Сима: У меня были друзья.



Я нажимаю на кнопку «стоп». Сейчас я приближаюсь к пригородам Твин-Фоллс, который разросся в десять раз за прошедшие двадцать четыре года, превратившись из придатка к целлюлозной фабрике и ресурса по добыче древесины в рекреационную Мекку для молодых семейных хипстеров со склонностью к отдыху на природе и удаленной работе. Мои мысли обращаются к Пратиме и к ее словам в спальне Лиины.

Мы думаем, что бережем детей, когда велим им, что нужно делать, когда стараемся контролировать их. Мы думаем, что если занять их спортом, то они не попадут в беду. Но мы ошибаемся.

Пратима была права. Я это знаю по собственному опыту. Мать может прилагать все силы, чтобы поддерживать нормальное общение с ребенком, но отношения все равно разлаживаются. Я сама была трудным подростком — вплоть до того времени, как не забеременела в двадцать два года и не родила Мэдди. Тогда я вернулась к родителям с протянутой рукой и просьбой о помощи, потому что у нас с Джейком не было ни работы, ни денег и мы попали в трудное положение. Джейк приехал на запад из Онтарио ради походов по горам, катания на лыжах и молодежных вечеринок. Я сразу влюбилась в него и присоединилась к нему как заядлая лыжница. Мой отец, который в то время уже был начальником полиции, помог Джейку найти работу на стройке у своего друга. А моя мама сидела с Мэдди, пока я проходила подготовку для службы в полиции. Благодаря отцу я поступила в полицейский отдел Твин-Фоллс, а Джейк в конце концов основал собственный небольшой строительный бизнес. С другой стороны, Мэдди никогда не сидела на одном месте, даже после того, как вышла за Даррена Янковски из своего класса. И родила двух девочек, моих внучек.

Я поворачиваю на улицу, застроенную пригородными домами стандартного образца. Это один из новых городских кварталов, расположенный выше других на горном склоне. В конце тупика стоит прелестный двухэтажный дом Мэдди и Даррена, белый с зеленой отделкой. Джейк помог им построить его.

Когда я замечаю дом, мышцы шеи непроизвольно напрягаются и начинает сосать под ложечкой.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, глушу двигатель и смотрю на дом с причудливыми мансардными окнами. Их сосед уже развешивает рождественские гирлянды на елке, растущей на его переднем дворе. Тепло закутанный малыш наблюдает за ним из сидячей коляски на крыльце. Над каминной трубой вьется дымок.

Я выхожу на дорожку и машу рукой соседу. Тот быстро косится на дверь дома Мэдди и Даррена и не торопится отвечать на приветствие. Неужели я выгляжу чужой во дворе у собственной дочери? Или он хорошо знает, кто я такая и что мне не рады в этом доме?

Я стучу в парадную дверь.

Мне открывает Даррен. Он хорошо владеет собой, поэтому изумленное выражение на его лице быстро сменяется улыбкой.

— Рэйчел? Что… что вы здесь делаете?

Я убираю ключи от автомобиля в задний карман и замечаю маленькую Дейзи, выглядывающую из-за угла.

— Здравствуй, Дейзи. — Я опускаюсь на корточки. — Как поживаешь, малышка? Как твоя сестричка?

Четырехлетняя Дейзи робко улыбается, выступает вперед и цепляется за джинсы своего отца, прислонившись к его ноге.

— Поздоровайся, Дейзи, — говорит Даррен. — Это твоя бабушка.

— Здрасьте, — застенчиво говорит она и заливается румянцем.

Я чувствую острый укол боли от того, что стала чужой для моих внучек. Бог знает, я старалась изменить это, но Мэдди ставит мне препоны, где только возможно.

— Я тебе кое-что принесла. — Я достаю из кармана батончик «Сникерс» и протягиваю ей.

— Мэдди не хочет, чтобы девочки ели сладкое. — Даррен умудряется принять извиняющийся вид. — Особенно с арахисом.

Я опускаю батончик в карман.

— Ладно, Дейзи, тогда в следующий раз привезу тебе кое-что получше. А где Лили?

— Шпит, — очаровательно шепелявит она. У меня сжимается сердце, к глазам подступают слезы. Я быстро встаю.

— Мэдди дома? — спрашиваю я Даррена. — Я видела ее автомобиль в гараже.

Он выглядит сконфуженным. Дверь гаража открыта, автомобиль стоит внутри. Он не может изобразить Грэйнджера и сделать вид, будто его жены нет дома.

— Кто там? — я слышу голос Мэдди за углом коридора.

Когда она видит меня, то застывает на месте, вцепившись в колеса кресла-каталки. Ее лицо каменеет.

— Привет, Мэдс, — говорю я.

— Кто умер?

— Я проезжала мимо. Решила заглянуть… чтобы повидаться с внучками.

— Ну да.

— Мы можем поговорить?

— Если хочешь поговорить, можешь все сказать здесь.

В прихожей. С дверью за спиной.

— Ко мне приехала женщина по имени Тринити Скотт. Она делает подкаст об убийстве Лиины Раи.

Мэдди смотрит на меня. Время растягивается, как желе. Потом она резко разворачивает кресло и выкатывается из коридора.

— Заходите, — тихо говорит Даррен и отодвигается в сторону.

