать потолочную плитку или скручивать проволочный ключ.

Снова используя зубы, я затянула футболку вокруг раны. Затем взяла блок, радуясь тому, что не бросила тренировки. Он весил не меньше десяти килограммов.

Отнесла блок к двери. Мышцы предплечий дрожали. Одним резким движением я уронила блок на ручку. Тот с громким треском упал на пол, едва задев край металла.

Я отпрыгнула, чтобы не зашибить ноги, потом задержала дыхание и прислушалась, нет ли шагов, звуков приближения тюремщика, сигнала, что моему миру пришел конец. Но, к счастью, висела все та же тишина.

Я снова подняла блок, прикинула насколько отойти – на три длинных шага, – чтобы задать нужный импульс и разбить ручку.

Я сделала вдох и подняла блок высоко над головой. Бицепсы задрожали. Рана на руке продолжала пульсировать. Но я сумела ударить под нужным углом.

Раздался глубокий лязг. Ручка упала на пол.

И дверь со скрипом открылась.

Сейчас

44

Я просыпаюсь от ужаса. Включаю фонарик. Я в своем шкафу, а не лежу на кровати с порванным матрасом, не сжимаю спиральную пружину.

Не окружена четырьмя белыми стенами.