– Мы в гости к семье Портной, – объявила я. – Меня зовут МакКенна Брейди. – Охранник кивнул и позвонил хозяевам, чтобы подтвердить, что они ожидали гостей.

– От кого защищают эти ворота? – размышлял Трей. – Людей, которые там не живут, вроде нас?

Я ухмыльнулась, понимая, о чем он, но не желая беспокоить охранника. Уровень преступности в Уиллоу был относительно низким, так что весь смысл огороженной территории терялся. Ворота скорее служили барьером между богатыми внутри и менее богатыми снаружи – как физическое напоминание остальным в городе о том, что «здесь живем мы, а не вы».

Охранник махнул нам, разрешая пройти, и мы пешком зашли на территорию района и прошли еще два квартала мимо больших особняков с ухоженными лужайками, прежде чем добраться до кирпичного дома, в котором жила семья Портной. Миша встретила нас у входа; она ела мороженое прямо из коробки. Я тут же почувствовала зависть к ее стройной фигурке.

– Пойдем в мою комнату, – предложила она. – Родителей нет дома.

Мы поднялись на второй этаж и прошли мимо комнаты Аманды в конец коридора. Комната Миши была декорирована оттенками пурпурного, на полу лежал лавандовый ковер, а кровать была застелена темно-фиолетовым бархатным одеялом.

– Вы уже пользовались этой штукой? – скептическим тоном спросила Миша, когда мы сели на пол и Трей открыл доску.

– Да, – призналась я. – Только однажды, пытаясь связаться с тем, что устраивало беспорядок в моем доме. Мы уверены, что это Оливия ответила нам.

Миша что-то проворчала, наверное, удовлетворившись моим ответом. Было совсем еще не поздно (даже не время ужина), но за окном уже царила ночь, потому что солнце садилось рано – знак, что зима быстро приближается.

– Нужно выключить свет или типа того? – спросила Миша.

Трей кивнул. Выключив свет, Миша уселась между нами, и мы втроем положили кончики указательных пальцев на планшетку.

– Это страшно? В смысле, мне нужно сначала сходить в туалет? – серьезно спросила Миша.

– Ты должна объявить, что мы ищем Оливию. И просто скажи: «Здесь рады только добрым духам», – сказал Трей. В его голосе слышалось раздражение, вызванное ее легкомысленностью. Он оставался терпеливым и дружелюбным только ради меня.

– Ладно, – сказала она, делая глубокий вдох и повторяя за ним. Мы втроем молча и затаив дыхание опустились на колени. Наши пальцы лежали на неподвижной планшетке; мы ожидали, когда нас испугает резкое движение. Но все вокруг казалось неправильным. Слишком много шума и энергии жизни: из вентиляции доносился шорох потоков горячего воздуха, а на улице лаяла собака.

– Кажется, ничего не происходит, – заметила я. – Может, тебе стоит попробовать, Трей.

Я видела, что Трей подозревал то же самое, что и я, – дом семьи Портной просто был неподходящим местом для вызова духа, но он сдержался и произнес твердым голосом:

– Мы хотим поговорить с Оливией Ричмонд. Но здесь рады только добрым, не желающим зла духам.

Мы подождали еще минуту, и терпение Миши иссякло. Она села на пятки и сложила руки на груди.

– Это нечестно и смешно. Я не верю, что вы вообще раньше говорили с Оливией. И если вы солгали мне, это отвратительно.

Трей провел руками по волосам, и раздражение, кипевшее в нем с тех пор, как охранник остановил нас у ворот, наконец вылилось наружу:

– Мы действительно общались с Оливией, но, чтобы это сработало, все должны быть…

Внезапно планшетка, на которой оставался только мой палец, начала носиться по доске. Трей и Миша немедленно замолкли, глядя, как моя рука скачет из одного угла доски в другой. Внезапное движение и меня застигло врасплох – но, даже попытавшись убрать руку, я просто не смогла это сделать. Палец казался словно бы приклеенным к планшетке.

– Что происходит? – с ужасом в голосе спросила Миша. – Это шутка?

– Нет! Я не могу убрать руку! – воскликнула я. Страх в моем голосе убедил ее, что я не дурачусь. Планшетка остановилась на букве «Н».

– Ты видишь это, Трей? «Н».

Миша потянулась вперед в попытке положить палец обратно на планшетку, и Трей схватил ее за руку, останавливая.

– Не надо, – предупредил он.

Через мгновение планшетка снова дернулась, передвигая мою руку на «Е».

Потом «Л».

Потом «Ь», «З» и, наконец, остановилась на «Я».

Миша, удивившись, прижала руки ко рту. Ее глаза округлились.

– Нельзя что? – ахнула Миша. Я почувствовала, как ее ногти впиваются мне в правое плечо. – Нельзя играть с этой доской? Кэндис нельзя ехать на Гавайи? Нельзя пытаться связаться с Оливией? Нельзя мешать Вайолет?

Но планшетка ничего не уточнила. Мы молча наблюдали, как она протащила мой палец к «Б», «О», «Л», «Ь», «Ш» и, наконец, к «Е».

– Что происходит? Что это значит? Больше нельзя что? – взвизгнула Миша.

– Это Оливия? Мы говорим с Оливией? – в отчаянии спросила я доску.

Планшетка пугающе остановилась на «Нет».

Я сглотнула, готовясь услышать ответ на следующий вопрос.

– Мы говорим с Дженни? – планшетка лениво покружила по доске мучительно долгое время, прежде чем снова остановиться на «Нет». Я скорее испугалась, чем расстроилась, что мы не связались с моей сестрой. Мы уже дважды пытались с ней поговорить, и оба раза потерпели неудачу.

– Кто еще это может быть? – спросила Миша.

– Кто ты? – задал вопрос Трей.

Планшетка сдвинулась на несколько сантиметров к рисунку луны в верхнем правом углу доски, а затем остановилась.

– Луна? – спросила я. – Что это значит?

Во время долгой театральной паузы планшетка оставалась неподвижной, и я гадала, покинул ли нас дух, не попрощавшись. Но тут я почувствовала вибрацию под пальцами, как будто указка набирала энергию, как машина, двигатель которой заводят. Я с облегчением поняла, что могу убрать пальцы, и именно так и сделала, собираясь разрушить связь.

– Я не знаю, что происходит, – сказала я Трею и Мише, – она что-то делает.

Пластиковая планшетка в форме сердечка стала вращаться сама по себе, набирая скорость, пока не превратилась во вращающееся размытое колесо.

– Ох, – пробормотал Трей.

– Такое раньше случалось? – спросила Миша.

Прежде чем кто-то из нас успел ответить, планшетка соскочила с доски и полетела прямо в нее. Угодив острием Мише прямо в горло, она упала на пол. Мы с Треем в ужасе наблюдали за этим. Миша поднесла руки к шее, ее глаза широко распахнулись от удивления, но тут она поняла, что не ранена. Хотя планшетка ударила ее достаточно сильно, она не оставила на коже и следа.

И тут Миша прошептала:

– Знаете что, ребята? Больше не хочу играть.

* * *

Час спустя Уиджа уже лежала в коробке, а Миша злилась, что только мне удалось наладить хоть какую-то связь с духом.

– Это нечестно! Мы все пытались. Что в тебе такого особенного, что они хотят говорить только с тобой?

На это у меня не было ответа. Меня тоже не радовало, что дух выбрал меня счастливым получателем его сообщений. Особенно потому, что связавшийся с нами дух не был Оливией – а это означало, что во всем этом были замешаны и другие духи, которые так или иначе знали что-то обо мне, хотя я понятия не имела о значении луны, о котором они пытались мне сообщить.