Я нахожу мою дочь на кухне; она моет посуду в раковине, спиной ко мне. Над раковиной есть окно с хорошим видом на северный склон Чиф-Маунтин. Скальная поверхность блестит от влаги и расчерчена серыми полосами. Возле расщелины я замечаю две цветные точки, и мне становится тошно. Скалолазы. Не могу понять, почему моя дочь хочет жить в доме с видом на гранитную гору, которую она так часто и упорно пыталась покорить, выбирая все более рискованные скалолазные маршруты, словно отвергая силу тяготения и способность горы стряхнуть ее с себя. Как будто желая, чтобы это произошло. И тогда гора откликнулась. Два года назад, вскоре после того, как Мэдди родила Лили. Чиф-Маунтин повела плечом, словно раздраженная человеческой мошкой, наседающей на нее, и отделила от себя каменную плиту, за которую уцепилась Мэдди. Все говорили, что ей чудом удалось выжить. Какая-то тайная часть моего существа до сих пор верит, что моя дочь действительно хотела умереть, и я так и не смогла как следует понять, когда и почему это случилось с моей некогда счастливой маленькой девочкой. Или почему бо́льшая часть ее гнева была направлена на меня. Да, у меня был короткий роман, но ее отец гораздо чаще изменял мне. Конечно, она сердита и на отца, но, похоже, хочет примерно наказать только меня.

— Тринити хочет взять у меня интервью, — говорю я. — О расследовании, которое привело Клэйтона Пелли за решетку.

— И что? — Мэдди не поворачивается ко мне. — Это предлог, чтобы ты пришла повидать моих девочек?

Я сажусь на барный табурет возле кухонной тумбочки.

— По словам Тринити, она собирается поговорить со всеми, кто имел отношение к этому. Со следователями. С родителями Лиины. С ее одноклассниками. С людьми, которые видели Лиину у костра.

Мэдди пожимает плечами и ставит тарелку на решетку для сушки. Но я вижу, как она напряглась. Даррен стоит в дверях и слушает, Дейзи цепляется за его ногу.

— Я… просто подумала, что тебе нужно знать заранее, Мэдс. На тот случай, если Тринити позвонит или приедет сюда.

Тишину в кухне можно резать ножом. Потом резко звякают ложки и вилки, вываленные в ведерко.

— Почему? Думаешь, это меня расстроит?

Я ничего не говорю. Она наконец поворачивается, сердито поблескивая глазами.

— Думаешь, мне будет больно от напоминания, как ты развалила нашу семью во время этого расследования? Как твой роман с этим копом разрушил нашу жизнь? Как отцу пришлось уйти…

— У твоего отца тогда уже был свой роман на стороне. — Мой голос звучит сдавленно, и я понимаю, что она подловила меня. Я заглотила наживку вместе с крючком, и теперь мое кровяное давление взмывает до небес.

— Выходит, ты поступила правильно? Отец начал встречаться с другой только потому, что ты исключила его из нашей жизни. Нас обоих. Твоя работа всегда находилась на первом месте. А потом началось дело Лиины. Оно было оправданием для тебя. Ты больше заботилась о мертвой девушке, чем о живой семье. Только Лиина, Лиина, Лиина, но на самом деле это был Люк О’Лири — не так ли, мама? Все эти долгие ночи? Оправдания насчет поздней работы как предлог для того, чтобы потрахаться с коллегой. И ты даже не особенно скрывала…

— Мэдди, — предостерегающе говорит Даррен.

Она не обращает на него внимания. Моя дочь вошла в наезженную колею ожесточения и свирепо таращится на меня.

— Твоя собственная подруга и ее мать видели тебя в том переулке. Ты буквально довела отца до пьянства. И ты боишься, что я расскажу об этом Тринити Скотт? Что ты была дерьмовым копом и дерьмовой матерью?

— Боже мой, Мэдди, — говорит Даррен.

— Отвали, — огрызается она.

— Все нормально, я ухожу. — Я поднимаюсь на ноги. Мэдди снова повернулась ко мне спиной и смотрит на две крошечные точки на склоне горы, которая всегда нависает над нашим городом. И над нашей жизнью.

— Первые два эпизода подкаста уже вышли в эфир, — тихо говорю я. — Клэйтон Джей Пелли заговорил.

— Клэй заговорил? — спрашивает Даррен.

Я гляжу на затылок Мэдди.

— Да. Клэй заявил, что он этого не делал. Не насиловал и не убивал Лиину. Он сказал, что убийца все еще где-то здесь.

Мэдди не вздрогнула и даже не пошевелилась. Я достаю из кармана визитную карточку Тринити Скотт и кладу ее на столешницу.

— Их сайт указан на этой карточке. И подкаст можно загрузить на iTunes.

Никакой реакции.

— Не надо меня провожать, — говорю я Даррену.

Когда я открываю входную дверь, то слышу, как Даррен и Мэдди начинают громко спорить на кухне. Выходя наружу, я слышу, как Даррен говорит своей жене, что она могла хотя бы попытаться быть добрее к своей матери. Он говорит, что Мэдди ведет себя неразумно.

Эта история никогда не закончится…

Когда я уезжаю от их безупречного дома в идеальном новом квартале под сенью Чиф-Маунтин, то пытаюсь вспомнить, когда именно все пошло вкривь и вкось. Неужели наши отношения с Мэдди уже начали портиться еще до того, как я приступила к работе над делом Лиины?

