Времени уходит много. Ушибленную руку Кел задействовать толком не может, она годится только на то, чтоб направлять лопату, когда он на нее налегает. Несколько минут – и здоровая рука уже ноет тоже. Март втыкает клюку в болото, опирается на нее и курит.

Горка срезанного торфа растет, яма расширяется и углубляется. Пот на лице и шее у Кела холодеет. Он опирается на лопату, чтобы перевести дух, и на одну головокружительную секунду чувствует всю штормовую силу странности происходящего – вот он, на горном склоне, за полмира от родины, выкапывает мертвого мальчика.

Сперва ему кажется, что рыжеватый клок волос, показавшийся там, где только что побывала лопата, – мох или корни травы. Через минуту он соображает, что торф потемнел, а к запаху из ямы примешивается нечто тухлое, и понимает, что видит он волосы.

Откладывает лопату. В кармане у него пара резиновых перчаток, он их купил для работ по дому. Надевает, опускается на колени у края ямы и склоняется к ней, чтобы рыть руками.

Горсть за горстью торфа лицо Брендана поднимается из болота. Какая уж там неведомая алхимия болота потрудилась над ним, но не похож он ни на одного покойника из всех, каких довелось повидать Келу. Все на месте, плоть и кожа нетронутые, ресницы опущены, словно Брендан спит. Почти семь месяцев спустя он все еще достаточно похож на себя, чтобы Кел смог распознать улыбчивого мальчишку со снимка в Фейсбуке. Но кожа странного красновато-бурого оттенка, как дубленая шкура, а давление болота уже начало расплющивать его, как мягкий воск, растаскивать в стороны, сминать черты до неправдоподобия. Лицо от этого сосредоточенно и таинственно хмурится, словно Брендан вдумывается во что-то, ведомое лишь ему одному. На ум Келу приходит Трей с наждачкой в руках, бессознательно нахмурившаяся.

Линия челюсти неровная. Кел прикладывает пальцы, ощупывает. Плоть кажется толстой и плотной, а кость жутковато подается, словно резиновая, но там, куда пришелся удар, Кел все равно чувствует перелом. Осторожно отодвигает нижнюю губу. Два зуба сбоку выбиты.

Кел расчищает вокруг головы Брендана, пока не показывается затылок. Копает медленно, осмотрительно; неизвестно, насколько крепко тело держится как целое, какие части могут отпасть под неосторожной рукой. Даже через перчатки ощущает пальцами волосы, путаницу их, словно сплетение тонких корешков. У основания черепа громадная вмятина, полностью податливая, осколки расходятся. Кел разводит пряди волос и различает глубокую иззубренную брешь.

– Видишь, – говорит Март из-за его спины. – Как я и сказал.

Кел не отвечает. Принимается разгребать торф на туловище Брендана.

– Что б ты сделал, окажись оно не так?

Мало-помалу показывается куртка Брендана – черный бомбер с оранжевой полоской, все еще яркой на рукаве, молния расстегнута, под курткой худи, когда-то, наверное, серое, но болото перекрасило его в ржавый рыжий. Брендан лежит не плашмя, слегка повернут набок, голова под неестественным углом. Солнце озаряет его безжалостно.

Рука лежит у него на груди. Кел прокапывает вдоль нее вглубь. Торф рядом с телом ощущается иначе, он влажнее. Ноздри забивает насыщенный, спекшийся запах.

– Он тут не один, – говорит Март. – Папаня мой нашел человека в этом болоте, еще когда молодой был, лет сто назад, может. Сказал, человек тот лежит тут с тех пор, как святой Патрик змей гонял. Плоский, как блин, вот как есть, вокруг шеи веток накручено. Папаня зарыл его обратно и ни слова полиции не сказал. Оставил человека в покое.

Кел поднимает руку Брендана из болота. Боится оторвать от тела, но нет, держится. У нее тот же красно-бурый оттенок, что и у лица, она гнется и болтается, словно без костей. Болото преобразило Брендана в нечто новое.

Запястье изгибается, как ветка, под собственным весом. Эта рука Келу и нужна: отодвинув тяжелые от воды слои рукавов, видит часы. Ремешок кожаный, сросся с рукой. Кел расстегивает ремешок и начинает предельно бережно отделять часы от руки, но плоть скользит и лопается, под нею нечто невообразимое – осклизлая беловатая масса.

