– Простите. У меня встреча, так что…

– О. – В серебристом голосе доктора Шилдс появляются металлические нотки. – Свидание?

– Нет-нет, – трясу я головой. – Встреча с Лиззи. Мы договорились посидеть немного в баре сегодня вечером.

Какого черта я оправдываюсь? Словно никак не отделаюсь от привычки откровенничать с ней.

Звонит мой телефон. Я вздрагиваю.

Последние анализы показывали, что клей рассосался и вышел из собаки вон. Даже почки не повредил. Возник, правда, легонький нефроз, но он уйдет.

В карман за ним не лезу. Через пару минут я выйду отсюда и перезвоню тому, кому я понадобилась. Потом меня пронзает мысль: вдруг это Томас.

Тишину снова взрывает пронзительный трезвон.

– Ответьте, – мягко настаивает доктор Шилдс.

Намаялся Белый пес — лубки, операции, лекарства…

У меня сводит живот. Если я вытащу телефон, сумеет ли она разглядеть на экране, кто мне звонит, и услышать, что мне говорят?

Телефон звонит в третий раз.

— Бедный ты старик, — вздохнул Иван Сергеевич. Задумался. Итак, клей рассосался, а рентген показал, что теперь кости собаки — крепкие кости. Хоть двадцать лет живи! Удачей был новый состав клея. Это победа! Успех!

– Надеюсь, у вас нет от меня секретов, Джессика?

Она словно гипнотизирует меня. Моя воля парализована, я не в силах ослушаться. Дрожащей рукой я достаю из кармана телефон.

Его клей заменит нынешнюю грубую технику сращивания костей: шурупы, штыри из металла.

На экране круглое фото моей матери. Сама того не желая, я грузно опускаюсь в кресло напротив доктора Шилдс.

Но за победу надо платить: Белый пес умирал. Пришел его срок. Сколько ему лет? Ветеринар Котин сказал, что двенадцать или пятнадцать: резцы стерты, клыки сносились.

– Мама, – хрипло выдавливаю я из себя.

Такое ощущение, что доктор Шилдс взглядом пригвождает меня к креслу. Руки и ноги наливаются свинцом.

— Старичок на пределе, ему каюк, — сказал ветеринар, моя руки. — Дней через шесть будет готов.

– Поверить не могу! – кричит в телефон мама.

Жестоко сказано! Но прав ветеринар — пришел срок Белому псу, и с этим ничего не поделаешь.

– Флорида! – доносится до меня радостный вопль Бекки. – Мы едем к океану!

Всему приходит срок — делу, изобретению, жизни… Хуже другое — жизнь этой собаки взята людьми. Целиком. А что дали они Белому псу?

– Что? – ошеломленно охаю я.

Уголки губ доктора Шилдс изгибаются в улыбке.

– Несколько минут назад курьер доставил пакет из туристического агентства! О, Джесс, твоя начальница – чудо! Такой сюрприз нам преподнесла!

12

Я не нахожу слов для ответа. Мой разум не поспевает за событиями, что разворачиваются вокруг меня.

Пестрый застрял в городе на целую неделю.

– Я ни о чем таком не знала. Что в пакете? – наконец спрашиваю я.

– Три авиабилета до Флориды и буклет с информацией о курорте, где мы будем отдыхать, – с готовностью докладывает мама. – Там такая красота!

Он познакомился с многими собаками. Они же принюхивались к Пестрому, пахнувшему лесом, смолой, пойманной и разорванной дичью, и ходили за ним, словно мальчики за удачливым охотником, несущим домой полный ягдташ.

Три билета. Не четыре.

Из стеклянной вазы, что стоит на журнальном столике между нами, доктор Шилдс берет один апельсин и вдыхает его запах.

На окраине, в заброшенном сарае (Пестрый перебрался в него) теперь ночевало не две, а пять собак: Пестрый, Стрелка и три других.

Я зачарованно смотрю на нее.