Или это случилось из-за того, что сделали с Лииной?

Рэйчел

Тогда

Понедельник, 24 ноября 1997 года

Сейчас почти 17:30, и мы с Люком ждем в автомобиле без опознавательных знаков у паромного причала Лорел-Бэй. Мы видим огни маленького парома, плывущего в мглистой темноте. Дождь продолжает тяжело барабанить по крыше. За нами начинается провинциальный парк Твин-Фоллс, откуда доносится грохот водопада.

— На завод нельзя добраться по дороге? — спрашивает Люк.

— Нет. В двадцатых годах вокруг него был поселок со своей школой, но члены семей давно переселились оттуда.

Паром дает гудок, когда приближается к причалу. Опускается трап, и пешие пассажиры начинают выходить на берег. Они маленькими группами движутся к автостоянке. Несколько рабочих носят тюрбаны, другие — комбинезоны и бейсболки или выцветшие джинсы с подтяжками, клетчатые рубашки и теплые куртки. Некоторые несут с собой коробки для ленча и выглядят усталыми в свете фонарей. Особенно старые трудяги. Молодых легко отличить: их походка все еще сохраняет упругость. Эти фабричные рабочие отражают демографические изменения в нашем городке, где новые иммигранты смешиваются с уроженцами Британской Колумбии и пополняют кадровый состав лесозаготовительной и железнодорожной промышленности.

— Это он. — Я надеваю фуражку и указываю пальцем. — Высокий парень с темными волосами.

Дарш Раи на целую голову возвышается над остальными. В свете фонарей его влажные от дождя волосы кажутся глянцевитыми. Мы выходим из автомобиля и направляемся к нему. Он идет к стоянке, где рабочие оставляют свои автомобили.

— Дарш! — окликаю я.

Он останавливается и поворачивается к нам. Эмоции волнами пробегают по его лицу, когда он понимает, что это я — полицейская, обнаружившая его мертвую кузину. Он бросает взгляд на Люка, и я знакомлю их.

— Вы приехали насчет Лиины? — Дарш выглядит озабоченным. — Уже получили результаты вскрытия?

— Мы можем поговорить в более сухой обстановке? — спрашиваю я.

Он колеблется.

— Как насчет этого? — Люк указывает на стол для пикника под деревянным навесом у портового кафе. Я покупаю кофе, и мы рассаживаемся под крышей, слушая шелест дождя, пока другие рабочие садятся в автомобили и разъезжаются по домам. Здесь рев водопада становится еще громче.

— Вы узнали причину смерти? — спрашивает Дарш.

— Мы еще не получили официальный отчет, но Лиина утонула, — говорю я. — Вернее, ее утопили. Мне очень жаль, Дарш.

— Ее утопили, — тихо повторяет он. Его глаза блестят в отраженном свете. — Почему кто-то утопил мою маленькую двоюродную сестру? — Он стискивает зубы. — Ее изнасиловали?

— Есть травмы, которые согласуются с сексуальным насилием, — отвечаю я. — Мы ждем лабораторных результатов, чтобы удостоверить наличие мужского семени.

Дарш кладет кулаки на пластиковый стол и плотно сжимает губы. Он смотрит в сторону. Я вижу, как пульсирует жилка у него на шее. Его мышцы напряжены — настоящий образ сдерживаемой боли и ярости. Мощный, горячий юноша сейчас похож на бочонок с порохом. Его вспыльчивость почти физически ощущается во влажном воздухе.

— Дарш, — Люк наклоняется вперед и кладет локти на стол, — нам нужно задать вам несколько вопросов. Это нормально?

— Конечно. Задавайте.

— Вы были близки с вашей кузиной?

Он кивает и снова смотрит в сторону, стараясь овладеть собой. Потом медленно поворачивается к нам.

— Люди не понимали Лиину.

— Как так?

— Она всего лишь хотела нравиться другим. Хотела, чтобы ее уважали, может быть, немного восхищались ею.

— Это Лиина вам говорила? — спрашивает Люк.

Дарш эхом повторяет слова Пратимы о ее дочери. Я отдаю вопросы на усмотрение Люка. Пусть он составит представление о Дарше Раи.

— Она никогда не выражалась именно так, — говорит Дарш. — Но это было очевидно. Сразу можно заметить.

— Потому что она хотела получить новые модные кроссовки?

Он прищуривает глаза.

— Кроссовки «Найк»? Те, которые я ей купил? Те, которые вы нашли на берегу вместе с окровавленными носками Лиины? — Его голос становится громче. — Вы думаете, я имею какое-то отношение к ее смерти? Вы к этому клоните?