Сознание Кела движется отдельно от него. Руки в перчатках – словно чьи-то еще, возятся с часами, осторожно снимают их, вытирают мокрый торф и что похуже о траву, тщательно. Кел совершенно отчетливо замечает, что трава здесь жестче на ощупь, чем на полях внизу, а штанины у него ниже колен промокли насквозь.

Часы старые, есть в них вескость и достоинство: обрамленный золотом кремовый циферблат, тонкие золотые штрихи вместо цифр и тонкие золотые стрелки. Болото пропитало ремешок, но у золота по-прежнему тусклый благородный блеск. На обратной стороне буквы: Б-П-Б, потертые, с завитками; ниже свежие и без наклона: Б-Дж-Р.

Кел вытирает перчатки о траву, извлекает из кармана пакет-струну. Хотелось бы не уносить с собой ничего с этого болота, но как ни вытирал, мелкие частицы почвы и брызги пачкают пакет изнутри. Кел убирает пакет в карман.

Смотрит на Брендана и не представляет себе, как можно положить на него обратно весь этот торф. Это противоречит всем инстинктам, какие у него есть, до самых мышц и костей. Руки хотят работать дальше, расчистить торф, открыть мальчика холодному солнцу. В горле битком слов, какие сказать по телефону и запустить мощную знакомую машину, чтобы защелкали фотоаппараты, открылись пакеты для сбора улик, посыпались вопросы, пока вся правда не прозвучит вслух и все не окажутся там, где им место.

Он почти уверен, что мог бы уронить телефон так, чтобы Март не заметил. Отслеживание по спутнику приведет достаточно точно.

Кел вновь ощущает невесомость, болото размягчается у него под коленями, сила тяжести отпускает его. Он поднимает взгляд и видит, что Март наблюдает за ним, глаз не сводит, голова чуть наклонена; ждет.

Кел смотрит на Брендана и понимает, что на Марта ему, в общем, насрать. Он в силах заставить Марта проводить его с горы. Он в силах защитить и себя, и Трей, пока не пристроит ее в заведение опеки; она будет сопротивляться, как камышовый кот, и возненавидит его до глубины души на всю оставшуюся жизнь, но зато будет вне угрозы. И сам он в мгновение ока сможет оказаться очень далеко и от нее, и от кого бы то ни было, там никто не сможет бросить ему в окно кирпич.

Мысли перескакивают на Алиссу – ее голос у самого его уха, серьезный, как в ту пору, когда она была ребенком и объясняла ему что-то о перипетиях у плюшевых зверей. “Та соседская девочка – ей сейчас необходимо постоянство. Меньше всего ей сейчас нужно, чтоб кто-то из ее жизни внезапно исчез”.

Ни за что не понять, какой тут путь правильный и есть ли такой вообще, но Кел смекает, какой путь к правильному ближе всего. Склоняется к Брендану и укрывает его землей. Кел хотел бы упокоить как полагается, но даже будь он уверен, что сможет это проделать, не нанеся еще большего урона, понимает, почему Март и остальные не поступили так сразу. Если какой-нибудь браконьер-торфорез наткнется на это тело, все должно выглядеть так, будто произошел несчастный случай. Вскоре болото растворит кости Брендана, и никто не прочтет по ним его увечий.

Кел осторожно кладет руку покойника ему на грудь и поправляет воротник куртки. Набирает горстями вынутый торф и укладывает его вокруг тела и головы Брендана, покрывает лицо как можно бережнее, пока оно постепенно не исчезает в болоте. Затем берется за лопату и возвращает вырезанные куски торфа на Брендана. Быстро не получается, здоровая рука дрожит от усталости. Наконец черед дерна. Кел кладет его на место, прижимает так, чтобы сровнялись края и трава выросла и затянула шрамы.

– Помолись над ним, – говорит Март. – Раз уж его потревожил.

Кел встает – выпрямиться удается не сразу, за несколько секунд. Никаких молитв он не помнит. Пытается представить, что бы хотела сказать или сделать Трей над погребенным братом, но не получается. В голову приходит одно – на том дыхании, что в нем осталось, спеть ту же песню, какую он пел на похоронах у деда.

Я лишь чужак, бродяга нищий,Один тут мыкаю беду,Но ни забот, ни мук не сыщешьВ краю чудном, куда иду.Иду туда обнять любимых,Иду туда найти покой,За Иордан свой путь держу я,Иду своим путем домой[65].

Голос тает в бескрайнем холодном небе.

