– Мили полторы вон туда. Дело ваше.

Желание, чтобы Лена бросила потешаться, диктует Келу ответ лишь отчасти.

– Наверно, справлюсь. Признателен за приглашение.

Лена кивает и поворачивает назад, после чего они устремляются по узкой грунтовке, а живые изгороди из покрытого желтыми цветами дрока помахивают им с обеих сторон. Кел машинально сбавляет ход – привык к Донне, пять футов четыре дюйма на каблуках, – но осознает, что это незачем: Лена вполне поспевает в ногу с ним. У нее долгий свободный шаг деревенской женщины, походка легкая, словно она могла бы гулять так весь день.

– Как с домом справляетесь?

– Неплохо, – отвечает Кел. – Начал красить. Мой сосед Март устраивает мне разносы за то, что я выбрал старый добрый белый, но Март, похоже, не лучший источник советов по интерьеру.

Что-то в нем ждет от Лены советов по цветовой схеме – похоже, Мартова болтовня застряла в голове. Но Лена говорит другое.

– Март Лавин, – и рот ее кривится ехидно, – не стоит этого мужика слушать. Нелли, – резко одергивает она собаку – та выволакивает из канавы что-то темное и раскисшее, – фу. – Собака неохотно выпускает добычу и убегает поискать что-нибудь еще. – А земля? – продолжает Лена. – Что с ней планируете?

Как ни смешно, Март постоянно задает новому соседу ровно этот же вопрос, не пытаясь скрыть, что разведывает долгосрочные планы Кела. Сам Кел представляет свои планы смутновато. Сейчас ему не удается вообразить время, когда захочется посвящать себя чему-то помимо ремонта дома, ловли окуней и стоматологической истории Клоды Мойнихан в изложении Норин. Он признает, что такое время может рано или поздно настать. Вот когда оно настанет, рассуждает Кел, возможно, он отправится послоняться по Европе, пока не слишком состарился, а затем, когда уймет зуд в ногах, вернется сюда. Больше ему нигде быть не нужно.

– Ну, – говорит он, – я еще толком не решил. У меня на земле этот лесок, хочу оставить его как есть, там половина орешник, а фундуком я способен питаться с утра до ночи. Пару яблонь, может, посадил бы, чтоб было что-то сладкое в придачу к орехам через сколько-то лет. А еще собирался участок под огород справить.

– О боже, – произносит Лена, – вы ж не из этих, которые автономные, а?

Кел лыбится.

– Не-а. Просто засиделся в конторе, хочу побыть на свежем воздухе.

– Слава богу.

– У вас тут этих, которые автономные, много?

– Случаются. У людей фантазии насчет того, чтоб вернуться к земле, они считают, что здесь самое оно. На вид тут так, надо думать. – Кивает на горы впереди, сутулые, охряные, укрытые там и сям лохмотьями тумана. – По большей части никто из них один конец лопаты от другого не отличит. На полгода их тут хватает.

– Меня устраивает ограничивать охоту и собирательство преимущественно лавкой вашей сестры, – говорит Кел. – Надо признать, Норин меня чуточку пугает, но не настолько, чтоб я растил себе собственный бекон.

– Норин что надо, – говорит Лена. – Хотела б я сказать, не обращайте внимания – и она от вас отстанет, но она не отстанет. Норин неспособна ничего видеть так, чтоб не пытаться извлечь из этого прок. Просто пропускайте мимо ушей.

– Она тут не на ту лошадь ставит, – говорит Кел. – От меня сейчас никому никакого проку.

– Да и ничего страшного. И не давайте Норин переубедить себя.

Идут молча, но молчание это не тяготит. В дроке попадается ежевика; крепко сбитые косматые пони в поле объедают кусты, время от времени Лена срывает ягодку и кладет в рот. Кел следует ее примеру. Ягоды темные, спелые, но все же с терпким привкусом.

– Обдеру их на днях да заделаю варенья, – говорит Лена. – Если выдастся день, когда я решу заморочиться.

Сворачивает с дороги на длинную грунтовую тропу. Поля по обе стороны – пастбища, там высокая трава и крепкий коровий дух. Какой-то дядька осматривает корове ногу, вскидывает голову на Ленин оклик, машет ей, кричит что-то в ответ, Кел не улавливает.

– Киаран Малони, – говорит Лена. – Выкупил у меня землю. – Кел представляет ее в этих полях, в резиновых сапогах и заляпанных грязью штанах, и как она запросто окорачивает разыгравшегося жеребенка.

Ее дом – длинное одноэтажное здание, свежепокрашенное, на окнах ящики с геранью. Лена не приглашает Кела внутрь, а ведет в обход дома к низкой постройке из грубого камня.

– Пыталась оставить ее щениться в доме, – говорит, – но куда там. Пожелала в хлеву. В конце концов я решила, что беды не будет. Стены тут толстые, холод не проберется, а замерзнет – дорогу знает.