— Я лишь стараюсь получше узнать, каким человеком была ваша младшая родственница, Дарш, — говорит Люк. — Чем больше мы узнаём о жертве, тем лучше понимаем ее действия, ее мысли, ее друзей… Это помогает выяснить, что же с ней произошло. К примеру, это может подсказать нам, почему она вообще оказалась одна на мосту в пьяном виде. И почему Эми Чан не сказала вам, что совсем недавно видела вашу кузину в плачевном состоянии на мосту Дьявола, когда они с Джеппом Салливаном встретили вас возле греческой закусочной Ари. Что сделало ее мишенью преступника той ночью? Кто мог нацелиться на нее? Или это было случайное преступление, когда насильнику представилась удобная возможность, потому что она была…

— Стоп! — Он хлопает ладонями по столу. — Пожалуйста. Просто… остановитесь. — Он делает глубокий вдох и проводит пальцами по густым волосам, влажным от дождя. — Я расскажу вам о Лиине. Моя кузина хотела получить кроссовки «Найк», поскольку ей хотелось носить то же самое, что и другие девочки. Те же бренды. Такой же стиль. Она думала, что это поможет ей вписаться в компанию. Но ее родители не могли себе позволить фирменную одежду, поэтому ей приходилось носить дешевые тряпки. Она хотела слушать ту же музыку и смотреть те же фильмы, что и другие дети, популярные в своем классе. Летними вечерами в хорошую погоду она ждала меня здесь, на паромном причале, и умоляла меня покатать ее на моем желтом «Порше» со складной крышей, который я восстановил практически с нуля. Она любила этот автомобиль. Она просила меня опустить крышу и проехать мимо «Дэйри Куин» на главной улице, где по вечерам собирались самые крутые ребята и девочки из школы. Иногда она просила меня проехать там три или четыре раза подряд. С громкой музыкой и полными басами. — Его голос прерывается, и он потирает подбородок, стараясь удержаться от бурных чувств.

— Поэтому я потакал ей. Возил ее взад-вперед мимо «Дэйри Куин», хотя это выглядело смешно. Все понимали, что она пытается сделать… я хочу сказать, кому придет в голову пять раз подряд проезжать мимо одного и того же места? Лиина хотела быть стопроцентно уверенной, что популярные девочки видели ее со мной. И мальчики вроде Даррена, Джонни и Деппа видели ее в «Порше». — Он делает паузу. — Я уверен, что все уже говорили вам, как Лиина делала глупые и непредсказуемые вещи, и она понятия не имела, как жалко она выглядит. Иногда… ей просто было трудно понимать чувства других людей.

— Но вы потакали ей, — говорит Люк. — Вы приютили ее, когда она сбежала из дома в прошлом году. Вы покупали ей красивые вещи.

— Это меньшее, что я мог сделать. Ее отец… он очень строгий человек. И это не преувеличение. А ее мать… Пратима делает то, чего хочет Джасвиндер. Как я сказал, у них мало денег. Джасвиндер водит автобус, а Пратима не работает.

— А у вас есть деньги?

Дарш фыркает.

— Стал бы я устраиваться на эту работу, если бы мог швыряться деньгами направо и налево? Ездил был на эту вонючую целлюлозную фабрику, вдыхал ядовитые пары, день за днем заталкивал бревна в обдирочную машину, если бы не нуждался в деньгах? Я имею неплохой доход на стороне благодаря моему хобби: восстанавливать и ремонтировать старые автомобили. И у меня, как и у Лиины, есть мечта когда-нибудь вырваться отсюда. Мы с ней имели общее культурное наследие, старинные традиции, которые не всегда хорошо сочетались с местными обычаями. Поэтому, как вы понимаете, нам нелегко жить в этом городе. Только посмотрите вокруг. Хотите знать обо мне? Я понимал одиночество Лиины. Возможно, я нуждался в ее дружбе, поскольку она понимала меня в контексте нашей культуры. Мы были семьей. Мы стояли друг за друга.

Я слышу горечь и любовь в его голосе. Я вижу молодого человека, который борется за некий идеал. В некотором смысле Дарш похож на сам Твин-Фоллс, где прошлое борется с настоящим и заглядывает в неопределенное будущее. Иногда это приводит к разнообразным конфликтам.

— Да, если вы считаете, что необычность Лиины делала ее жертвой, то я согласен. Она всегда находилась вне стаи, хотя и старалась попасть внутрь. Но она была нежеланной. И чем сильнее она старалась, тем нелепее это выглядело и тем больше люди потешались над ней. Поэтому, если той ночью она была одна на мосту, это меня не удивляет и не должно удивлять никого другого. Ей не хватало здравомыслия. А если она много выпила… — Он колеблется и добавляет: — Эми должна была сказать мне. Возможно, тогда Лиина осталась бы в живых… — Еще одна долгая пауза. — В общем, я очень сержусь на Эми.

— Вы были на жертвоприношении в честь Улльра, Дарш, — говорю я. — Когда Лиина не вернулась домой, вы сказали, что видели ее там.

— Да. — Он явно устал и трет ладонями лицо.

— Почему вы пошли туда той ночью?

— К костру? Туда отправилось полгорода. Встречаться с девушками. Выпить, покурить травки, покуражиться на людях. В городе больше не происходит ничего интересного.

— С кем вы пошли?

— Почему вы спрашиваете?

— Мы хотим получить как можно более ясную картину той ночи и событий, которые привели к смерти вашей кузины, — объясняет Люк.

Дарш облизывает губы.

— Я подъехал к роще, где развели костер, с парой моих друзей, которые работают в городе. Мы отправились в моем автомобиле. Были на месте около восьми вечера. Я видел Лиину и пытался поговорить с ней, но она отвернулась от меня и затерялась в толпе.

— Вы видели ее с мужчиной? — спрашиваю я.

— Да, на короткий момент. На другой стороне в круге танцующей толпы. Но было темно, и она находилась в тени, сидела на бревне рядом с ним. Я не разобрал, кто это такой.

— Но это был «он»?

Дарш кивает.