– Может, это из-за… ну, ты понимаешь… – нахмурилась Миша, словно я должна точно знать, на что она намекает. – Твоя сестра. Может, она – что-то вроде проводника между нами и ими. Возможно, духам на той стороне легче связаться с тобой, потому что она там, с ними. – Она резко замолчала, прежде чем успела сказать, что идентичные близнецы рождаются из одной яйцеклетки. Так как моя семья формально принадлежала к католичеству, я краем уха слышала о спорах по поводу того, общая ли у близнецов душа или нет – поскольку католики считают, что душа формируется в момент зачатия. Если это правда, то половина моей души (часть Дженни) мертва. Такое логическое заключение пугало меня, но также предполагало, что каждый идентичный близнец, умерший раньше брата или сестры, мог внезапно стать порталом для посланий из загробной жизни. Бредово, но из всех объяснений, почему Оливия поселилась в моей комнате и почему доска Уиджа лучше всего работала со мной, это казалось самым вероятным.

Трей прочистил горло, предлагая Мише заткнуться.

– Моя сестра уже давно мертва, – сказала я, – и до этого года я никогда не сталкивалась с привидениями. Мы купили доску в надежде связаться с ней, но пока что Дженни не отвечала.

Однако слова Миши мучили меня весь остаток вечера. Почему духи, связывающиеся с нами через доску Уиджа, хотели все время общаться только со мной?

В ту ночь я лежала в кровати Трея и смотрела в потолок. Заснуть не получалось. Почему Дженни не связалась со мной? Если даже Оливия смогла такое провернуть, то почему Дженни не поняла, как это сделать?

Глава 15

Утром во вторник, когда занятия возобновились после Дня Колумба, мистер Дик пожал мне руку и восхищенно сообщил, что услуги по уборке имели невероятный успех и являются выдающимся примером сообразительности, которую он мечтал увидеть за всю свою (более чем двадцатилетнюю) карьеру учителя. Приятное чувство, вызванное его комплиментом, угасло еще прежде, чем я села на свое место. Я была прискорбно не подготовлена к грядущей межсеместровой аттестации, и я знала об этом. Даже обещание грядущих приятных приключений в январе не помогало собраться с мыслями на занятиях, когда мне нужно было концентрировать внимание на учебных предметах. В ту неделю все ученики в школе были через край переполнены энергией: в пятницу на западной окраине города рядом с озером открывался ежегодный фестиваль «Дни Виннебаго», во время которого двенадцатиклассники традиционно сновали в толпе, помечая девятиклассников красной помадой – рисуя «F» на их лбах в качестве посвящения их в старшеклассники. Каждый год фестиваль приносил с собой маленькую, но странную волну преступлений, а еще рев рока со стороны шатких на вид горок, разносящегося по равнинам, окружающим наш городок на мили вокруг. Каждый год я слышала издалека шум Def Leppard, пытаясь заснуть в собственной спальне. Моя мама не была фанатом «Дней Виннебаго», почитая его чем-то вроде трехдневной эпидемии чумы, с толпами шпаны и горами мусора.

– Может, нам сломать ей ноги? – вслух предложила Миша во время урока на стадионе, пока мы проходили круги в куртках поверх спортивной формы. Краем глаза мы следили за Вайолет на другой стороне стадиона. Трейси бежала за ней, пытаясь не отставать.

– Ноги Вайолет? А что это даст?

– Не Вайолет, – поправила меня Миша. – А Кэндис.

Я замерла на дорожке и покачала головой, не веря своим ушам.

– О чем ты вообще? Предлагаешь избить ее бейсбольными битами? Зачем нам ломать ей ноги?

Миша пожала плечами:

– Ну, с гипсом на ногах она не сможет войти в воду. Если мы не можем помешать ей поехать на Гавайи, надо что-то сделать, чтобы она не плавала.

Я пошла дальше, заметив, что тренер Стерлинг смотрит на нас, стоя перед двойными дверями спортзала с планшетом в руках.

– Ты с ума сошла! Я не хочу, чтобы меня исключили из школы – или, что еще хуже, посадили в тюрьму.

– Но нам же нужно что-то сделать! – воскликнула Миша. – Кэндис уезжает в субботу.

Я хмуро перебрала в голове наши варианты – и не смогла придумать ни одного плана действий, который мог бы помешать Кэндис отправиться в поездку.

– Мистер Коттон не отменит дорогой отдых из-за просьб пары истеричных девочек-подростков.

– Конечно нет! Боже, я же не тупая, – огрызнулась она. – Но, возможно, мы можем убедить ее отказаться от поездки. – Миша подняла руку, чтобы прикрыть глаза от солнца, и посмотрела на парней, гонявших мяч по футбольному полю. – И под «мы» я имею в виду того, кого она может послушать. – Айзек Джонстон вместе с другими парнями оттачивал футбольные приемы. Он избегал Кэндис с тех самых пор, как она психанула на балу. На мой взгляд, шансов, что Айзек, а не мы, поможет спасти жизнь Кэндис, убедив мистера Коттона отменить поездку, было еще меньше. Но я знала, что не стоит отговаривать Мишу, если она уже на что-то решилась.

После урока тренер Стерлинг рявкнула на меня, проходя мимо в раздевалке.

– Брейди! Зайди в мой кабинет, когда переоденешься. Мне нужно с тобой поговорить.

Я понятия не имела, что тренер хочет со мной обсудить. Я никогда не проявляла атлетических способностей и старалась избегать ее внимания.

– Здрасьте, – сказала я, легонько постучав по косяку двери в ее кабинет. Она сидела за столом и смотрела репортаж ESPN о женской баскетбольной ассоциации. Услышав моей голос, тренер повернулась и закрыла ноутбук.

– МакКенна, что происходит?

Она казалась встревоженной, а я не понимала, почему она вообще решила, что со мной что-то происходит.

– Не уверена, что понимаю вас, тренер, – невинно ответила я. – Со мной ничего не происходит.

Она позвала меня в свой кабинет, чтобы выразить беспокойство по поводу того, что я сильно похудела, и выдала мне предписание, чтобы я сходила к медсестре Линдвалл. Мне не хотелось, чтобы меня забрали в психиатрическую больницу, как Кэндис, – поэтому я не могла объяснить медсестре, что ем-то я много, но выгляжу исхудавшей из-за постоянного стресса, вызванного необходимостью спасаться от злых духов и страхом перед ужасной смертью близкой подруги в ближайшем будущем. Мне не нужно было гадать, что вызвало внезапную тревогу тренера Стерлинг. Наверняка к ней подошла Вайолет и поделилась переживаниями из-за моего ухудшающегося здоровья. Заставить учителей и работников школы Уиллоу сомневаться в моей ментальной стабильности (как они уже сомневались в Кэндис) – отличный способ исключить всякую возможность того, чтобы они когда-либо могли принять всерьез мои обвинения в адрес Вайолет.

Медсестра Линдвалл попросила меня весь остаток осеннего семестра приходить по утрам каждую пятницу перед объявлениями в классе, чтобы взвешиваться. Нужно отдать должное гениальной стратегии Вайолет: она нашла способ обратить мешки под моими глазами себе на пользу. Когда мы встречались в коридоре, она многозначительно улыбалась мне, укрепляя мою уверенность в том, что это она виновата в неуместном вмешательстве тренера Стерлинг.

На этой неделе мне начали сниться ужасные кошмары о пляжах и Гавайях. Трудно было сказать, Оливия ли насылает на меня эти сны, или это – результат переработки моим подсознанием наших с Мишей обсуждений деталей плана помешать Кэндис полететь на Гавайи. Утром, открыв глаза, я переворачивалась на бок, чтобы через окно взглянуть на дом Эмори. Я часто видела, что Трей уже не спит, а стоит и смотрит на меня. В моей голове постоянно играла мелодия укулеле, которую я точно нигде и никогда не слышала, кроме моих гавайских снов. Она пронзала мой мозг, стучала в виски, мешая сконцентрироваться на подготовке к межсеместровой аттестации, и еще громче – в пятницу, когда я садилась перед экраном компьютеров в классах и смотрела, открыв рот, на тесты, которые не могла выполнить.