– Вы этим с мужем занимались – скотиной?

– Было дело, ага. Молочной. Хотя тут не держали, не. Это старый хлев, ему век-другой. В основном мы тут хранили корм.

В хлеву сумрачно, освещен он только мелкими высокими оконцами, и Лена права насчет стен – здесь теплее, чем Кел предполагал. Собака лежит в последнем стойле. Они присаживаются на корточки, Нелли остается на почтительном расстоянии; заглядывают внутрь.

Собака-мать – рыжая с белым, свернулась в просторном деревянном ящике вокруг пищащей кучи-малы щенят, елозящих друг по дружке, чтобы подобраться поближе.

– Славный помет, – замечает Кел.

– А вон тот заморыш, о котором я обмолвилась, – говорит Лена, протягивает руку и выхватывает толстого щенка в черных, рыжих и белых пятнах. – А теперь гляньте, как вымахал.

Кел тянется, чтоб взять щенка, но собака-мать приподнимается, из груди ее прет тихий рык. Остальные щенки потревожены, яростно пищат.

– Дайте ей минуту, – говорит Лена. – Она не так хорошо воспитана, как Нелли. Я ее всего несколько недель как взяла, не было времени научить манерам. Как увидит, что сестра ее не против вас, так и мировецки все будет.

Кел оставляет в покое щенков и принимается возиться с Нелли, а та впитывает это с радостью, лижется и виляет хвостом. И действительно: собака-мать укладывается обратно среди щенков, а когда Кел поворачивается к ней, позволяет ему взять заморыша у Лены – всего лишь приподнимает губу.

Глаза у щенка крепко закрыты, голова болтается на шее. Он глодает Келу кончик пальца крошечными беззубыми деснами, ищет молоко. У него рыжая морда и черные ушки, по носу белый сполох, на рыжей спине черное пятно в форме драного флага. Кел гладит мягкие вислые уши.

– Давно мне такого не перепадало, – говорит он.

– Хорошо с ними, это да, – говорит Лена. – Мне-то щенки ни к чему были – да и две собаки, если уж на то пошло. Хотела одну, вот и взяла Нелли из приюта – их обеих оставили на обочине. Те, кто взял Дейзи, не удосужились ее стерилизовать, а когда она забеременела, вернули в приют. Приют позвонил мне. Сперва я отказалась, но потом подумала – а чего нет-то? – Сует руку в ящик, пощекотать щенку лоб пальцем; щенок слепо тычется ей в ладонь. – Принимаешь, что само в руки идет, наверно.

– Обычно не кажется, что есть выбор, – соглашается Кел.

– И конечно, щенки эти – дикая смесь. Одному богу известно, кто их возьмет.

Келу нравится, как она держится с ним рядом – не подается к нему как женщина, которая его хочет или хочет, чтобы он ее хотел, без равновесия, так, будто ему с минуты на минуту предстоит ее ловить, а стоит на ногах крепко, плечом к плечу с ним, как напарник. В хлеву пахнет кормом для скота, сладко и орехово, пол усыпан золотой соломенной пылью. Речной холод постепенно тает у Кела в костях.

– Что-то от ретривера есть, похоже, – говорит он. – А вон тот в конце вроде как на терьера смахивает, судя по ушам.

– Чистокровная дворняга, я б сказала. Никак тут не узнаешь, сгодятся ли они для охоты. А караульные собаки из биглей никакие. Хомяк и тот свирепее.

– А голос они подать могут в случае чего?

– Если кто-то на вашей земле, знать они вам дадут, это да. Всё замечают – и хотят вам об этом доложить. Но худшее, на что способны, – зализать чужака в клочья.

– Я б не стал просить своего пса выполнять за меня грязную работу, – говорит Кел. – Но хотел бы, чтоб меня, если что, предупредили.

– Вы с ними ладите, – говорит Лена. – Если хотите, можете одного взять.

Кел до этой минуты не отдавал себе отчета, что его оценивают.

– Недельку-другую подумаю, – говорит. – Если можно.

Лена обращает к нему лицо, ей опять забавно.

– Напугала я вас? Разговорами об этих залетных, которые через одну зиму собирают манатки?

– Дело не в этом, – отвечает Кел, слегка опешив.

– Я вам говорила, почти всем хватает полгода. Вы здесь уже сколько? Четыре месяца? Не волнуйтесь, никакого рекорда вы не поставите, если смотаете отсюда удочки.

– Просто хочу точно знать, что поступлю с собакой по-честному, – говорит Кел. – Это ж ответственность.

Лена кивает.

– Правильно, – говорит. Чуть вскидывает бровь; не разобрать, верит ему или нет. – Сообщите, когда решите, вот что. Какой-то вам приглянулся тут? Вы первый, кому предлагаю, у вас право выбора.