– Сойдет, – говорит Март. Натягивает шапочку поглубже на уши и выдергивает клюку из земли. – Пошли уже. Не хочу я, чтоб нас темень тут застала.

С горы он ведет Кела другим путем, сквозь череду густых ельников, вниз по такому крутому склону, что Кел временами вынужден переходить на бег, и это зверски отдается в колене. Проходят мимо остатков осыпавшихся каменных стенок между полями, мимо овечьих следов в жидкой грязи, но ни единого живого существа не попадается им по дороге. Этот день так заморочил Келу голову, что он ловит себя на мысли, уж не предупредил ли Март всех и каждого в округе, чтоб спрятались на сегодня, или не забрели ли они с Мартом в некое пространство вне времени и сейчас выйдут в мир, проживший без них сотню лет. Теперь понятно, почему Бобби немножко свихнулся на пришельцах, если подолгу торчит на этой горе.

– Ну что, Миляга Джим, – говорит Март, прерывая долгое молчание. Он всю дорогу не пел. – Ты добыл то, что хотел.

– Ага, – отзывается Кел. Интересно, ждет ли Март от него благодарностей.

– Ребенок может показать это матери, если хочет, и сообщить ей, откуда оно. Больше никому.

– Птушта Шила уж всяко, блин, приглядит за тем, чтоб малая держала рот на замке.

– Шила баба умная, – говорит Март. Солнце между еловыми ветками полосует его лицо светом и тенью, от этого морщины сглаживаются и он кажется моложе и сильнее, раскованней. – Блить, жалость какая, что она вообще связалась с этим идиётом Джонни Редди. Десяток парней готовы были на нее прыгнуть, да только она ж разве глянула на них хоть раз? Да ни разочка. У Шилы мог быть ладный дом и ферма, а вся ребятня ее – по университетам. А теперь глянь на нее.

– Ты ей сказал, что случилось? – спрашивает Кел.

– Она уже знала, что парень не вернется. Большего ей знать и не надо. То, что ты там видел наверху, – что ей пользы, если вот такое перед глазами стоять будет?

– К Шиле Редди я схожу, – говорит Кел, – когда рука станет рабочая. Помогу крышу починить.

– Ой да ладно, – говорит Март, дергая головой и кривясь. – Не самый прекрасный твой порыв это, Миляга Джим, уж прости меня.

– Думаешь?

– Не стоит вынуждать такую женщину, как Лена, ревновать. Оглянуться не успеешь, как вокруг тебя откровенная войнушка разразится, а я б сказал, ты уже тут достаточно воды намутил, верно ж говорю? Да и кроме того, – лыбится он, – с чего ты взял, что ты Шиле нужен? Репутация у тебя насчет починки крыш не лучшая, вот что.

Кел молчит. Руку, которой он придерживает на плече лопату, сводит.

– Хотя знаешь что, – говорит осененный Март, – ты мне мыслишку подкинул. Фунт-другой время от времени, торфа чуток или кто-нибудь чтоб крышу ей починил. Поболтаю с ребятками, посмотрим, как тут подсобить. – Снова улыбается Келу. – Ты глянь. Добро от тебя какое-то тут будет – невзирая. И чего я раньше до этого не додумался.

– Птушта она могла смекнуть, чего это ты. А теперь, когда и так знает, что ты в этом замешан, вреда никакого, да и она помалкивать станет. Так или иначе.

– Я тебе так скажу, Миляга Джим, – укоризненно говорит Март. – У тебя ужасная привычка думать о людях худшее. Знаешь, почему так? Из-за службы твоей все. От нее у тебя мозги набекрень. Теперь тебе такой настрой ни к чему. Ты б чуток расслабился, искал бы плюсы – и была б тебе пенсия ента в радость. Поставь себе приложение какое, чтоб учило тебя позитивно мыслить.

– Кстати, о привычке думать худшее, – говорит Кел. – Малая будет ходить ко мне в гости. Надеюсь, в округе ни ей, ни мне никакой херни за это прилетать не будет.

– Я замолвлю словечко, – великодушно произносит Март, отводя еловые ветви от лица Кела, когда они выходят из ельника на тропу. – Еще б, от тебя ребенку прок. Женщины, при ком нет прыличного мужика, пока они растут, замуж потом выходят за никчемных. А последнее, что нам тут в округе надо, – это скрещивать Редди с Макгратами.

– Да я его вперед в то болото суну, – говорит Кел, не успев спохватиться.