– Мне так жаль, что ты не сможешь поехать с нами, – говорит мама. – Твоя начальница прислала нам очень милое письмо – объяснила, что ты нужна на работе, но она позаботится о том, чтобы ты не осталась одна на Рождество, что праздник ты будешь встречать у нее дома.

Был старый пес густо-черного цвета и очень веселый и хромой щенок. Третья же собака, приземистая, длинная, помесь таксы и фокстерьера, попала в город проездом. Хозяин пустил ее прогуляться по перрону вокзала, а сам пил пиво. Но отвлекся, заговорился, а когда хватился собаки, то надо было срочно бежать в вагон. И собака осталась.

У меня сжимается горло. Я не в силах продохнуть.

– Сразу видно, что она ценит тебя, – продолжает мама под аккомпанемент счастливого смеха Бекки. – Я горжусь, что ты сумела найти такую хорошую новую работу.

Потом присоединились еще две — полуовчарки. Это были сильные, крупные псы. Вели они себя непереносимо грубо. У них Пестрый научился драться и рычать, ощетинивать не только загривок, но даже хвост.

– Жаль, что на праздники вы будете нужны здесь, – тихо произносит доктор Шилдс.

– Мама, мне нужно бежать, – усилием воли выдавливаю я из себя. – Я люблю тебя.

Доктор Шилдс кладет на стол апельсин и лезет в карман.

Наконец стаей собаки ушли в лес. И такая была их удача — днем раньше старший егерь снял засаду.

Я опускаю телефон и смотрю на нее.

Удачливый Пестрый перебрался через речку. За ним тянулась цепочка собак.

– Они улетают завтра вечером, – говорит доктор Шилдс. Ее интонации столь точны и мелодичны, что речь звучит, как перезвон колокольчиков. – Полагаю, в пятницу вы домой все-таки не поедете.

От нее нельзя просто так взять и уйти, сказал мне Томас в обледеневшем парке.

На том берегу она распалась. Пестрый и Стрелка ушли глубоко в лес, а собаки побегали, поиграли на опушке — и повернули в город. Но с тех пор они часто встречались с Пестрым и постепенно привыкали к лесу. Одна за другой собаки уходили в него.

– Джессика. – Доктор Шилдс вытаскивает из кармана руку. – Ваш чек.

Не раздумывая, я беру его.

Первым ушел щенок.

Отрываю глаза от ее пытливого взора и утыкаюсь взглядом в вазу с оранжевыми плодами.

Ласково повизгивая, он бежал за Пестрым. Когда отставал, то начинал скулить, и Пестрый ждал его. Щенок поселился бы с ними, но Стрелка не пустила его в логово. В конце концов щенок стал жить в стогу, питаясь мышами, бабочками, кузнечиками. И Пестрый уделял ему часть добычи.

И только тогда сознаю, что это апельсины того самого сорта, которым я торговала ежегодно в декабре в рамках нашей школьной благотворительной кампании. Апельсины с рубчиком. Из Флориды.

Глава 46

Этот добродушный щенок подошел к бредущему лесом егерю и лег перед ним на спину. Он лежал, стуча хвостом и повизгивая от радости. Ему хотелось одного: чтобы его увели в дом, запахи которого пропитали одежду егеря.

19 декабря, среда



Старший егерь рассматривал щенка в полной растерянности. То, что предстояло сделать, не радовало его.

Сегодня вечером, сидя на кухне, вы снова напомнили мне Эйприл.

В тот июньский вечер всего лишь полгода назад она сидела на табурете, положив ногу на ногу, раскачивала той, что лежала сверху, и потягивала вино. Как обычно, ее переполняла энергия безумия, но внешне это выражалось в чрезмерном оживлении.

Правила охраны леса суровы — бродячая собака должна быть убита. Иначе она станет хищником в лесу, будет отнимать законную добычу человека и разносить болезни. Но стрелять во взрослую собаку — это одно, а в глупого и доверившегося щенка — совсем другое. Был выход — обойти правило. Скажем, взять к себе.