– Ну, – говорит Кел, проводя пальцем заморышу по спинке, – мне вот этот с виду нравится. Уже доказал, что он не из слабаков.

– Скажу остальным желающим, что этот на выданье, – говорит Лена, – если кто спросит. Захотите зайти глянуть, как он растет, – сперва звякните, чтоб я была дома, дам вам номер. В некоторые дни я на работе.

– Где работаете?

– На конюшне, по ту сторону от Бойла. Веду бухгалтерию, но иногда и с лошадьми помогаю.

– Они у вас тоже водились? Вместе со скотиной?

– Своих не было. Пускали к себе чужих на постой.

– У вас тут, судя по всему, серьезное предприятие было, – замечает Кел. Заморыш перевернулся у него в ладони на спинку; Кел щекочет ему брюшко. – Все, похоже, сильно изменилось.

Стремительно возникшей улыбки он от нее не ждал.

– Вы забрали себе в голову, что я горемычная одинокая вдовушка, сокрушенная от утраты фермы, где она со своим мужем с ног сбивались в трудах-то. Верно?

– Вроде того, – признает Кел, улыбаясь в ответ. Он всегда тяготел к женщинам, опережающим его на шаг, хотя понятно теперь, куда это его завело.

– Нисколечко, – добродушно говорит Лена. – Да я с радостью от этой дряни отделалась. С ног-то мы сбивались, это точно, и Шон вечно тревожился, что обанкротимся, а чтоб тревоги эти свои облегчить, запил. И эти вот три беды вместе устроили ему инфаркт.

– Норин говорила, что он помер. Соболезную вашей утрате.

– Почти три года уже. Привыкаю потихонечку. – Лена чешет собаку-мать за ухом, собака блаженно щурится. – Но на ферму я затаила зло. Едва дождалась, чтоб сбыть ее с рук.

Кел хмыкает. Замечает, что Лена разговаривает с человеком, которого едва знает, довольно свободно и что большинство людей среди его знакомых, склонных к этому, либо психи, либо стремятся с какими-то своими целями усыпить его бдительность, но вот Лены он не опасается. Отдает себе отчет, что каким бы откровенным разговор ни казался, однако едва ли не все, что она рассказывает о себе, так разрозненно, что едва уловимо.

– Ваш муж ферму не отдал бы, а?

– Ни за что. Шону была нужна свобода. У него в голове не помещалось, как так – батрачить. А мне… – она показывает поворотом головы на все, что вокруг, – вот это – свобода. Не батрачить. Выхожу с работы – и я вольная птица. Не вытаскивают меня из постели в три часа ночи, потому что отёл пошел неудачно. Лошади мне нравятся, но еще больше они мне нравятся, когда от них в конце дня можно уйти.

– По мне, так это совершенно осмысленно, – говорит Кел. – И вот так просто все разрешилось?

Она пожимает плечами.

– Более-менее. Сестры Шона начали давить: семейная ферма, мол, продала, он еще остыть в земле не успел, – в этом духе. Хотели, чтоб я их сыновей сюда работать пустила, а потом оставила им, когда помру. Я решила, что лучше мне жить без них, чем с этим местом у себя на горбу. Они мне все равно никогда особо не нравились.

Кел смеется, мгновение спустя Лена ему вторит.

– Считают, что я сучка черствая, – говорит она. – Может, и правы. Но в некоторых смыслах я сейчас счастливее, чем когда бы то ни было. – Кивает на заморыша, тот перекатился на правый бок и пищит вполне яростно, аж мать насторожилась. – Вы гляньте-ка на этого парня. Куда он это складывать собирается, ума не приложу, но хочет еще.

– Дам-ка я вам всем заниматься своими делами, – говорит Кел, бережно укладывая щенка в ящик, где кроха протискивается между братьями и сестрами к еде. – Я сообщу насчет этого малыша.

Лена не приглашает его на чай и не провожает к дороге. Кивает на прощанье у дверей и заходит в дом, даже не махнув рукой напоследок, Нелли скачет рядом. Но Кел, покидая это место, ощущает в себе больше радости, чем за весь день до этого.

Это настроение держится, пока он не оказывается дома, где обнаруживает, что кто-то спустил ему все четыре колеса.

– Малой! – орет он, надсаживаясь. – Вылазь!

Но в саду тихо, если не считать насмешек грачей.

– Малой! А ну!

Ничто не шелохнется.

Кел чертыхается, выуживает из багажника пускач со встроенным насосом. Пока возится с этой чертовой штукой, подключает и приводит в норму первое колесо, успокаивается и до него кое-что доходит. Чтобы выпустить из колес воздух, и быстрее, и легче просто порезать их. Если Трей взял на себя вот этот труд, значит, причинить настоящий ущерб не стремился. Он стремился высказаться. Кел не вполне понимает, в чем это высказывание состоит. “Я собираюсь доставать тебя, пока ты не сделаешь то, что мне нужно” или, может, “Ты мудак”, но по части общения Трей и в целом не очень силен.