Март хохочет. Это громогласный, привольный, счастливый смех, он едва ль не ошеломительно разлетается по холмам.

– Верю, – говорит. – Ты туда влезешь тут же с лопатой-то, рысью. Иисусе, братан, вот же безумный мир у нас, а? Поди знай, куда заведет.

– Без балды, – говорит Кел. – Но я-то думал, что ты считаешь, будто малая – лесбиянка.

– Вот те на, вы гляньте, – лыбясь, говорит Март. – У нас с тобой опять мир. А мне и счастье. А малая способна выйти замуж за никчемного человека, хоть лесбиянка она, хоть нет, ну? Мы за это голосовали: геи пусть дурью маются, как и все остальные, и пусть никто им не мешает.

– Малая не дура.

– Да мы все дураки, пока молодые. У индийцев-то все правильно: брак должны заключать родители. У них лучше получится, чем у молодняка, который думать умеет только буйными своими причиндалами.

– Тебя б тогда женили на какой-нибудь тощей девчонке, которой подавай пуделя и канделябр, – замечает Кел.

– Не женили б, – возражает Март с торжествующим видом. – Папка с мамкой за всю жизнь свою ни о чем не договорились, потому ни за что б не сошлись насчет того, на ком мне жениться. Был бы я, как сейчас, свободный да холостой и не расхлебывал бы никаких дурацких последствий, как Шила Редди.

– Да нашел бы, во что ввязаться, – говорит Кел. – Заскучал бы иначе.

– Мог бы, ладно, – признает Март. – А сам-то? – Прищуривается, оценивает Кела. – Я б решил, твоя мамка искала б тебе приятную радушную девицу с хорошей постоянной службой. Медсестру, может, или учителку; идиёток тебе не надо. Эль Макферсон[66] не ищем – мамке твоей такие хлопоты не нужны, – но все ж смазливенькую. Чтоб смеяться умела, но без глупостей, без чумовой жилки. А папке насрать было б. Я прав или я прав?

Кел не в силах сдержать полуулыбку.

– Довольно-таки.

– И может, оно б тебе на пользу пошло. Не торчал бы сейчас на горе с разбитым коленом уж всяко.

– Кто знает, – говорит Кел. – Твои же слова – безумный у нас мир. – Замечает, что Март тяжко налегает на клюку. Шагает он резче и скособоченней, чем на пути в гору или даже в начале пути вниз, а лицо напряглось от боли. Суставы расплачиваются за поход.

Путь постепенно делается пологим. Вереск и болотная трава у кромки тропы уступают путанице полевых растений. Начинают чирикать и лопотать птицы.

– Ну вот, – говорит Март, останавливаясь там, где тропа протискивается между изгородей к мощеной дороге. – Знаешь, где находишься?

– Понятия не имею, – признается Кел.

Март смеется.

– Иди этой дорогой примерно полмили, – говорит он, показывая клюкой, – выйдешь на борин[67], который позади земли Франси Ганнона. Увидишь Франси – не волнуйся, он на этот раз трепаться про тебя не станет. Воздушный поцелуй ему пошли, он и счастлив будет.

– А ты не домой?

– Ой батюшки, нет. Я в “Шон Ог”, пропустить пинту-другую-третью. Заслужил.

Кел кивает. Он бы и сам выпил, но ни ему, ни Марту оставаться в обществе друг друга не хочется.

– Ты правильно поступил, что отвел меня туда, – говорит.

– Это мы посмотрим, да, – говорит Март. – Потискай Лену от меня. – Салютует клюкой и хромает прочь, а низкое зимнее солнце отбрасывает по дороге за ним долгую тень.



В доме холодно. Вопреки многим одежкам и физической нагрузке, Кел промерз насквозь; гора проникла в него глубоко. Он стоит под душем, пока не кончается горячая вода, но чувствует, как холод распространяется из костей, и Келу кажется, что он по-прежнему пропитан густым запахом торфа, отравленным смертью.

В тот вечер он сидит дома и не включает свет. Не хочет, чтоб явилась Трей. Его сознание еще не вернулось в тело; не хочется, чтобы она увидела его прежде, чем сегодняшний день хоть немножко выветрится. Все, что на нем было, Кел складывает в стиральную машинку и усаживается в кресло, смотрит в окно, как поля гаснут до морозного синего сумрака, а горы теряют подробности и превращаются в темный покойный окоем. Кел думает о Брендане и о Трей там, в этом неизменном очерке; Бренданом постепенно овладевает воля болота, Трей исцеляет раны свои сладким воздухом. Кел думает о том, как прорастет что-то там, где пролилась в почву его кровь, и о своих руках, что копали сегодня эту землю, о том, что они пожали и что посеяли.