Во время межсеместровой проверочной по испанскому я почувствовала, как кто-то положил руку мне на плечо, и, обернувшись, увидела, что это учительница миссис Гомес смотрит на мой экран. Прошло сорок минут занятия, а я дала ответы только на пять первых вопросов теста.

– Все в порядке, МакКенна? – тихо спросила она, чтобы не отвлекать других учеников, усердно работающих над заданиями.

– Голова болит, – удалось выдавить мне сквозь аккорды укулеле в голове, от которых зрение туманилось и звенело в ушах.

– К медсестре, – скомандовала миссис Гомес.

И я оказалась в кабинете медсестры Линдвалл второй раз за неделю. Я неловко вытянулась на кушетке, пытаясь подавить выдуманную музыку в голове с помощью ибупрофена, и смотрела на белый потолок. Хотя мне было трудно на чем-то сконцентрироваться – словно в тумане, я осознала, что завалила промежуточные тесты. Неудача и низкие оценки за семестр станут проблемой следующей недели после «Дней Виннебаго». Кэндис с отцом и единокровными братьями сядет на самолет и отправится на Гавайи. Я буду волноваться о своих баллах и после того, как Кэндис вернется в Уиллоу в целости и сохранности.

Придя из школы, я не стала говорить маме о моих промежуточных оценках, не желая давать ей еще больше поводов волноваться из-за меня.

Тем вечером я гуляла на «Днях Виннебаго», взявшись с Треем за руки. Крики с карусели «Сюрприз», гремящая музыка и запах попкорна вызывали сенсорную перегрузку – однако я была рада, что все это отвлекло меня от страхов.

– Думаю, безопасности ради нам стоит избегать опасных аттракционов, – сказал Трей, когда мы встали перед неустойчивым, на первый взгляд, колесом обозрения. Мы поколебались, но потом все же встали в очередь за билетами. И тут увидели, как Вайолет забирается в кабинку вместе с Питом. На ней были обтягивающие ярко-красные джинсы и новенькая с иголочки белая кожаная куртка. Длинные темные волосы струились у нее по спине. Джефф и Мелисса забрались в кабинку после них, чтобы прокатиться всем вместе, и татуированный оператор закрыл за ними дверь. Они походили на идеальную компанию популярных друзей из старшей школы, у которых не было никаких забот. Колесо обозрения медленно двинулось, давая возможность следующим пассажирам занять свои места. Из всех, кто смотрел на них из очереди, только мы с Треем знали, что их свело вместе подстроенное Вайолет убийство.

В таком маленьком городке, как Уиллоу, на таких крупных мероприятиях, как «Дни Виннебаго», можно было рассчитывать встретить чуть ли не всех жителей. У лотка, продающего хот-доги и гамбургеры, мы увидели (и проигнорировали) Трейси и Майкла, которые целовались, сидя за столом. Тренер Хайленд с женой и маленькими детьми раскачивались в такт музыке у сцены, установленной для выступления «Норвежского леса», местной группы каверов «Битлз».

Мы несколько раз прошли мимо маленькой будочки, которую по моему предложению установили для сбора средств для одиннадцатого класса: Хейли Уэст и Пол Фриман рисовали карикатуры людей за небольшое вознаграждение, чтобы оплатить расходы на поездку на лыжи. Знаю, я должна была обрадоваться, увидев Хейли и Пола занятых работой с клиентами, но мои обязанности члена ученического совета были мне уже не по силам в эти выходные. Я радовалась, что будочка слишком крошечная, чтобы я стояла и контролировала происходящее. Рядом со столом комитета учителей и родителей, продававшего билеты на лотерею, среди призов которой были вручную сшитые стеганые одеяла и услуги местного салона красоты, я увидела Генри Ричмонда. Он глядел на колесо обозрения, в кабинке которого Пит и Вайолет флиртовали и смеялись на фоне ночного неба. Я могла лишь представлять, какие мысли вертелись в его голове, когда он смотрел, как парень его погибшей сестры уже ухаживал за новой девушкой, хотя с момента похорон едва прошел месяц. Не знаю, видел ли Трей то, что видела я (как не знаю, хотелось ли мне, чтобы он это видел), – но выражение боли на лице Генри было для меня подобно пощечине.

– Хочешь, чтобы я выиграл тебе зеркало с рисунком Элвиса? – шутя предложил Трей, когда мы проходили стенд, у которого можно было выиграть красивые зеркала, бросая дротики в шарики. Мы оба были молчаливы и подавлены, и я почувствовала прилив любви к Трею за попытку поднять мне настроение.

– Не, – отказалась я, – оно станет еще одним хрупким предметом в комнате, который смогут разбить призраки.

Трей приобнял меня, подтянул поближе и поцеловал в лоб:

– Знаешь, вполне возможно, что смерть Оливии – ужасное совпадение, а Кэндис в целости и сохранности вернется домой в следующие выходные.

Мне хотелось верить ему, и я верила. Но он был с Оливией в машине. Слышал ее последние слова.

– Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь, – ответила я, сжимая его руку.

Когда мы встали в очередь за ватой и Вайолет похлопала меня по плечу сзади, чтобы поздороваться, я почувствовала неконтролируемый порыв бросить ей вызов. Если не ради Кэндис, то хотя бы ради Генри.

– Здесь так весело! – воскликнула она. Стоявший рядом с ней Пит улыбался своей классической красивой улыбкой.

Я не сразу вспомнила, что Вайолет из большого города и, скорее всего, никогда раньше не бывала на передвижных фестивалях в маленьких городах.

– Наслаждайся. Это единственное, что происходит здесь за весь год, – пробормотала я. Мне не хотелось идти сюда в тот вечер, но «Дней Виннебаго» нельзя было избежать, и мне нужно было заглядывать в нашу будку по крайней мере раз в день.

– Вы уже побывали на колесе обозрения? Потрясающе! Оттуда, сверху, видны огни Ортонвилла.

Я постаралась выдавить из себя улыбку. Мне, хоть и с трудом, удавалось оставаться вежливой, иногда даже дружелюбной, в разговорах с Вайолет всю эту неделю после бала.

– Может, мы прокатимся на нем попозже. Меня слегка пугают аттракционы на этом карнавале. Каждый год по крайней мере один ломается и начинается переполох.

Вайолет глянула на Пита в поисках подтверждения, и тот пожал плечами, соглашаясь. Она игриво замахнулась:

– Пит! Ты и слова не сказал об этом, когда мы сели на колесо.

– В целом это безопасно! – ответил он.

Мы подошли к продавцу сахарной ваты, и Трей открыл кошелек, чтобы купить нам по пушистому голубому шарику.

Восторг Вайолет из-за фестиваля заставлял меня нервничать – мне хотелось закричать, что у нее нет права наслаждаться всем этим, веселиться так скоро после смерти Оливии, в то время как Кэндис направляется к своей предсказанной смерти.

– Знаешь, завтра Кэндис едет на Гавайи с отцом, – между прочим заметила я, сверля Вайолет глазами.

Та вскинула бровь, но не признала, что поняла мои намеки.

– Я слышала, – ответила она. – Нужно признать, я немного завидую. В этом году холода пришли пораньше. Я бы не отказалась от недели в тропиках.