Кел берется за второе колесо – и тут появляются Март с Коджаком.

– Что ты тут затеял со своим призовым пони? – спрашивает Март, кивая на “паджеро”. Увидев на днях, как Кел полирует машину, Март считает, что отношение Кела к проселочному рыдвану уж слишком трепетное и городское. – Ленты ему в гриву вплетаешь?

– Более-менее, – отзывается Кел, почесывая Коджаку башку, пока тот проверяет улики, оставленные на Келе собаками Лены. – Подкачиваю шины.

К счастью, у Марта ум занят кое-чем поважнее, ему не до колес Кела, сплющенных, как ведьмина титька.

– Тут парнишка повесился, – уведомляет он Кела. – Дарра Флаэрти, из-за речки. Отец вышел утром на дойку и обнаружил его на дереве.

– Ужас какой, – говорит Кел. – Мои соболезнования семье.

– Передам. Двадцать годков всего.

– В этом возрасте они это и творят. – На секунду Кел вспоминает напряженное лицо Трея: “Он не сбежал”. Вновь принимается прикручивать шланг насоса к колесному клапану.

– Я все последнее время знал, что с парнем не то, – говорит Март. – Видал его в городе на мессе аж три раза этим летом. Сказал его отцу, чтоб приглядывал, но нельзя ж с них глаз не спускать день и ночь.

– А почему б ему в церковь не ходить? – спрашивает Кел.

– Церковь, – сообщает Март, вытаскивая кисет из кармана куртки и извлекая оттуда маленькую самокрутку, – она для женщин. В основном для старых дев, они-то да, любят сыр-бор устраивать вокруг того, кому второе чтение делать, или насчет цветов на алтарь. И для мамок она, которые ребятню приводят, чтоб не выросли безбожниками, да и для старичья – эти всем показывают, что еще покамест не померли. Если к мессе начинает ходить молодой парень, дело дрянь. Что-то неладно – либо в жизни у него, либо в голове.

– Ты сам к мессе ходишь, – замечает Кел. – Ты ж его там увидел.

– Хожу, – признает Март, – от случая к случаю. У Фолана треп классный, следом, – и воскресный ужин. Нравится мне иногда, чтоб ужин готовил кто-то другой. И если надо купить или продать скотину, иду к мессе как миленький. Многие сделки заключаются у Фолана после полуденной мессы.

– А я-то решил, что ты просто набожный парень, типа, – ухмыляясь, говорит Кел.

Март смеется, пока не начинает давиться дымом.

– Да куда там, к чему мне эта суета, в мои-то годы. Какие мне, деду старому, грехи? У меня даже широкополосного интернета нету.

– Есть же в этих краях хоть какие-то доступные грехи, – говорит Кел. – А как же потин Малахи Как-его-там?

– Никакой не грех это, – заявляет Март. – Есть то, что против закона, а есть – что против церкви. Иногда оно и впрямь одно и то же, а иногда – нет. Вам, что ли, не втолковали это в вашей-то церкви?

– Может, и втолковывали, – говорит Кел. Мыслями он не целиком и полностью с Мартом. Келу было б веселее, понимай он отчетливей и то, на что Трей способен, и каковы его границы. У Кела есть ощущение, что и то и другое гибко и определяется в основном обстоятельствами и потребностями. – Давненько уж я не из тех, кто в церковь ходит.

– Мы, думаю, твоим требованиям не соответствуем. У вас там во всех церквях играют со змеями[24] да в экстазах бьются. Такого мы тебе тут предложить не можем.

– Клятый святой Патрик, – говорит Кел. – Изгнал весь наш инструментарий.

– Не мог он предвидеть наплыв янки. Вас тогда вообще не изобрели.

– А теперь смотри, – говорит Кел, поглядывая на датчик давления, – мы повсюду.

– Да и пожалуйста. Святой-то Патрик и сам был пришлым, ну? С вами у нас жизнь интересней. – Март затаптывает окурок сапогом. – Скажи-ка вот что: как там дела с той развалиной, с бюро?

Кел резко вскидывает взгляд от манометра. Всего на секунду ему кажется, что он уловил в голосе Марта намек на то, что вопрос-то лукавый. С некоторых участков Мартовой земли открывается прекрасный вид на задний двор Кела.

Март наклоняет голову, невинный, как дитя.

– Нормалёк, – говорит Кел. – Состарить, а потом лаком покрыть – и будет в полном боевом.

– Орел, – говорит Март. – Если когда понадобится пара фунтов, всегда сможешь обустроиться плотником, мастерскую вон в сарае у себя оборудуешь, найдешь подмастерье, чтоб пособлял. Хорошего только выбери. – Далее, в ответ на повторный взгляд Кела: – Я вроде видел, как ты в город ехал вчера после обеда?