Трей приходит назавтра. Когда стучится в дверь, Кел гладит на столе одежду. По одному лишь напряженному стуку он чувствует, чего ей стоило так долго не появляться. Трей попросту колотит в дверь, словно главное – радоваться этому грохоту.

– Заходи, – кричит он, выключая утюг из розетки.

Трей осторожно закрывает за собой дверь и протягивает фруктовый кекс. Выглядит она гораздо лучше. На нижней губе все еще здоровенная болячка, но фонарь на глазу посветлел до бледной желтоватой тени, и в целом двигается она не так, будто ребро ей мешает. Кажется, выросла еще на полдюйма.

– Спасибо, – говорит Кел. – Как ты?

– Шик. Нос у вас получше.

– Помаленьку. – Кел кладет кекс на стол, достает из ящика часы. – Я добыл то, что тебе надо.

Протягивает Трей часы. Они чистые – Кел их прокипятил, а потом оставил на ночь на обогревателе. Понимает, что, вероятно, им хана и никакой починки, если только болото не опередило его, но сделать это было необходимо.

Трей переворачивает часы, смотрит на надпись сзади. На руках у нее отметинки, розовые, глянцевитые – там, где отвалились сухие корочки.

– Это братнины часы, – говорит Кел. – Так?

Трей кивает. Дышит так, словно дается это с трудом. Тощая грудь вздымается и опадает.

Кел ждет – вдруг Трей что-то хочет сказать или спросить, но она просто стоит, смотрит на часы.

– Я их вымыл, – говорит он. – Они не ходят, но я найду хорошую часовую мастерскую и выясню, смогут ли они их починить. Но, правда, если хочешь их носить, придется говорить всем, что Брендан их с собой не взял.

Трей кивает. Кел не уверен, что́ из сказанного она услышала.

– Маме можешь выложить как есть, – говорит он. Что б ни вытворила Шила, она имеет право хотя бы на это. – Но больше никому.

Кивает еще раз. Трет большим пальцем оборот корпуса, словно если тереть посильнее, то надпись сжалится и исчезнет.

– Кто уж там вам дал их, – говорит она, – они все равно могли лапшу вешать. Насчет того, что случилось.

– Я видел тело, малая, – бережно говорит Кел. – Увечья совпадают с указанными в моем рапорте.

Он слышит, как Трей со свистом переводит дух.

– Вы как Гарда.

– Я знаю.

– Оттуда это взяли? С его тела?

– Да, – отвечает Кел. Он понятия не имеет, как следует поступить, если она спросит про тело.

Не спрашивает. Говорит:

– Где он?

– Похоронен в горах, – говорит Кел. – Я б не нашел то место, если б даже год искал. Но место хорошее. Тихое. Не видал кладбища спокойнее.

Трей стоит, смотрит на часы в руках. Затем разворачивается и выходит за дверь.

Кел наблюдает за ней в окно, она огибает дом сзади и удаляется в сад и далее через калитку выбирается на заднее поле, продолжает шагать. Кел смотрит ей вслед. Она садится на кромке его леса, спиной к дереву. Куртка сливается с подлеском, различить Трей можно только по красной вспышке худи.

Он достает телефон, пишет эсэмэску Лене. “Щенок еще ищет дом? Малой не помешал бы пес. Она о нем позаботится”.

Проходит несколько минут, Лена отвечает. “Два пристроены. Трей может выбрать из оставшихся”.

Кел пишет: “Можно мы с ней зайдем как-нибудь и посмотрим их? Если тот заморыш еще свободен, я б хотел сойтись с ним поближе, прежде чем забирать домой”.

На этот раз телефон жужжит тут же. “Он больше не заморыш. Объедает вчистую. Надеюсь, вы состоятельный человек. Приходите завтра к вечеру. Буду дома к 3”.

На посиделки в лесу Кел выделяет Трей полчаса. Затем принимается выносить причиндалы для починки бюро в сад, по частям: брезент, само бюро, ящик с инструментами, шпатлевку по дереву, обломки стенки, кисточки и три баночки морилки, купленные в городе. Выносит и кекс: его самого в детстве, когда накрывало эмоциями, всегда одолевал голод. Еще один прекрасный зябкий день, в жидком голубом небе тонкие мазки облаков. Послеобеденное солнце легко лежит по полям.