Я сердито посмотрела на нее и покачала головой. Миша права. У Вайолет просто каменное сердце. Ее двуличие по отношению к Кэндис разожгло во мне ярость, которую я до этого момента подавляла – то ли наивно надеясь, что на самом деле Вайолет невиновна в смерти Оливии, то ли из-за страха перед ее силой. Но, столкнувшись, с ней в очереди, я заметила, что Вайолет не встречается глазами с Треем. Интересно, знала ли она все-таки о том, что именно Трей поведет машину, в которой погибнет Оливия, и почему не предупредила его, или почему не назвала его имя нам, рассказывая историю смерти Оливии? Мы с Треем решили пройтись к «Бобби» за милкшейками вместе с Эрикой, Келли и Черил, прежде чем отправиться домой. У всех девочек было веселое настроение, они постоянно хихикали – наверное, потому что среди них был двенадцатиклассник. Трей вел себя с ними явно дружелюбнее, чем с Мишей, и я была благодарна ему за это.

На следующее утро Миша подъехала к моему дому в шесть, когда солнце еще даже не поднялось, – как мы и планировали. Мы не знали, во сколько рейс Кэндис, так что решили, что нам нужно перехватить ее как можно раньше, и я не хотела, чтобы мама устроила мне допрос с пристрастием из-за того, что я отправилась к подруге в такой ранний час. Технически, убеждала я себя, я не покидаю дом без разрешения, раз уже утро, а не ночь.

С неприятным чувством пустоты в груди мы с Мишей направились прямо к дому Джонстонов. Айзек сидел на переднем крыльце, как и обещал нам – хотя и ясно дал понять, забравшись на заднее сиденье маленького «Фольксвагена» Миши, что не рад нам помогать.

– Это так глупо, – проворчал он. – Вы, ребята, понимаете, что Кэндис безумна, да? Типа, сбрендила больше бренди…

– Это отвратительно и бесчувственно по отношению к ментально больным людям, – прервала я его.

– О, да ладно. Думаю, я должен извиниться перед вами обеими, потому что вы, судя по всему, такие же сумасшедшие, как и она, – рявкнул Айзек.

Сидевшая за рулем Миша через плечо передала ему коробочку для ювелирных украшений.

– Вот, не потеряй. А то мама откажется от меня.

Айзек закатил глаза и приоткрыл шкатулку, чтобы взглянуть на маленькое бриллиантовое кольцо внутри.

– Не могу поверить, что вы меня на это уговорили.

Раздраженная Миша отъехала от дома.

– Тебе не нужно на ней действительно жениться! Нужно просто рассказать о своей любви и сделать предложение, словно ты говоришь серьезно. Это вопрос жизни и смерти. Будь уверен.

– Давайте просто уже сделаем это. Я хочу обратно в постель, – пробормотал Айзек, откидываясь назад и застегивая ремень.

Я тоже сомневалась, что наш план будет успешным, но молчала весь путь до дома Кэндис. Мы с Мишей всю неделю пытались убедить ее, что небезопасно ехать на Гавайи, но нам противостояли гигантские дозы OBJ[6], которые она принимала в дополнение к почти ежедневным посещениям психиатра. Врач убедил ее, что столкновение со страхом воды – самый действенный способ преодолеть помешательство, так что ничего из сказанного нами с целью убедить ее, что мы, как и она, уверены в причастности Вайолет к смерти Оливии, не прорвалось сквозь ее спровоцированный лекарствами оптимизм.

Хотя это была экстремальная и отчаянная мера, мы уговорили Айзека попросить ее сбежать с ним, потому что это было единственным, по нашему с Мишей мнению, что могло сработать. Нам совершенно не нужно было, чтобы Кэндис в самом деле вышла за него. Пусть она просто заберется к нам в машину, и мы увезем ее на несколько часов – этого хватит, чтобы пропустить рейс и чтобы в результате родители решили оставить ее в больнице. Это был жестокий план – и я была уверена, что, если он сработает, я буду чувствовать себя виновной в последствиях. Но, по крайней мере, предсказание Вайолет о смерти Кэндис не сбудется. Мы выиграем себе больше времени, чтобы понять, что с нами сделала Вайолет.

– Еще раз: Кэндис выходит из дома, ты говоришь, что любишь ее и хочешь жениться, чтобы получить законное право голоса в лечении ее ментального заболевания, – сказала Миша, снова повторяя план для Айзека. – Мы говорим ей, что направляемся в часовню в Висконсин-Деллс для свадьбы, она садится в машину, мы уезжаем.

Припарковавшись у обочины, мы увидели, что свет в доме Кэндис не горит. Айзек снова заявил, какая глупая, по его мнению, вся эта затея, а потом написал Кэндис, попросив ее выйти к нему на улицу. Мы ждали в тишине, понимая, что она может и не ответить, учитывая все тяжелые лекарства – к тому же ее отношения с Айзеком оставляли желать лучшего с самого дня бала.

– Попробуй еще раз, – подначивала Айзека Миша. – Скажи ей, что настоятельно требуешь, чтобы она вышла.

– Насто… как это пишется? – спросил Айзек.

Когда через пару минут ответа так и не последовало, я предложила воспользоваться методами старой школы и кинуть камешек в окно. Мы обошли дом и встали под окном, как считала Миша, спальни Кэндис. Я кинула ветку в стекло и вздрогнула от звука, испугавшись, что занавеску отодвинут мама или отчим Кэндис. Но прошла минута, и Айзек раздраженно проворчал:

– Мы простоим тут весь день. – Он достал из кармана джинсов четвертак и кинул в окно. Тот отскочил с резким звоном – намного громче, чем можно было ожидать.

– Что ты делаешь? – зашипела Миша на Айзека. – Хочешь, чтобы мама Кэндис вызвала полицию?

И тогда окно в десяти футах от нас открылось, и мы втроем удивленно уставились на младшую сестру Кэндис, смотревшую на нас сверху.

– Что происходит? – спросила она.

– Позови Кэндис, Джулия, – велела Миша. – Нам надо с ней поговорить.

Джулия потерла заспанные глаза.

– Ее здесь нет. Она уже уехала отдыхать.

Когда до меня дошел весь смысл слов Джулии, сердце остановилось. Кэндис уже уехала. Мы опоздали. Казалось, время замедлилось.

– Как? – спросила я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. – Мне казалось, она уезжает сегодня.

– У них был очень ранний рейс, поэтому ее папа забрал ее после ужина, и она спала у него дома, – объяснила Джулия. – Они должны приземлиться примерно в одиннадцать по нашему времени. Так что вы можете тогда ей и позвонить.

Миша ходила кругами, дергая себя за волосы.

– Нет! Нет! Нет!

– Мы можем позвонить в авиакомпанию и сказать, что в самолете бомба, – предложил Айзек, внезапно осознав, насколько серьезна ситуация. – Скорее всего, им придется срочно приземлиться.

– Ну да, а потом ФБР приедут и арестуют нас! – закричала Миша. – Боже, Айзек!

Я вспомнила, как жутко описала Вайолет найденное тело Кэндис, и вздрогнула. Я всеми фибрами души надеялась, что Вайолет ошибалась насчет Кэндис – по крайней мере насчет ее гибели в воде во время этой поездки.

Вечером я сидела перед телевизором с «Илиадой» на коленях, а Кэндис прислала мне фотографию из Гонолулу, которую сделала, пока ждала рейс в Кону. На Гавайях солнце уже садилось, небо над верхушками пальм окрасилось в розовый и коралловый цвета. Я написала в ответ лишь: «Держись, пожалуйста, подальше от пляжа».

* * *

В понедельник после занятий мама ждала меня, скрестив руки на груди.

– Сядь, – велела она, как только я вошла в дом, и указала на кухонный стул.

Меня не удивило, что я завалила тест по испанскому. Несколько более удивительным был провал теста по математике и лабораторной по химии. Я получила тройку по английскому (что меня немного даже обрадовало, так как я так и не закончила читать «Илиаду»). Возможно, я прочитала чуть больше, чем остальные, и потому заработала свою тройку. Но мои оценки стали полной противоположностью всей моей прежней успеваемости. Раньше, до одиннадцатого класса, я была отличницей.