Кел приносит Марту печенье и точит с ним лясы, пока Марту это не прискучивает и он не высвистывает Коджака и не уходит вдаль по полю. Шины вновь на ходу – во всяком случае, на какое-то время. Кел убирает пускач и идет в дом. Хотя б дому ущерба никакого, насколько можно судить.

Кажется, что сэндвичи, которые он брал с собой на реку, были давным-давно, однако готовить Келу не хочется. Вчерашний непокой перерос в откровенную тревогу, резкую и зудящую, – такую и к ногтю-то не прижмешь особо, куда там унять совсем.

В Сиэтле еще рано, но заставить себя ждать он не может. Выбирается на задний двор, где прием не такой паршивый, и звонит Алиссе.

Она отвечает, но голос у нее невнятный и напряженный.

– Папа? Все в порядке?

– Ага. Извини. Минутку улучил, решил, позвоню-ка я прям сейчас. Не хотел пугать.

– А. Да нет, ничего.

– Как сама? Все путем?

– Ага, все хорошо. Слушай, пап, я на работе, и…

– Конечно, – говорит Кел, – без проблем. Ты точно путем? Тот грипп не вернулся?

– Нет, все хорошо. Просто дел завал. Потом созвонимся, ага?

Кел отключается с тревогой, та делается все больше и неугомоннее, рыщет у него в мыслях, набирая прыть. Стаканчик-другой “Джима Бима” ему б не повредил, да только никак себя не заставить. Не удается стряхнуть чувство, что на него надвигается некое бедствие, кто-то в опасности, и Келу, чтобы не упустить возможность исправить что-то, необходимо держать при себе весь свой рассудок. Напоминает себе: чья-то там опасность – не его ума дело, но мысль эта не приживается.

Он поспорить готов, что малой за ним наблюдает откуда-нибудь, но Март сейчас у себя на поле, возится с овцами, услышит, если Кел крикнет. Кел обходит сад по периметру, прочесывает поле на задворках и огибает лесок, но ничего, кроме пары кроличьих нор, не находит. Вновь и вновь проигрывая в голове телефонный разговор, слышит, что с каждым разом голос Алиссы звучит как-то не так – он вымотанный, разбитый.

Не успев взять в толк, что он действительно собирается это проделать, Кел звонит Донне.

Трубку не снимают долго. Кел уже готов сбросить звонок, но тут она отвечает.

– Кел, – произносит она. – В чем дело?

Кел едва не отключается. Ее голос совершенно, полностью бесстрастный; он не понимает, как ответить этому голосу, исходящему от Донны. Но если сбросит звонок, почувствует себя напрочь балбесом и потому говорит:

– Привет. Напрягать тебя не буду. Хотел спросить кое о чем.

– Лады. Давай.

Кел не понимает ни где она, ни чем занята, фоновый шум напоминает ветер, но, вполне возможно, это просто связь такая. Пытается сообразить, который час в Чикаго – видимо, полдень?

– Вы с Алиссой последнее время виделись?

Небольшая пауза. С тех пор как они расстались, каждый их с Донной разговор насыщен такими паузами: она оценивает, соответствует ли ее ответ на его вопрос новым правилам, которые она единолично установила для их отношений. Правила эти до сведения Кела она не довела, а потому он понятия не имеет, в чем они заключаются, но, невзирая на это, иногда ловит себя на том, что, словно эдакий малолетний поганец, сознательно пытается их нарушить.

Судя по всему, такой вопрос правилами допускается. Донна отвечает:

– Я у них гостила пару недель в июле.

– Ты с ней разговариваешь?

– Ага. Раз в несколько дней.

– С ней все нормально, как тебе показалось?

Пауза тянется в этот раз чуть дольше.

– А что?

Кел ощущает, как в нем поднимается озлобление. Но он не пускает его в свой тон.

– По голосу мне не показалось, что все хорошо. Не могу сказать, почему именно, то ли переутомилась на работе, то ли еще почему, но я заволновался. Она, что ли, приболела? Этот малый, Бен, – он с ней нормально обращается?

– А меня ты чего спрашиваешь? – Донна изо всех сил борется за свой бесстрастный голос, но в этой борьбе уступает, что дает Келу крошечное, но удовлетворение. – Я не нанималась быть у вас с ней посредником. Хочешь знать, как там Алисса, – спрашивай ее сам.

– Я спросил. Говорит, все в порядке.

– Ну и вот.

– Она… Ладно тебе, Донна, ну чего ты. Ей опять не по себе? Что-то случилось?

– Ты ее спрашивал?

– Нет.

– Ну так спроси.