— Так мне показалось. Высокий, в большой темной куртке. Черная шляпа и черный шарф, наполовину скрывавший его лицо. Перчатки. Было довольно холодно, и все носили теплую одежду. Но дело в том, что я был рад видеть ее с другим человеком. Рад, что она не собирается прилипнуть ко мне той ночью.

— И произвести дурное впечатление на окружающих, — замечает Люк.

Дарш гневно смотрит на него.

— Да, именно так. И я буду сожалеть об этом до конца моих дней, хорошо? Но там была Наталья, и я надеялся поближе познакомиться с ней. Поэтому я находился рядом с ней и ее друзьями и забыл о моей маленькой кузине. — Он удерживает взгляд Люка. — А теперь она мертва.

Люк спокойно смотрит на него. Время снова растягивается. Дует ветер, и капли дождя залетают под крышу. Становится все холоднее, и я начинаю дрожать.

— Кто такая Наталья? — наконец спрашивает Люк.

— Наталья Петрова, — говорю я. — Она из России, живет в общежитии со своей младшей сестрой Ниной, которая учится в классе Лиины.

Нина знакома с Мэдди. Сестры потеряли своих родителей в автокатастрофе год назад.

— Да, — говорит Дарш. — Нина работает в бакалейном магазине Чана в центре города и всегда присматривает за младшей сестрой. Ну как, мы закончили? Мне хочется попасть домой.

— Когда вы ушли от костра, Дарш? — спрашивает Люк.

— Сразу же после ракеты. Наталье на следующее утро нужно было рано выходить на работу. Я подвез ее и Нину до общежития, а потом поехал в греческую закусочную Ари, чтобы встретиться с Трипом Галлоуэем.

— Спасибо, Дарш, — говорю я. — И еще раз извините за дурные вести.

— Ну да, конечно. — Он встает со скамьи и уходит в дождливую тьму, не добавив ни слова. Мы глядим ему вслед.

Люк проверяет время.

— Нам нужно возвращаться в участок. Уже должны поступить копии страниц ее дневника. Хочешь, возьмем что-нибудь пожевать по пути?

Когда мы идем к автомобилю, я спрашиваю:

— Ты нашел место для жилья в городе?

Он кряхтит.

— Да. Мотель «Супер-эконом». — Он раскрывает свой блокнот и что-то пишет.

Я завожу автомобиль и задом выезжаю со стоянки. Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, что мои щеки вспыхивают при мысли о том, где он будет спать после долгого рабочего дня.

Если такое понятие, как «рабочий день», существует при расследовании убийства.

Рэйчел

Тогда

Понедельник, 24 ноября 1997 года

Когда я наконец возвращаюсь домой после изучения копий вырванных из дневника страниц вместе с Люком и Такером, то первым делом вижу Джейка, который пьет пиво перед телевизором. Он смотрит хоккей, звук включен на полную громкость. Его ноги в носках водружены на кофейный столик, и я вижу рядом три пустые бутылки в дополнение к той, которую он держит в руке.

— Привет, — говорит он, не глядя на меня.

Я стряхиваю с плеч куртку.

— Кто играет?

— Что?

— Кто играет? — громко повторяю я.

— «Кэнакс» и «Ойлерс». — Он по-прежнему не смотрит на меня.

Я вешаю куртку. В кухонной раковине полно грязных тарелок. Я вижу лишь одну чистую тарелку и столовые приборы.

— Что вы ели на ужин?

Он оглядывается через плечо. Судя по налитому кровью лицу, он уже хорошо набрался.

— Остатки от вчерашнего, как ты и предложила, когда позвонила сюда.

— Только ты?

— Мэдс позвонила и сказала, что вернется поздно.

— Где она?

— У Бет. Она сказала что-то насчет работы над школьным проектом.

Он возвращается к игре, когда одна из команд забивает гол. Гикает, потрясает кулаком в воздухе и снова пьет из бутылки.

Меня окатывает волна раздражения.

Спасибо, что обо всем позаботился, милый. Да, у меня выдался тяжелый день. Спасибо, что спросил про аутопсию. Ты знаешь, как я беспокоилась насчет присутствия на вскрытии девушки того же возраста, что и наша дочь. Ее одноклассницы. О разговоре с ее родителями. Да, следствие по делу об изнасиловании, избиении и утоплении ребенка продвигается тяжело. Ты знаешь, как упорно я стараюсь доказать, что достойна занять место моего отца, что было его заветным желанием незадолго до смерти.

Но я сама отчасти виновата в равнодушии Джейка. Я помогала культивировать эту дистанцию между мною и Джейком, поскольку часто расследую дела, о которых не имею права говорить. Особенно в таком маленьком городе. Иногда после трудного дня мне тоже хочется посидеть и выпить, помолчать и подумать. Или посмотреть какое-нибудь тупое телешоу, чтобы тело и мозг могли расслабиться. Иногда — особенно если я устала — вес честолюбивых намерений моего отца по отношению ко мне кажется слишком тягостным, как будто он установил слишком высокую планку и я сражаюсь с воображаемым негодованием некоторых сотрудников нашего отдела.

Я открываю холодильник и беру бутылку белого вина. Наливаю бокал, делаю глубокий глоток, потом еще один. Теплота, разлитая в груди, приносит облегчение. Я наливаю новую порцию, убираю бутылку в холодильник и направляюсь к лестнице.