– Ну, на семестровой по испанскому у меня ужасно болела голова, и миссис Гомес отправила меня к медсестре, – сказала я, нервничая и обдирая ногти. – Сегодня она сказала мне, что можно пересдать его.

– И ты пересдашь. Сегодня мне позвонил мистер Бобек и сказал, что все учителя обеспокоены. Это твой предвыпускной класс, МакКенна. Через год в это время ты должна будешь рассылать заявки в колледжи. Сейчас не самое подходящее время портить свои оценки.

Я терпеливо слушала, как мама говорила о сложностях оплаты моего обучения в колледже и необходимости получить стипендию, о своей тревоге о том, что мое похудение вызвало у школы вопросы по поводу адекватного выполнения ею родительских обязанностей.

– Так скажи мне, МакКенна. Что дальше? – спросила она, глядя на меня и сложив руки на кухонном столе. – Тебе нужно встречаться с врачом каждую неделю?

Я опустила взгляд на ноги. Единственный ответ, приходивший на ум, внезапно показался мне идеальным – может, я и не смогла помешать Кэндис поехать на Гавайи, но могла убедить маму, что мне нужно встретиться с ней там. Так что я выпалила:

– Родители Кэндис Коттон везут ее на Гавайи, потому что ей очень тяжело после смерти Оливии. Думаю, и мне бы не помешала смена обстановки…

– Я абсолютно с тобой согласна, – прервала меня мама. – Не знаю, сколько раз я уже спрашивала тебя, что происходит в этом семестре. Ты не рассказываешь о друзьях, о том, что вы делаете с Треем каждый день после школы, почему ты спишь на диване каждую ночь. Я уже поговорила с твоим отцом. В этом году ты проведешь праздничную неделю в честь Дня Благодарения с ним и Рондой.

Я не могла представить, как пережить целую неделю вдали от Трея, до которой оставалось меньше месяца. Пришлось подавить порыв накричать на нее за то, что она рылась в моей комнате, ведь она лишь задумается, как я об этом узнала, будучи в миле от дома.

– Отлично, – сказала я слабым голосом.

– Твой отец хочет поговорить с тобой вечером. Он уже дома, – сообщила мне мать.

Я позвонила папе из своей комнаты, чтобы мама не подслушивала наш разговор. Пусть я и ушла в спальню ради приватности, но дверь оставила приоткрытой, потому что боялась – закрой я ее, что угодно может произойти, пока я говорю по телефону.

– Так что там с этими двойками, МакКенна? – спросил он меня. – Твоя мама говорит, ты завалила межсеместровые, а учительница физкультуры считает, что у тебя пищевое расстройство.

На фоне я слышала крики чаек и далекие голоса. Наверное, они с Рондой разлеглись на пляже и наблюдали, как садится солнце. Или отдыхали с соседями на яхте. Я пыталась вспомнить, каково нам жилось, когда папа еще был с нами, до его переезда во Флориду. Уже прошло столько времени, что я едва могла представить, какова была бы разница, если бы он сейчас копался в гараже, а не находился в тысяче миль от нас.

– Не знаю, – пробурчала я. Кажется, это был самый честный ответ. Я не знала. Не знала, выживет ли Кэндис, не знала, как буква «В» появилась на доске «Лайт-Брайт» в гараже, не знала, связаны ли Артур Фитцпатрик и завещание бабушки Вайолет с игрой, в которую мы играли в день рождения Оливии. Не знала, почему Вайолет не смогла предсказать смерть мне.

– Поделись со мной, дорогая. У тебя проблемы?

– Просто плохо сплю, – призналась я.

– Так в чем дело? Слишком много работы в ученическом совете? Парень-сосед заставляет тебя делать то, к чему ты не готова?

– Боже, пап, нет! Трей ничего не заставляет меня делать.

Мы проговорили минут сорок, но я все равно не нашла способа рассказать ему, что на самом деле происходит в моей жизни. Он сообщил, что купил мне билет на самолет, вылетающий из Висконсина в субботу перед Днем Благодарения, и что я проведу девять дней в Тампе. Ронда предлагала съездить в Ки-Уэст, пока я буду у них гостить, и отправиться в тур по болотам, чтобы посмотреть на аллигаторов. Я выглянула в окно. На улице холодный воздух осенней ночи подхватывал сухие листья и кружил их в миниатюрных торнадо на подъездной дорожке Эмори. Трудно было представить, что через четыре недели я буду разъезжать по жарким болотам в одной только майке.

На следующее утро вся старшая школа гудела от сплетен, потому что Вайолет не только с первой попытки попала в пом-команду (нашу версию чирлидеров) для баскетбольных матчей – но девушка, бывшая капитаном в прошлом году, в этом даже не попала в команду. Мы с Мишей обменялись взглядами и закатили глаза. Не нужно было ничего говорить, чтобы понять, что мы думаем об одном и том же. Каким-то образом Вайолет удалось все это организовать.

Ее одиннадцатый класс уже выглядел просто идеально. Я не могла не гадать, что еще ей нужно от нас. У Кэндис не было ничего, чему могла бы позавидовать Вайолет, так что я не могла понять, что она выиграет от ее смерти.

Я отказалась от предложения Вайолет зайти к ней после школы, чтобы посмотреть телевизор и приготовить печенье, объяснив это неофициальным домашним арестом, который снимут только тогда, когда я улучшу оценки. Это не совсем ложь. Ее разочарование было чуть ли не осязаемым, но я совершенно не сожалела. Я знала, что она лишь хочет рассказать о своем новом романе с Питом и поделиться восторгом по поводу формы пом-команды. Я поняла, что для приглашения было выбрано странное время – возможно, тактически она пыталась снова заполучить меня в свои когти, пока Кэндис в отъезде. Я вспомнила свои первые мысли о Вайолет в начале школьного года, как она казалась такой скромной и неуверенной, как нервно накручивала на пальцы длинные темные волосы. Было ли это все представлением? Намеренно ли она пыталась убедить нас, что вся такая застенчивая и тихая, чтобы завоевать наше доверие?

На той неделе наши компании в столовой соединились. Новый статус Вайолет как девушки Пита позволил ей присоединиться к нему за столом, которым раньше правила Оливия. Во вторник они с Трейси, взяв свои подносы, пересели – без объяснений или извинений. Миша по крайней мере признала, что, если разозлить Вайолет, Кэндис может оказаться в большей опасности, – потому села на другой конец стола с Мэттом, чтобы оказаться как можно подальше от Вайолет, но и не пересаживаться за другой стол. Мэтт и Миша были уже давно вместе – он понимал мотивы ее поведения и общался с Вайолет редко, но вежливо.

Во время уроков на наши с Мишей телефоны одновременно приходили беззаботные сообщения от Кэндис. Мы получали и рассматривали фотографии и быстрые заметки о шведском столе в отеле, в котором они остановились, и о гавайской вечеринке, на которую они с семьей сходили на второй вечер. Она отправляла фотографии тарелок с лососем ломи-ломи и свининой калуа, свежими ананасами и салатом с макаронами. Еще там были снимки танцоров в травяных юбках, брошенной на столике в номере фиолетовой гирлянды Кэндис после веселой ночи и фотографии ее единокровных братьев, бегающих по высохшей черной лаве в вулканическом парке.

А потом в среду сообщения резко перестали приходить.

– Что делаешь сегодня? – в тревоге написала я Кэндис в четверг утром, лишь только проснувшись.

Когда она все так же не отвечала, пока мы с Треем шли в школу, я начала нервничать, хотя на Гавайях была все еще середина ночи.