Тяжесть пропитывает Келу кости – такая знакомая, что он от нее устает. Столько у них с Донной было подобных ссор в тот год, когда она ушла, – нескончаемых, ведших в никуда, не имевших никакого внятного направления, как те сны, в каких бежишь изо всех сил, а ноги у тебя при этом едва двигаются.

– Ты бы мне сказала? – спрашивает он. – Если б что-то случилось?

– Черта с два. Если Алисса что-то не говорит тебе, значит, не хочет, чтоб ты знал. Это ее выбор. Да и если что-то случилось, что ты с этим поделаешь оттуда, где ты сейчас?

– Я бы прилетел. Мне прилететь?

Донна исторгает взрывной звук чистого отчаяния. Донна любила слова и употребляла их во множестве, их хватало, чтобы уравновесить недостаток их у Кела, но все равно недоставало, чтобы вместить ее чувства; ей нужны были руки, лицо и набор звуков, как у пересмешника.

– Ты невыносим, понимаешь? И вроде умный мужик, боже ты мой… Знаешь что, я пас. Не буду я больше за тебя думать. Мне пора.

– Конечно-конечно, – отвечает Кел, возвышая голос. – Передавай приветики Как-его-там… – Но она сбрасывает звонок, что, возможно, и к лучшему.

Кел стоит некоторое время у себя в поле, зажав телефон в руке. Хочет вмазать кулаком по чему-нибудь, но понимает, что ничего этим не изменит, только разобьет себе костяшки. От такого обилия здравого смысла чувствует себя старым.

В воздух просачивается вечер, над горами полосы холодного желтого, а у грачей на дубе вечернее совещание. Кел возвращается в дом и включает на “айподе” что-то из Эммилу Хэррис[25]. Надо, чтоб кто-то сейчас был с ним понежней, хоть ненадолго.

Он все же прихватывает бутылку “Джима Бима” на заднее крыльцо. Почему бы и нет. Даже если кто-то там в какой-то опасности, похоже, от Кела помощи хотят в последнюю очередь.

Не видит он причин, почему бы ему не сидеть тут и не размышлять о Донне, раз уж все равно облажался и позвонил ей. Времени на ностальгию у Кела никогда не было, но размышлять о Донне представляется иной раз важным занятием. Порой ему кажется, что Донна планомерно вымарывает у себя из памяти все хорошее, что между ними было, чтобы погрузиться в блестящую новенькую жизнь, не надрывая сердца. Если не сохранит эту память и Кел, все их хорошее исчезнет, будто и не случилось вообще.

Кел думает про то утро, когда они обнаружили, что у них будет Алисса. Яснее некуда помнит, какая Донна была в его объятиях: кожа горячей обыкновенного, словно некий мотор разгонялся на новых цилиндрах, ошеломительная сила ее тяготения и таинство внутри нее. Кел сидит на заднем крыльце, смотрит, как сереют от сумерек зеленые поля, слушает грустный и нежный голос Эммилу, выплывающий из-за двери, и пытается понять, как вообще получилось переместиться из того дня в этот.

7

Наутро Кел просыпается со все тем же нехорошим нутряным чувством. Последние пару лет на службе он с ним просыпался ежедневно – с этой плотной, скрученной в узлы уверенностью, что на него прет что-то скверное, что-то неотвратимое и неумолимое, как ураган или массовое убийство. Кел от этого делался дерганым, как салага, окружающие замечали и говнились на него за это. Когда ушла Донна, он решил, что вот она, бомба, которую он ожидал. Да вот только чувство у него в потрохах никуда не девалось – громоздкое и хмурое, как и прежде. И тогда он решил, что дело, должно быть, в его среднем возрасте и в опасностях службы, что наконец догнали его с неким новым осознанием смертности человеческой, но, даже подав заявление и уволившись, он с этим чувством не расстался. Оно лишь начало ослаблять хватку, когда он подписал бумаги на это место, и окончательно отпустило, когда прошел по некошеной траве к облупленной входной двери. И вот опять оно, словно чувству этому понадобилось некоторое время, чтобы вынюхать Кела за много миль и настигнуть.

Он справляется с этим так же, как и прежде на службе, – пытается уморить себя работой. После завтрака берется красить гостиную – ожесточенно и быстро, изо всех сил, охота ему или нет. Помогает оно как и прежде, то есть не очень-то, но он хотя бы попутно нафигачил чего-то дельного. К ужину на загрунтованные стены почти везде нанесен первый слой краски. Кел по-прежнему пуглив, как дикий конь. День ветрен, а это значит, что и внутри, и снаружи, и в печной трубе уйма звуков, и Кел дергается при каждом, хотя понимает, что это всего лишь листья и оконные рамы. А может, и малой. Кел жалеет, что мамаша малого не решила отправить его в военную школу сразу же, как только тот начал от учебы отлынивать.