Кел укладывает бюро и пристально разглядывает проломленную часть. Не так все плохо, как он думал. Решил было, что предстоит все разобрать и заменить заднюю панель, а на самом-то деле, пусть кое-где дерево расщеплено так, что уже не спасти, многие щепки можно вернуть на место и склеить. Бреши останутся небольшие, их сгодится замазать шпатлевкой. Осторожно, стоя на коленях на брезенте, он начинает выбирать неспасаемое. Из остальных обломков вычищает пыль малярной кистью и затем мажет их клеем, один за другим ловко вставляет на свои места. Плечо держит развернутым к лесу.

Вставляет длинную щепу на место и слышит шелест ног по траве.

– Глянь, – говорит Кел, не поднимая взгляда, – по-моему, нормально получается.

– Я думала, мы это разберем и новую стенку поставим, – говорит Трей. У голоса шершавая кромка.

– Да не похоже, что надо, – говорит Кел. – Если хочется что-нибудь разобрать, найдем другое. Мне б еще одно кресло не помешало.

Трей садится на корточки, присмотреться к бюро. Часы она убрала куда-то в карман. А может, выбросила в лесу или закопала, но это вряд ли.

– Хорошо смотрится, – произносит она.

– Вон, – говорит Кел. Показывает на банки с морилкой. – Попробуй вон те на обломках, выбери, какая лучше подойдет. Может, придется смешать, чтоб получилось как надо.

– Тарелка нужна или типа того, – говорит Трей. – Смешивать.

– Старую жестяную возьми.

Трей шагает в дом, возвращается с тарелкой и кружкой воды. Устраивается, скрестив ноги, на брезенте, раскладывает вокруг себя все необходимое и принимается за работу.

Грачи на дереве спокойны, перебрасываются репликами, время от времени взмывая и опускаясь погостить в соседское гнездо. Один тощий грач повисает на ветке вниз головой – глянуть, как мир смотрится из этого положения. Трей смешивает морилки в тарелке, выкрашивает опрятные квадратики на завалявшемся бруске и нумерует их карандашом по какому-то своему принципу. Кел вправляет щепки по местам и сцепляет их между собой. Чуть погодя вскрывает упаковку кекса, они отламывают по куску и усаживаются на траву поесть, слушая, как грачи обмениваются вестями, и глядя, как тени облаков скользят по горным склонам.

Благодарности

Огромен мой долг благодарности Дарли Эндерсону, великолепнейшему литературному агенту, какого можно себе вообразить, и всем в агентстве, особенно Росэнне, Джорджии, Мэри, Кристине и Ребеке; моим потрясающим редакторам Андрее Шульц и Кэти Лофтас, кто посреди пандемии отыскивал время и терпение и умел сосредоточиться, чтобы сделать эту книгу намного лучше; чудесным Бену Петроуну, Нидхи Пьюгалии и всем в “Вайкинг Ю-Эс”; чрезвычайно опытным и чрезвычайно разумным Оливии Мид, Энне Ридли, Джорджии Тейлор, Элли Хадсон и всем в “Вайкинг Ю-Кей”; Сусанне Хальбляйб и всем в “Фишер Верлаг”; Стиву Фишеру в “Эй-пи-эй”; Джессике Райен – за то, что стала моим северокаролинским словарем (все допущенные ошибки мои); Барьбре Ни Хывь – за то, что заполнила пробелы в моем ржавом ирландском (то же самое); Фяргасу О Кохланю – под его присмотром я убивала людей безошибочно; Киаре Консидайн, Клэр Ферраро и Сью Флетчер – за то, что придали всему этому движения; Кристине Йохансен, Алексу Френчу, Сьюзен Коллинз, Нони Стэплтон, Полу и Энне Ньюджент, Уне Монтаг и Кэрен Джиллес – за всегдашнее бесценное сочетание смеха, болтовни, поддержки, творчества и прочего необходимого; Дэвиду Райену – клинически доказано, что он полезен от подагры, ускоряет широкополосный интернет, облегчает похмелье и изгоняет тлю; моей матери Елене Ломбарди; моему отцу Дэвиду Френчу и, как обычно, лучшему мужчине из всех, кто мне знаком, тому, с кем я бы села в любой карантин, – мужу Антони Брятнаху.