Я знала, что это глупо и похоже на навязчивую идею, но сердце неровно билось от страха. Казалось, что в четверг реальность исказилась: время то замедлялось, то снова ускорялось. Я не могла отделаться от ощущения, что то, чего мы с Мишей боялись, происходило на самом деле, – но, конечно, не получая новостей от Кэндис, мы не могли знать, правда ли это. Батарейка на ее телефоне могла сдохнуть, там могла плохо ловить связь, или ей слишком весело, чтобы поддерживать с нами общение. Что бы там ни было, я не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме неотвязной мысли, что происходящее было вне моего контроля.

Оказавшись в классе, я внезапно поняла, что назойливая музыка укулеле, мучившая меня последние две недели, как ни странно, затихла. Я так привыкла заглушать ее, что прислушиваться и ничего не слышать казалось странным. Я испытала огромное облегчение, как будто сняла тяжелую сумку с книгами после долгой дороги домой – но это все равно вызывало беспокойство. Исчезновение музыки могло означать много чего, но для меня это скорее подтверждало, что я потеряла связь с Кэндис.

Когда тем днем я впервые столкнулась с Вайолет в коридоре, она грустно улыбнулась мне, прежде чем махнуть рукой, и я задалась вопросом, знала ли она, через что Кэндис проходит в этот самый момент. На Вайолет был красивый серый кашемировый свитер. Такую одежду (которая делала ее больше похожей на любительницу панк-рока, чем было на самом деле) нельзя было найти нигде на расстоянии поездки на машине от Уиллоу. Наверное, она все купила онлайн. Во время физкультуры Вайолет выбрала меня первой в команду по волейболу и нежно потянула за хвостик.

– В последнее время твои волосы выглядят очень красиво, – сделала она комплимент. – Словно осенью они темнеют.

– Спасибо, – пробормотала я.

Вайолет слабо мне улыбнулась, и на секунду мне показалось, что она собиралась добавить что-то еще, но потом передумала. Тренер Стерлинг подула в свисток, чтобы команды встали по обеим сторонам сетки, момент был упущен.

Переодеваясь у шкафчиков после занятия, Миша мучилась от беспокойства.

– О ней ничего не слышно с вечера вторника, – сказала она мне хриплым шепотом, не желая, чтобы Вайолет подслушала нас. Мы обе получали одинаковые сообщения от Кэндис, поэтому слова Миши меня не удивили. – Вчера я отослала ей десять сообщений, и она ничего не ответила. Я правда начинаю паниковать.

– Помнишь название отеля, где они остановились? – спросила я.

Миша не помнила, и мы весь обеденный перерыв искали в Google отели залива Хонаунау, названия которых показались бы знакомыми. Больше всех наше внимание привлекли «Орхидейная деревня Кохала» и «Кохала Лани Халили». Мы попросили пропуск у сопровождающего в столовой и из пустого женского туалета позвонили на ресепшены обоих отелей, надеясь оставить сообщение в номере Кэндис.

– Здравствуйте, я бы хотела оставить сообщение семье Коттон, – сказала Миша своим самым «взрослым» голосом, набрав номер отеля «Орхидейная деревня Кохала». Спустя мгновение она кивнула мне и затем снова повернулась к телефону.

– Ох, простите, должно быть, неправильный номер.

Нам больше повезло с «Кохала Лани Халили». Консьерж связал Мишу с номером, как мы надеялись, отца Кэндис. Дрожащим голосом Миша сказала:

– Здрасьте, это Миша Портной из Уиллоу, хочу оставить сообщение для Кэндис. Мы с МакКенной просто хотели поздороваться и надеемся, что Кэндис хорошо проводит время. Пожалуйста, напиши нам, как только сможешь, чтобы мы знали, что все хорошо.

– Странная система голосовых сообщений в отеле, – сообщила мне Миша, закончив звонок.

Но за весь день ответ так и не пришел.

Когда в три часа прозвенел звонок, знаменуя конец уроков, Миша кивнула сестре на парковке, молча сообщив, что пропустит еще одно занятие по гимнастике. Мы прошлись до моего дома вдвоем, потому что Трей отсиживал наказание за ругательства на своей продвинутой физике.

– Как думаешь, странно будет позвонить маме Кэндис, чтобы узнать, созванивалась ли они сегодня? – спросила Миша.

Мы обе решили, что ответить на вопрос можно лишь: «да, очень странно».

Моя мама оставила записку и сообщила, что уехала в кампус, чтобы лично передать свое расписание занятий, и что домой она вернется с ужином. Мы включили телевизор и болтали во время программы музыкальных клипов по кабельному, а потом Миша заскучала и начала листать каналы. Вот тогда мы и попали на окончание анонса вечерних новостей, во время которых симпатичная брюнетка-ведущая сказала: «Сообщают, что подростка унесло в море на популярном гавайском курорте. Подробности в пятичасовых новостях».

Мое сердце остановилось, а конечности тут же похолодели. Миша ахнула, словно кто-то ударил ее в солнечное сплетение и выбил из легких весь воздух. Вот так, через секунду анонс новостей прошел и переключился на рекламу энергетического напитка. Мы разинули рты.

– Этого не может быть, – прошептала я. В груди стало слишком тесно, чтобы дышать.

– Это оно, МакКенна. Это она! Это снова происходит! – голос Миши срывался, охрипший от истерики. Она тряслась на краю дивана, ее нижняя губа дрожала. На ее глаза навернулись слезы и покатились по щекам, когда она моргнула.

Мой разум изо всех сил пытался найти другое объяснение только что услышанному. Мы просто не могли ждать до пяти часов, чтобы узнать всю информацию, поэтому проверяли телефоны, как маньяки, ища в Twitter новости по хэштегам. Основные новостные сайты предоставляли только сухие факты – история еще даже не попала на первые полосы. Пресса сообщала, что американский подросток пропал на пляже Большого острова Гавайи. Власти надеялись на счастливый исход. Имен не называли, и никакие новостные источники не сообщали, что пропала именно девушка. Ничто в истории не подтверждало, что она как-то связана с Кэндис – и все-таки все это было слишком большим совпадением. Мы снова обсудили, стоит ли звонить маме Кэндис – но решили этого не делать, не желая еще больше расстраивать миссис Лерер, если она уже знала о поисках (и не хотели быть вестниками дурных новостей, если по какой-то причине она еще не слышала о том, что происходит на Гавайях). Кровь заледенела в моих жилах. Мне не хотелось в этом признаваться Мише, что меня охватило тяжелое предчувствие.

Наказание Трея закончилось, и он постучал в входную дверь, прежде чем войти. Еще в школе он прочитал в интернете заголовок новостной статьи.

– Есть новости? – спросил он, уже понимая, как мы психуем, ожидая хоть какого-то сообщения от Кэндис. Трей поставил свой рюкзак с принтом на пол рядом с диваном и подсел ко мне.

– Никаких, – сообщила я ему.

Он потер нос и предположил:

– Вы пытались, ну, связаться с ней?

Миша сердито глянула на него. Ее лицо раскраснелось.

– Конечно, пытались! Мы уже два дня постоянно пишем ей, Трей!

Он пожал плечами и добавил:

– Я имел в виду, ну, знаете, с помощью доски. На той случай, если она не может отвечать на сообщения прямо сейчас.

– Это жутко, понятно? – огрызнулась Миша. – Нам нужно не терять надежду! Мы ничего толком не знаем. Возможно, Вайолет хотела убить Оливию, чтобы заполучить Пита, но с чего ей так ненавидеть Кэндис? – Меня не покидало ужасное чувство, что исчезновение Кэндис означало, что Вайолет нужно не только то, что она забрала у Оливии. Целью игры было нечто большее, хотя я и не понимала, что именно. Пару минут мы притворялись, что сосредоточенно смотрим дурацкое реалити-шоу, но воздух в гостиной становился все гуще от наших мыслей. Мы смотрели, как проходят минуты на часах на кабельной приставке, отсчитывая секунды, оставшиеся до пяти часов.

– Трей, – мягко позвала я.

– Я принесу доску, – согласился он, вскакивая с дивана.