Дни укорачиваются. Когда Кел шабашит, уже стемнело – это беспокойная, шквалистая тьма, из-за нее замысел выгулять остатки того чувства кажется гораздо менее привлекательным. Кел ест гамбургер и пытается укрепить в себе решимость, и тут в его входную дверь ударяется нечто. На этот раз не ветер – что-то твердое.

Кел откладывает гамбургер, тихонько выбирается через заднюю дверь и крадется вдоль стены дома. В небе лишь стружка луны, тени густы и способны скрыть даже мужика его габаритов. Откуда-то из владений Марта сюда плывет невозмутимый клич совы.

Передняя лужайка пуста, ветер мотает траву туда-сюда. Кел ждет. Через минуту что-то мелкое вылетает из изгороди и влепляется в стену. На этот раз слышны смачный хруст и плюх о камень – и тут до Кела доходит. Чертов малой закидывает его дом яйцами.

Кел возвращается в дом и замирает посреди гостиной, оценивая положение и усиленно прислушиваясь. К яйцам применим тот же вывод, что и к покрышкам: пару камней раздобыть проще, и ущерба от них больше. Малой не нападает на Кела – он его требует.

Еще одно яйцо плюхает во входную дверь. Не успев осознать это, Кел сдается. Ему по силам выстоять против этого пацана и по силам выстоять против собственных неисповедимых непокоев, но не против того и другого разом.

Кел отправляется к мойке, наполняет водой пластиковый таз для посуды и отыскивает старое кухонное полотенце. Затем выносит все это к двери и распахивает ее.

– Малой! – орет он в изгородь громко и от души. – Вылазь!

Тишина. Затем прилетает яйцо и вляпывается в стену в нескольких дюймах от Кела.

– Малой! Я передумал. Кончай с этой херней, пока я не передумал еще раз.

Вновь тишина, дольше предыдущей. И вот Трей – упаковка из-под яиц в одной руке, яйцо в другой – выступает из-за изгороди и стоит, выжидая, готовый сорваться с места или метнуть. Клин света от двери вытягивает его тень позади, удлиняет и сужает Трея – темную фигуру, сгустившуюся в снопе света на безлюдной дороге.

– Позанимаюсь я твоим братом, – говорит Кел. – Ничего не обещаю, но гляну, что можно сделать.

Трей вперяется в него с беспримесным животным подозрением.

– Чего это? – спрашивает он.

– Я же сказал. Передумал.

– Чего это?

– Не твоя забота, – отвечает Кел. – Но не потому что ты тут херней маешься, скажем так. Тебе это еще нужно или как?

Трей кивает.

– Лады, – говорит Кел. – Только ты сперва давай отмой-ка это говно. Как закончишь, заходи в дом, потолкуем. – Оставляет полотенце и лоханку с водой у порога, возвращается в дом, шваркает дверью.

Доедает остатки котлеты, слышит, как дверь открывается, внутрь рвется ветер, ищет, за что бы схватиться. В дверях стоит Трей.

– Ты всё? – спрашивает Кел.

Тот кивает.

Келу незачем проверять, качественно ли Трей прибрался.

– Лады, – говорит. – Садись.

Трей не двигается. До Кела доходит: малой боится, что его заманивают внутрь, чтобы поколотить.

– Господи, малой, – говорит Кел, – да не буду я тебя бить. Если все чисто, мы квиты.

Трей смотрит на бюро в углу.

– Ага, – говорит Кел. – Его ты испоганил прилично. Почти всё я отмыл, но кое-что в щелях осталось. Зубной щеткой пройдешься как-нибудь.

Малой все еще опаслив.

– Я б сказал, пусть дверь стоит открытой – на случай, если захочешь удрать, – говорит Кел, – но там слишком ветрено. Решай сам.

Через минуту Трей решает. Входит в комнату, закрыв за собой дверь, и сует Келу упаковку из-под яиц. Внутри осталось одно.

– Ну спасибо, – говорит Кел. – Сунь в холодильник.

Трей подчиняется. Затем усаживается за стол напротив Кела, стул отодвигает подальше, ступни напряженные – мало ли что. На Трее грязная парка армейской зеленой раскраски, что для Кела облегчение: он гадал, есть ли вообще у малого зимняя одежда.

– Есть хочешь? Пить?

Трей качает головой.

– Лады, – говорит Кел. Отодвигает стул – Трей вздрагивает, – относит тарелку в мойку, уходит к себе в комнату и возвращается с блокнотом и ручкой.

– Для начала, – говорит он, пододвигая стул к столу, – скорее всего, я ничего не найду. А если найду, выяснится то, что твоя мама сказала сразу, – твой брат сбежал. Ты к такому готов?

– Он не сбегал.

– Может, и нет. Я говорю, что все может оказаться не таким, как у тебя на уме, и надо быть к этому готовым. Ты готов?

– Угу.

Кел знает, что это враки, даже если этого не знает сам малой.