Само по себе это не являлось поводом для беспокойства.

Или отстегать его прутом так, чтобы он страшился человека.

Ей были свойственны резкие перепады настроения, сравнимые с тем, как внезапный ливень врывается в солнечный день или холодное утро стремительно сменяет послеполуденный зной.

Егерь, сняв ружье с плеча, разглядывал собаку.

Словно ее внутренний барометр отображал погодные условия месяца, в честь которого ее назвали.[7]

Но тем вечером эмоционально она была еще более импульсивна, чем прежде.

Оставить? Будет нарушен закон. Егерь морщился. В конце концов он выстрелил и ушел.

Прозвучали резкие слова; она плакала навзрыд.

И тем же вечером, некоторое время спустя, она покончила с собой.

Первыми к убитому щенку явились жуки-могильщики, те, что похожи на опилки. И начали зарывать его. Затем пришел и обнюхал щенка Пестрый. С ним была Стрелка.

* * *

Судьба любого человека отмечена поворотными моментами, уникальными в каждом конкретном случае, как цепочки ДНК.

Увидев мертвого, она заметалась, манила Пестрого, звала его скорее уходить.

Материализация Томаса в темном коридоре во время отключения электричества стала одной из таких определяющих встрясок.

Исчезновение Эйприл – еще одной вехой.

Она лаяла на него, даже кусала. И Пестрый ее послушался. Они ушли в самые дальние лесные овраги. Там отыскали пустую нору. Долго работали — расширяли ее, ходя перемазанными в глине. Они поселились в этом глубоком овраге. Стог теперь заняли черный пес и отставшая от поезда собака. С ними пришли еще три: два щенка и помесь борзой собаки и дворняги — огромный пес, желтый и сухопарый. Они повели жизнь полу-городских собак, ту, которую с уходом в дальний лесной овраг окончательно бросили Пестрый и Стрелка.

Ее смерть – и фразы, которыми незадолго до этого мы обменялись, – обозначили точку падения по нисходящей траектории, погружение в эмоциональную трясину. Что повлекло за собой еще одну потерю. Второй жертвой стал наш брак с Томасом.

В судьбе каждого человека есть поворотные моменты – порой внезапные, порой как будто бы предопределенные, словно к этому все и шло, – которые формируют и в конечном итоге цементируют его жизненный путь.

Собаки — черная и другие — кормились в городе и учились охотиться в лесу. И если им везло и они бывали сыты, оставались неделями. Голодные же, они уходили в город и копались в мусорных ящиках.

И знакомство с вами, Джессика, тоже судьбоносное событие. По времени самое последнее.

Их увидели многие. Старший егерь стал искать и находил их следы, прислушивался к шуму игр и драк. В конце концов он нашел стог-общежитие и даже сфотографировал его. К тому времени стая увеличилась до семи собак. Правда, щенков поймали в городе — сетями — работники треста очистки, а полуборзую приманил деревенский мужичок и увез в степное далекое село, охотиться на лис и зайцев. Но шли к стогу другие собаки. И однажды егерь прихватил с собой автоматическую мелкокалиберку. Он лег, положил ствол винтовки на пень и всмотрелся в оптический прицел.

* * *

Вы не вправе исчезнуть. Теперь вы нужны как никогда.

Он навел его синий, пронзительный зрак на голову дремавшей собаки. Нажал спуск: собака охнула и откинулась. Егерь тотчас перевел прицел. Он был отличным, быстрым стрелком: из пяти спящих на угреве собак он взял трех, сбежали лишь черная и полутакса. Да и та лишилась кончика хвоста.

Факты указывают на две вероятные возможности. Либо вы лжете, и вы с Томасом встречались или намерены встретиться. Либо вы сказали правду, и это значит, что Томас пребывает в сомнениях. Он долго не решался ответить вам, демонстрировал противоречивые реакции, и это, может быть, признак того, что он готов поддаться соблазну.