Поскольку мама Трея была дома и могла заинтересоваться, почему он проводит время в подвале с двумя девочками младше себя, а я не хотела привлекать новых духов в свою спальню, мы надели куртки и быстро направились к перекрестку. Я сама предложила попытаться поискать Кэндис в мире духов, разместившись на заброшенной площадке, где раньше стоял мой дом. Мне казалось, что если вообще существовал шанс связаться с Дженни, то только тут, на том самом месте, где она погибла. Тем вечером мое беспокойство за Кэндис победило страх заброшенного участка. Еще до того, как мы опустили доску на землю среди сорняков, у меня появилось тошнотворное, вызывающее холодок чувство, что мы уже знаем, что произошло с Кэндис.

– Готовы? – спросила я Трея и Мишу, когда мы расселись вокруг доски в высокой траве. Небо над нами было бледно-желтого цвета. Мы слышали визг машин, проезжающих по загородной дороге позади нас. Они неслись вперед, вон из города. Зная, что высокие сорняки на участке почти полностью нас скрывают, мы не обращали внимания на машины.

В этот раз Миша была готова серьезно общаться с духами. Ее нервные смешки и выходки остались в прошлом; выглядела она такой же измотанной, как и я сама. Мы втроем положили пальцы на планшетку и медленно ее подвигали, чтобы разогреть доску. Говорила я.

– Мы надеемся вступить в контакт с духом Кэндис Коттон, если она уже перешла на ту сторону. Здесь рады только добрым духам.

Мы ждали. Дул слабый ветерок, шурша в голых ветках деревьев на Марта-Роуд. На мгновение я почувствовала в воздухе намек на зиму, холод, запах пламени в каминах города. А потом поняла, что планшетка под моим пальцем наполняется энергией, и подняла взгляд на Трея и Мишу. Чувствуют ли они то же самое?

– Оно здесь, – прошептала Миша.

Планшетка подъехала к букве «Т» и остановилась.

– Спроси, это Кэндис? – попросила Миша.

Но я колебалась. Какой бы дух с нами ни связался через доску, у него уже было послание для нас. Планшетка медленно, но уверенно стала двигаться от буквы к букве, выкладывая:

«Т-Ы-С-Л-Е-Д-У-Ю-Щ-А-Я».


Глава 16

– ЭТО БЫЛО РАЗРЫВНОЕ ТЕЧЕНИЕ. НИКТО НИЧЕГО не мог поделать. Разрывное течение.

В день прощания мачеха Кэндис была похожа на сломанную пластинку. Ее явно потрясло произошедшее в последние несколько дней – и, хотя мы с Мишей хотели, чтобы она просто замолкла, никто из нас не чувствовал себя в силах положить конец ее тираде. Она казалась более молодой, худой версией мамы Кэндис, стильной и атлетически сложенной. На ней было сине-белое платье с запахом, казавшееся слишком неофициальным для церемонии прощания. Мистер Коттон – скорее всего, единственный человек, способный хоть как-то заставить жену замолчать, стоял словно в тумане, теребя ногти и кивая всем, прибывшим в похоронный дом, но почти все время молчал.

С другой стороны стояла кипящая от негодования мать Кэндис – казалось, она взорвется. Вены на ее шее выступали как металлические стержни, поддерживающие ее голову, и ее сестры кружили вокруг нее, как пчелы, пытаясь успокоить.

– Мы даже не видели, как она ушла под воду! Течение просто унесло ее в море. Кто мог это предвидеть? – продолжала мачеха Кэндис, несмотря на то, что отец Фэи из церкви Святой Моники, который должен был провести короткую службу позже тем же вечером, пытался утихомирить ее. – Ну, кто мог знать, что разрывное течение может унести кого-то на курорте, где за ночь платят шесть сотен долларов?

– Да заткните уже ее! – услышала я голос матери Кэндис из угла. Ее сестры подбежали и окружили ее.

Мы с Мишей, Мэттом и Треем сидели на том же диване с цветочным узором, который мы с Мишей заняли во время прощания с Оливией. Церемония поминовения Кэндис сильно отличалась от прощания с Оливией, которое было торжественным и полным уважения. Уже вторая церемония в память о старшекласснице, менее чем через два месяца после смерти Оливии, казалась слишком большой трагедией для нашего города. Ближе к вечеру стало ясно, что Ричмонды не приедут отдать день уважения – возможно, им было слишком тяжело так скоро снова ступить в похоронный дом Гундарссона. Как и гроб Оливии, этот тоже был закрытым; цветов оказалось так много, что директору похоронного бюро некуда было их ставить. Несколько букетов разместили в коридоре по обеим сторонам входа в прихожую, где все собирались почтить память Кэндис. Казалось, ее родственникам нет конца и края. Тут были рослые люди всех возрастов, они утешали друг друга и приносили друг другу кофе из зоны отдыха. Церемония прощания проводилась в среду. Уроки в старшей школе Уиллоу отменили на весь день, чтобы ученики могли прийти – но из-за взрывного поведения Кэндис в последние недели перед смертью на церемонию пришло намного меньше школьников, чем на прощание с Оливией.

– Мама Кэндис убьет ее мачеху, – пробормотала Миша, впечатленная склонностью к насилию в семье Коттон.

– Не думаю, что мне нужно это видеть. – Я поднялась с дивана, расправила юбку черного платья; несколько мгновений спустя Миша встала, чтобы выйти со мной в коридор, а потом и в зону отдыха. Мне было неловко видеть маму Кэндис при таких ужасных обстоятельствах. Она неплохо держалась с самого утра, когда узнала, что Кэндис утонула. Моя мама подвезла нас в дом Коттонов утром в субботу, чтобы узнать, можем ли мы чем-то помочь. К тому моменту представители власти на Гавайях, вынужденные расширить зону поисков тела, посоветовали родителям Кэндис готовиться к худшему. Я раньше не знала (или не помнила) о том, что моя мама и мама Кэндис вместе играли в женской лиге боулинга Уиллоу, когда мы с Дженни были еще маленькими. Мы сидели на кухне в их доме, когда миссис Лерер позвонили с Гавайев и подтвердили, что тело Кэндис выбросило на берег, почти в двух милях от места исчезновения.

– Ну, – произнесла мама Кэндис с жутким спокойствием, – теперь мы знаем.

В зоне отдыха мы нашли Джулию, которая ела печенье с подноса с парой кузин ее возраста. На ней было короткое платье с черным кружевом, немного неподходящее для девочки тринадцати лет. Интересно, купили ли это платье на школьные танцы. Конечно, в момент приобретения никто не думал, что Джулия в итоге наденет его на церемонию прощания со своей единоутробной старшей сестрой.

– Как ты, Джулия? – спросила я, наливая себе кофе.

– В порядке, – ответила она, но глаза выглядели припухшими. Если она и помнила, как мы с Мишей и Айзеком разбудили ее в утро отъезда Кэндис на Гавайи, то не стала об этом упоминать.

Вайолет не пришла на церемонию прощания с Кэндис, что не удивительно. Но, с другой стороны, это все-таки удивляло. Я гадала, посмеет ли она показаться на следующее утро на службе перед похоронами. Родители Миши не разрешили ей переночевать у меня после церемонии – и, хотя моя мама, скорее всего, разрешила бы мне переночевать у Миши, мне не хотелось покидать дом и Трея. Дух Оливии таинственным образом покинул мою комнату с той среды, когда Кэндис перестала мне писать, – и мне было интересно, почему она перестала меня доставать. Если изначально ее действия были направлены на то, чтобы предотвратить смерть Кэндис, то я потерпела неудачу – и, возможно, раз Оливия ушла из моей комнаты, Мише опасность не угрожает. Или, может быть, дух Оливии сейчас встречает дух Кэндис на той стороне. Причина была мне неизвестна, но я подозревала, что в моей комнате еще будет наблюдаться паранормальная активность – хотя и было неизвестно, когда это произойдет.