– Уж пожалуйста, – говорит. – Второе: херню ты мне не впариваешь. Я задаю вопрос – ты даешь мне полный ответ, какой у тебя есть. Даже если он тебе не нравится. Попрет херня – я выхожу из игры. Ясно?

Трей отзывается:

– Вы тоже. Все, что найдете, сообщаете мне.

– По рукам, – говорит Кел. Перекидывает обложку блокнота. – Так. Полное имя твоего брата?

Малой выпрямляет спину, укладывает руки на колени, будто это у них устный экзамен, где надо не ударить в грязь лицом.

– Брендан Джон Редди.

Кел записывает.

– Дата рождения?

– Двенадцатое февраля.

– Где он проживал до того, как пропал?

– Дома. С нами.

– С нами – это с кем?

– С мамкой. С сестрами. С другим моим братом.

– Имена, возраст.

– Мамка – Шила Редди, ей сорок четыре. Мэв девять. Лиаму четыре. Аланне три.

– Ты сказал, что сестер у тебя три, – говорит Кел, записывая. – Где еще одна?

– Эмер. В Дублин уехала два года назад. Ей двадцать один.

– Есть вероятность, что Брендан остановился у нее? – Трей мотает головой. – Почему нет?

– Они не ладят.

– Как так?

Жмет плечами.

– Брендан говорит, она тупая.

– Чем занимается?

– Работает в “Магазинах Даннз”[26]. Товар раскладывает.

– А Брендан что? Работал? Учился в школе? В колледже?

– Не.

– Почему?

Жмет плечами.

– Когда он бросил школу?

– В прошлом году. У него выпускной свид[27], он не бросал.

– Хотел ли он что-то делать? В колледжи какие-нибудь подавался, на работы устраивался?

– Хотел электротехником быть. Или химиком. Баллов не хватило.

– А чего? Бестолочь?

– Нет!

– Так почему тогда?

– Школу терпеть не мог. И учителей.

Малой пуляет ответы, будто участвует в викторине на время. Кел глядит на него и видит, что Трею от этого хорошо. Вот к чему – они вдвоем сидят напротив друг друга за столом, с блокнотом и ручкой, – стремился малой все это время.

– Выкладывай, что там еще есть про него, – говорит Кел. – Какой он?

Брови у Трея сползаются, такое ему явно не приходилось формулировать.

– Ржачно с ним, – наконец отвечает. – Много треплется.

– Ты уверен, что вы с ним родня?

Трей наставляет на Кела непонимающий взгляд.

– Неважно, – говорит Кел. – Чисто подколоть тебя. Давай дальше.

Малой выдает растерянную гримасу “чего-ты-еще-от-меня-хочешь”, но Кел ждет.

– Шебутной он, – отвечает Трей. – Мамка ему за это вваливает. И в школе влетало – и еще за то, что хулиганит. – Кел ждет. – Мотоциклы любит. И мастерить что-нибудь. Типа в моем детстве он мне наделал машинок, которые ездили, и эксперименты показывал на выгоне – взрывал всякое. И он не тупой. У него много чего на уме. Он в школе кучу денег зашиб – покупал в городе сласти и продавал их на обеде, пока учителя не застукали. – Поглядывает на Кела, проверяет, хватит ли всего этого.

Кел считает, что Брендан, похоже, уродился в папашу куда крепче Трея, – и гляньте, куда папашу понесло.

– Хорош, – говорит. – Это мне, чтоб понимать, кого ищу, прикинуть, в какую сторону двигаться. По здоровью ограничения у твоего брата есть? Психические расстройства?

– Нет!

– Это не оскорбление, малой, – говорит Кел. – Мне надо знать.

Пацан все равно негодует.

– Шик у него все.

– К врачу никогда ни за чем не обращался?

– Руку сломал раз. Упал с мотоцикла. Но он тогда в больницу поехал, а не к врачу.

– Подавленным он тебе казался когда-нибудь? Встревоженным?

Очевидно, что этим понятиям Трей уделял не очень много внимания.

– Его будь здоров уело, когда не поступил в колледж, – поразмыслив, предполагает он.

– Уело как именно? Типа просидел весь день у себя в комнате? Отказался от еды? Перестал разговаривать? Как?

Трей бросает на Кела взгляд “ну ты и истеричка”.

– Не. Типа уело. Типа матерился страшно, в тот вечер уехал гудеть и всю неделю зажигал. А потом сказал, да пошел он, этот колледж, все будет шик-блеск.

– Лады, – говорит Кел. На склонность к депрессии не похоже, но родственники – не всегда самые наблюдательные. – С кем тусовался?

– С Юджином Мойниханом. С Фергалом О’Коннором. С Падди Фаллоном. С Аланом Герагти. И с другими парнями тоже, но в основном с этими.

Кел записывает названных.

– С которым ближе всего?

– У него нет, типа, лучшего друга. С кем придется.