— Иду в ванную, — сообщаю с Джейку.

— Ага.

Еще один гол, очередные восторженные крики. Не знаю, что лучше: его безразличие или тайный роман, который он имел несколько месяцев назад. Мой муж говорит, что он перестал встречаться с «другой» женщиной, но успешно заменил этот грех пивом и телевизором и теперь как будто наказывает меня за восстановление супружеской верности.

Наверху я пользуюсь телефоном в спальне, чтобы позвонить Эйлин Гэллоуэй. Мать Бет работает менеджером по закупкам для больницы Твин-Холлс. Еще мы вместе катаемся на горных велосипедах. Пока я жду ответа Эйлин, отпиваю глоток вина.

— Привет, Эйлин, это Рэйчел. Мэдди у вас?

— Нет. Бет одна наверху, работает над проектом.

Я колеблюсь, но потом вспоминаю прощальный удар от Сары Чан.

Как насчет вашей дочери, Рэйчел? Она пришла домой в ту ночь?.. Или она тоже солгала вам?

— Послушай, Мэдди ночевала в твоем доме после гулянки у костра вечером в пятницу?

— Я… Бет сказала мне, что она ночевала у тебя дома.

— Ладно. Я… спасибо, просто мне было интересно.

— Рэйчел, это насчет… дела Лиины? Все нормально? Я так беспокоюсь. Это… Лиину убили? Или она упала и утонула, или еще что-то?

Я закрываю глаза и вижу плавающее тело. Волосы как черный бархат. Офелия в мутной воде. Потом Лиину переворачивают. Мгновенное потрясение при виде ее изуродованного лица. Я слышу тайное желание в вопросе Эйлин, ее стремление узнать, что все кое-как обошлось. Никто не хочет знать об убийце в нашем городке. Я тянусь к бокалу, делаю еще один большой глоток и говорю:

— Да, это подозрительная смерть. Мы привлекли сотрудника, который имеет опыт в расследовании убийств. Стараемся выяснить, кто это сделал. И еще… теперь я полагаю, что никто из детей не отправился домой после костра. Судя по мусору, который там остался, некоторые из них провели там всю ночь, но никто не говорит правду о том, где они были.

— Значит, она была убита?

— Идет активное следствие по уголовному делу об убийстве. И… Я просто не могу сказать больше.

Короткое молчание.

— Тебе нужна помощь, чтобы найти Мэдди? — спрашивает Эйлин.

— Наверное, она в библиотеке или где-то еще. Я подожду еще часок.

Мы обе знаем, что библиотека закрыта, поэтому я вешаю трубку. Во мне пульсирует беспокойство. Дождь тихо стучит в окно; судя по шелестящему звуку, к нему прибавился мокрый снег. Я допиваю вино и иду в комнату Мэдди.

Какое-то мгновение я медлю возле закрытой двери, положив руку на дверную ручку. Снизу доносится шум хоккейной трансляции. Я не слышу никакого движения на лестнице, поэтому тихо открываю дверь, включаю свет и вхожу в спальню моей дочери. Тихо закрываю дверь и смотрю, вбирая в себя все то, что осталось от маленькой девочки. Плюшевый мишка на кровати. Большая подушка с кружевными оборками, подаренная на Рождество несколько лет назад. Мягкое желтое одеяло, с которым она не может расстаться. У меня щемит сердце. Как бы мы ни изображали из себя нечто другое — матерей, дочерей, бабушек, — глубоко в каждой из нас живет маленькая девочка, которой мы когда-то были. Будь то в пятнадцать, в сорок или в восемьдесят лет, эта маленькая девочка по-прежнему прячется за всем, что мы делаем, думаем или стараемся понять. Она всегда там. Внезапно я чувствую острую боль за Пратиму. У меня перехватывает дыхание, глаза наполняются слезами. Я понимаю, что отчасти мои чувства вызваны вином и усталостью. Но, боже мой, что бы я сделала, если бы это тело принадлежало Мэдди…

Я подхожу к ее туалетному столику и осторожно прикасаюсь к лакированной шкатулке с золотой застежкой наверху. Я колеблюсь, когда меня пронзает ощущение вины. Я даже не должна быть здесь — только не таким образом. Но более глубокая и мощная потребность заставляет меня открыть шкатулку. Я быстро перебираю безделушки и ювелирные украшения, открываю и закрываю маленькие коробочки. Не могу найти то, что ищу. Я слышу звук автомобильного двигателя и замираю на месте. Свет фар озаряет окно, потом машина проезжает мимо.

Я переворачиваю шкатулку и вытряхиваю все ожерелья, кольца и браслеты на крышку туалетного столика. Мне становится жарко. Должно быть, я просмотрела это. Это должно быть здесь. Я открываю ящики стола, лезу в ее шкаф, обшариваю все так быстро, как только могу. В маленькой тумбочке у ее кровати я вижу глянцевую фотографию. Беру ее и рассматриваю. Это группа девочек, и Мэдди среди них. Я узнаю остальных: Наталья Петрова, Сима Патель, Чейенна Уилсон, Дасти Питерс, Бет Гэллоуэй. Снимок был сделан в темноте. Почти профессиональное качество: все лица четко находятся в фокусе. Розовые щеки. За ними полыхает большой костер, выстреливающий оранжевые искры в темное небо. Среди дров я вижу горящие старые лыжи и сноуборды.