Той ночью я попыталась решить, что надеть на следующее утро на службу по Кэндис, и сорвалась. Двумя месяцами ранее я была уверена, что это лучший учебный год моей жизни. Надеялась, что Кэндис, Миша и Оливия станут подругами, с которыми я буду всегда поддерживать связь. Мы могли бы стать соседками в колледже, подружками невесты на свадьбе друг друга, крестными детей друг друга. А теперь двое из них мертвы – и у меня есть все причины верить, что вскоре умрет и Миша. Тогда я останусь совсем одна с воспоминаниями о том, что сделала Вайолет, и чувством вины, потому что оказалась недостаточно умной, чтобы перехитрить ее.

Согнувшись пополам от всхлипов, я задумалась, как вообще что-то в моей жизни может наладиться после всего этого. Может быть, я никогда не сбегу от игры Вайолет. Возможно, призраки будут преследовать меня до конца жизни. Я заснула с включенным светом и так проспала всю ночь. Наутро мое лицо было липким от слез.

Наступил Хэллоуин; в этот день тело Кэндис должны были предать земле.

Утром мама повезла меня до дома Гундарссона на панихиду и предложила остаться со мной, а не ждать в машине. Учитывая все произошедшее, она хорошо держалась в этой ситуации – даже не стала задавать вопросы о проблемах Кэндис из-за смерти Оливии. Мама позволила мне остаться дома и не ходить в школу всю неделю. Я бы больше это оценила, если бы не испытывала панику из-за соответствия смерти Кэндис предсказанию Вайолет. Меня накрыло холодное, парализующее чувство страха. Тело онемело. В этот раз никаких сомнений не было: мы точно находимся под каким-то заклятием или проклятием.

Хотя у меня не было сил думать о дальнейших действиях, пока я горевала по Кэндис, – я знала, что нам с Треем понадобится помощь, чтобы покончить с этим всем. В то дождливое утро похорон подруги сложно было думать о том, как мы выступим против Вайолет и того, что помогает ей из мира духов.

Трейси прибыла на службу в качестве посланника ученического совета и бормотала что-то о социальном долге классного секретаря отдать дань уважения. А еще она сказала, что Вайолет всю неделю не ходила на занятия из-за сильной простуды и не могла почтить память Кэндис, хотя и очень хотела приехать. Когда Трейси спокойно сообщила нам об этом, я почувствовала, как Миша напряглась рядом со мной, словно кошка, готовая прыгнуть. Может быть, я проживала эту неделю в безэмоциональной пустоте, но внутри Миши пылало смертоносное пламя. И неудивительно.

Мама стояла рядом со мной на кладбище Святой Моники, пока отец Фэи помолился с немногими собравшимися у могилы. Трей был рядом со мной и легонько держал меня за левую руку. Длинные темные волосы закрывали большую часть его лица. Айзек Джонстон вытер слезы с глаз и покачал головой, когда гроб опустили в землю. Интересно, помнил ли он, как мы с Мишей убеждали его, что попытка помешать Кэндис уехать на Гавайи – вопрос жизни и смерти?

По пути домой с похорон мы проехали мимо родителей, выпрашивающих вместе с детьми сладости на Хэллоуин. Дети в костюмах и с тыквами в руках на порогах домов стали жестоким напоминанием, что мир продолжал двигаться дальше, хотя Оливии и Кэндис больше не было с нами. Дома я сменила черное платье и колготки на клетчатую пижаму и забралась под одеяло, хотя на улице все еще было светло. Какая-то часть меня знала, что в это время родители даже еще домой с работы не возвращаются, а школьный марширующий оркестр все еще тренируется на футбольном поле, – но мне хотелось закрыть глаза и про все забыть. Хотелось проснуться в другом городе, другой жизни, в совершенно другом существовании, в котором я никогда не ходила на вечеринку Оливии и не становилась частью этого кошмара.

«Ты следующая».

Кто следующий? Кого имел в виду дух на заросшем участке. Он отрицал, что был Оливией или Кэндис. Находилась ли я под угрозой? Была ли я защищена от игры, потому что Вайолет не смогла увидеть мою смерть? Но ведь это было не совсем так – Вайолет сказала, что видела огонь. Что станет с мамой, если и вторая ее дочь погибнет в пожаре?

Проснувшись посреди ночи, я увидела, что Трей лежит рядом, а свет включен.

– Не помешает, – сказал он мне, когда я осмотрелась, пытаясь понять, который час.

– Что бы ни было в моей комнате, оно ушло, – заверила его я. – Если это на самом деле была Оливия, то мы потерпели неудачу. Мы не сумели вовремя сложить вместе все кусочки пазла. Теперь они заполучили и Кэндис.

Трей внимательно посмотрел на меня, прямо в глаза, и после долгой паузы спросил:

– В тот вечер, когда вы играли, чья очередь шла после Кэндис?

– Моя.

Он кивнул.

– Мы попросим помощи – и покончим с этим.

* * *

В пятницу мама встала в дверном проходе и проинформировала меня, что едет в кампус на занятия, но сразу же вернется после этого, а разбираться со своим расписанием будет по скайпу. Я без лишних слов поняла: она рассчитывает, что на следующей неделе я вернусь в школу.

Мама Трея отвезла его в школу, но он сразу же вернулся пешком и начал беспрестанно стучать мне в дверь, пока я не встала с кровати и не вышла к нему в пижаме.

– Одевайся, – велел он. – Мы идем в город встретиться кое с кем.

Я не стала задавать вопросы, просто натянула джинсы и толстовку и последовала за Треем на освежающий утренний воздух и длинную прогулку в город. День был туманным, что типично для осени в Висконсине. Школа и обычная жизнь словно бы остались в миллионе миль отсюда. Миша не присылала мне ни электронных писем, ни сообщений с тех пор, как мы узнали, что Кэндис точно умерла; я подозревала, что ее тоже не пускали в школу всю неделю. Все казалось ненастоящим. Я не могла думать ясно, не могла сосредоточиться и следовала указаниям Трея, которые едва слышала.

– Назовите причину прихода, – произнес женский голос через переговорное устройство системы безопасности у задней двери кирпичного здания дома приходского священника за церковью Святой Моники. Мы с Треем поеживались, стоя на цементной лестнице, ведущей к домику, в котором жил священник и находилась администрация церкви. Стоя там в этот пасмурный день, я внезапно почувствовала себя уязвимой. На нас смотрели гипсовые статуи Девы Марии и святого Августина. Я не чувствовала себя в опасности, пока мы шли из нашего района, но теперь, на пороге церкви, я ощутила жгучую необходимость зайти внутрь.

– Мы пришли попросить помощи у отца Фэи по личному вопросу, – заявил Трей, сильнее сжав мою руку. Над дверью домика на виду у всех была установлена камера наблюдения – наверное, потому что здесь также находилась бесплатная столовая и время от времени на этом пороге появлялись люди не совсем в своем уме, требующие помощи. У нас спросили, как нас зовут, Трей ответил, и нас впустили.

– Отец, здесь двое подростков, они хотят поговорить с тобой, – сказала в трубку стационарного телефона седовласая секретарь в вязаной жилетке поверх цветочной полиэстеровой блузки, как только мы вошли. Она сидела за заваленным вещами столом за стеклом с отверстием внизу, как в кассе банка. Женщина показала нам на деревянную скамейку напротив окна, приглашая сесть туда.

Мы тихо сели и расстегнули куртки, так как в вестибюле было тепло. Скорее всего, дальше по коридору, за дверным проемом находилась кухня – оттуда доносился запах супа и звон тарелок.

– Что за личное дело? – спросила секретарша, глядя на нас через окно и прикрывая рукой трубку.