Мой пульс учащается. Я непроизвольно сглатываю. Этот снимок был сделан у костра.

— Мама!

Я резко оборачиваюсь.

— Мэдди?

— Какого черта? Что ты здесь делаешь?

Она устремляется к туалетному столику и смотрит на разбросанное содержимое шкатулки. Ее рот приоткрывается от потрясения. Потом она возмущенно глядит на меня; ее рюкзак болтается на плече.

— Что ты ищешь? Это мои вещи. — Она роняет рюкзак на пол и начинает собирать в кучу браслеты и безделушки, потом запихивает их обратно в лакированную шкатулку. У нее дрожат руки.

Я прикасаюсь к плечу Мэдди, пытаясь успокоить ее.

— Постой, Мэдди. Пожалуйста. Я могу объяснить.

Она отталкивает меня. Ее длинные темные волосы, так похожие на мои, пахнут сигаретным дымом. Еще от нее веет алкоголем и чем-то сладким, вроде клубники.

— Какого дьявола… что ты творишь? Почему ты роешься в моих вещах? Как ты смеешь?

Я смотрю на мою дочь, но могу думать только о Лиине. О ее загубленной жизни. Избита до неузнаваемости, изнасилована и утоплена. Крошечные камешки в ее легких. Ее вырезанное сердце на весах в морге.

Выражение лица Мэдди меняется, когда она что-то замечает на моем лице. Это немного отрезвляет ее. Ее взгляд становится тревожным.

— Что происходит, мама?

— Медальон, подаренный твоей бабушкой после ее поездки в Ирландию… где он?

— Что?

— Просто ответь мне, Мэдди, — резко говорю я.

— Да что с тобой такое?

— Ты постоянно носила его. Где он теперь?

— Я уже сто лет не надевала его.

— Просто скажи мне, Мэдди! Где этот медальон? — мой голос почти срывается на визг. Я ничего не могу поделать с бешено бьющимся сердцем.

Глаза Мэдди широко распахиваются от страха. Она оглядывается на дверь, как будто хочет убедиться, что может сбежать отсюда.

— Я… я не знаю.

Я изо всех сил стараюсь совладать с собой.

— Что значит, ты не знаешь?

— Я же сказала! Я уже сто лет не надевала его. Почему ты вообще спрашиваешь?

— Это был особенный медальон, ты сама так говорила. Потому что он принадлежал твоей бабушке. После ее смерти ты всегда носила его.

— Я не знаю, где он. Я не носила его, и, наверное, он лежит где-то в моей комнате. Просто я уже какое-то время не видела его, понятно?

Я закусываю губу.

— Кроме того, ты не имеешь права приходить сюда и рыться в моих вещах. Почему ты это сделала? Почему бы просто не спросить меня? — Мэдди продолжает убирать безделушки в лакированную шкатулку, потом вдруг останавливается и замирает на месте. — И почему ты спрашиваешь об этом медальоне?

— Я просто думала о твоей бабушке, и мне захотелось увидеть его. — Я провожу пальцами по волосам. — Слушай, Мэдс, мне очень жаль. Прошу прощения… последние несколько дней были очень тяжелыми.

— Как бы то ни было, больше так не делай, — тихо говорит она, не глядя на меня. — А теперь уходи отсюда.

— Где ты была сегодня вечером?

— Я была вместе с Бет.

— Неправда. Я только что говорила с Эйлин.

Она медленно поворачивается ко мне. При виде ее лица у меня по спине пробегает холодок.

— Ты позвонила ей? Узнать, что я солгала?

— Мэдди…

— Знаешь, это не твое дело. Та сама не пришла на ужин, знаешь ли.

— У меня работа. Убили человека, твою одноклассницу. Убийца до сих пор на свободе, Мэдди. Все родители в городе тревожатся за своих девочек, которые гуляют одни в темноте, и я не исключение. Нужно выяснить, кто это сделал, и упрятать его за решетку. Поэтому я и работаю допоздна. И буду работать, пока не посажу его в тюрьму. А ты солгала мне о том, где была. Поэтому следующую неделю ты будешь под домашним арестом. Только в школу и сразу домой. Все ясно?

— Уходи, мама, — она указывает на дверь. — Убирайся из моей комнаты.

Я ухожу. Дверь со стуком захлопывается у меня за спиной. Сердце тяжело колотится в груди. Я сознаю, что положила в карман фотографию девочек, сделанную у костра.

Рэйчел

Сейчас

Четверг, 18 ноября. Наши дни

Примерно через десять минут после отъезда из дома Мэдди и Даррена я останавливаюсь на гравийной автостоянке у вершины лесовозной дороги над долиной и городом внизу. Меня окружают высоченные кедры, сосны, канадские ели и горные пики, увенчанные рваными облаками. Здесь холодно и сыро, но в небе появились просветы, и, когда выглядывает солнце, оно приносит долгожданное тепло.

Я надеваю велосипедные перчатки и гадаю, прослушала ли Мэдди подкаст и станет ли Тринити связываться с ней ради интервью. Возможно, она уже пыталась, а Мэдди просто изобразила, что впервые слышит об этом. Я надеваю водонепроницаемую куртку, беру шлем с заднего сиденья и выхожу из автомобиля. Неподалеку громко шумит река; вода ревет и пенится, прорываясь через ущелье. Когда я достаю мой велосипед из багажника, рядом притормаживает красный «Вольво» Эйлин, шурша покрышками по гравию. Она останавливается рядом с моей машиной.

Сейчас матери Бет шестьдесят три года. Она на три года старше меня, но по-прежнему в отличной форме и брызжет энергией. Эйлин опускает окошко и высовывает голову с копной малиновых кудряшек. Когда она начала седеть, то стала красить волосы, и ее некогда рыжие кудри приобрели экзотический оттенок.

— Эй, женщина, — задорно говорит она. — Как ты поживаешь в этом аду и почему так долго ждала, прежде чем снова это сделать?

Я смеюсь. Она обладает этим свойством; ее жизнелюбие заразительно.

— Да уж, фермерская жизнь не дает покоя, — говорю я, когда опускаю свой велосипед на землю и покрышки подскакивают на гравии.

Эйлин выходит из «Вольво» и начинает снимать свой велосипед со стойки в задней части машины. Порывы ветра развевают ее волосы. Я думаю о Бет, которая похожа на своего отца и совсем не похожа на мать. Бет высокая и гибкая, с выбеленными солнцем светлыми волосами, когда-то длинными, но теперь коротко подстриженными. Она замужем за Джонни, сыном Грэйнджера. Они с Мэдди когда-то были лучшими подругами, но после убийства одноклассницы их пути постепенно разошлись. Никто не остался нетронутым, и все мы до сих пор нерасторжимо связаны с прошлым.

Я испытываю смутное беспокойство, когда наблюдаю за Эйлин и раздумываю, как будет лучше обсудить с ней тему подкаста. Пожалуй, лучше будет это сделать, когда мы намотаем несколько миль на спидометры велосипедов.

Путь начинается просто, по слегка извилистой тропе из плотно спрессованной земли, усыпанной хвойными иглами. Я чувствую, как разогреваются мои конечности и тело активно вступает в работу, когда тропа начинает петлять, поднимаясь к кемпингу на берегу озера Вайякан. Довольно скоро мне уже не хватает дыхания. Мышцы горят, грудь ходит ходуном. Здесь нет места для разговоров, но это и хорошо.

Вскоре после крутого подъема мы достигаем границы кемпинга у бирюзовых вод озера. Потеем, отдуваемся и останавливаемся. Я отстегиваю бутылочку с водой, делаю глоток и широко улыбаюсь.

— Здорово, да? — говорит Эйлин, открепляя собственную бутылочку. Она указывает на меня. — Вы с Грэйнджером должны приезжать на наши групповые велопробеги. Мы до сих пор встречаемся каждую субботу, пока не ляжет снег. — Она делает большой глоток воды. — Поздний снег в этом году был настоящим подарком. Может быть, мы… — Она что-то замечает в моем лице. — Ты в порядке? Что, слишком большая нагрузка?

Я навинчиваю колпачок на бутылку. Колеблюсь, потом спрашиваю:

— Ты еще не слышала про подкаст, правда?

Я знакома с Эйлин с тех пор, как наши девочки ходили в детсад. Она бы сразу все сказала, если бы знала. Прямодушная Эйлин не подыскивает нужные слова, не прячет свои мысли. Он не берет пленных и не играет чужими чувствами.

— Какой подкаст? — Она медленно закрывает бутылку с водой, глядя на меня.

Я принимаюсь рассказывать.

— Два эпизода уже вышли в эфир. Ясно, что Тринити Скотт будет загружать новые по мере готовности.

— Должно быть, ты меня разыгрываешь.

— Боюсь, что нет. И Клэй Пелли заговорил. Тринити делает серию интервью с ним. Согласно рекламному объявлению на сайте «Это преступление», он разрешил ей проводить двадцатиминутные сеансы, пока она не получит то, что хочет от него.

Эйлин бледнеет.

— Ты слушала. Ты слышала его? Его голос?

— Он утверждает, что не убивал Лиину.

— Ох, этого не может быть… ты серьезно?

Она смотрит на меня. Я пристально наблюдаю за ее лицом. Я думаю о наших девочках и о том, как стресс того времени вбил клин между ними, после чего они разошлись в стороны.

— Да, Эйлин, я шучу. Как ты помнишь, я всегда была большой шутницей.

— Этот придурок возглавлял детскую баскетбольную команду. Он был их консультантом по профессиональной ориентации. Этот мерзавец снабжал их медицинской информацией, включая половое просвещение, сведения о злоупотреблении алкоголем и наркотиками. Предполагалось, что он учит их здоровому образу жизни, отвечает за их эмоциональное здоровье, борется с хулиганством и притеснениями учеников… А на самом деле он оказался поганым извращенцем, алкоголиком и педофилом!

Я молчу.

Она отворачивается и смотрит на спокойные воды озера. Ее грудь поднимается и опадает, дыхание вырывается наружу облачками белого пара.

— Ты поэтому пригласила меня на прогулку? — тихо спрашивает она.

— Нет. Мне нужно было выпустить пар после того, как я слушала его. После того, как снова думала обо всем этом.

Она поворачивается ко мне.

— Мне нужен друг. — Я слегка пожимаю плечами, словно в оправдание. — И говорят, что на горных велосипедах лучше кататься вдвоем.

Она тихо фыркает.

— И я не могла не сказать тебе.