В любом случае, имеющихся фактов недостаточно. Гипотеза о том, что Томас – неисправимый ловелас, не была должным образом проверена на практике.

Егерь подошел, забросил убитых собак на стог и поджег его, карауля огонь, чтобы тот не убежал в лес. Он был доволен своей стрельбой и недоволен сделанным.

Вам будет позволено на один вечер снова стать той податливой угодливой молодой женщиной, какой вы были, когда первый раз пришли на тестирование в качестве респондента № 52.

Вы проговорились, что собирались покинуть Нью-Йорк. А значит, вы утрясли свой рабочий график с «БьютиБазз» и в период вашего запланированного отсутствия клиентов у вас не будет.

Зато теперь старший егерь был уверен: собаки не придут, они перестанут браконьерствовать в его лесу. А вот Пестрого и Стрелку егерь не искал. В этом и была его ошибка.

Ваша подруга Лиззи праздновать Рождество будет в кругу семьи, за тысячи миль от вас.

Ваши родные будут лакомиться морепродуктами и плескаться в бассейне с теплой морской водой.

Вы будете полностью в моем распоряжении.

13

Глава 47

Коллеги поглядывали на собаку, ждали ее неизбежную смерть и обязательное вскрытие. Любопытство грызло их, вызывало споры: что клей? Как он спаял кости?

19 декабря, среда



Но Полундин за время работы сроднился с собакой. Белый пес был покорен и терпелив. Полундин ощутил вину. У этого пса люди отобрали все, даже тело. Но не выйдет этого, нет, он похоронит пса. Черт с ним, с клеем! И Полундин уже присматривал место в саду института. Он нашел его — около березы, ронявшей превосходную дырчатую тень.

– Твоя жена – сумасшедшая! – тихо, но с жаром говорю я в трубку.

Я нахожусь за четыре дома от коттеджа доктора Шилдс, но на этот раз я удостоверилась, что она не последовала за мной. Съежившись, я стою у входа в магазин одежды с объявлением во всю витрину: «Ликвидация». Теперь уже тучи рассеялись, но зимнее небо окрашено в фиолетово-черноватый цвет. Редкие прохожие кутаются в свои пальто и, опустив головы, подбородками зарываются в шарфы.

Шумят ее листья, поют кузнечики.

– Знаю, – вздыхает Томас. – Что случилось?

Я дрожу, но не от холода. Доктор Шилдс опутывает меня незримыми сетями. Это как китайские наручники: чем упорнее пытаешься вытащить пальцы из трубочки, тем плотнее они в ней увязают.

И пришел этот день — собака упорно лезла в темный угол, где собиралась умереть. Полундин сел рядом с ней, успокаивал ее — словами. Так дождался смерти. Потом взял простыню и завернул в нее Белого пса. И понес в сад, припоминая, где же дворник ставит свои лопаты.

– Я просто хочу, чтобы она оставила меня в покое. Ты обещал помочь. Нам нужно встретиться.

Но его караулили. В дверях Розманов остановил, взял его за плечо. Рука была жесткая, пальцы так и впились в мускул.

– Сегодня выбраться никак не могу, – не сразу отвечает он.

— Слушай, — тихо сказал Розманов. — Это эмоциональное буйство. — Он говорил: — И так болтают, что клей — ерунда, самореклама. А ведь это первая большая удача лаборатории. Да, ты любил пса, и так далее. Но… надо завершить наше дело.

– Я сама к тебе приеду. Ты где сейчас?

– Вообще-то, сейчас я иду на встречу с ней.

— Не дам! Это осквернение трупа, — сказал Полундин и попытался пройти. Розманов не пустил.

У меня глаза лезут на лоб, спина деревенеет.

– Что? Два дня назад ты был у нее дома. И еще предлагаешь мне поверить, что ты с ней расстался? Вы же постоянно вместе!

— Знание, ты не забывай, превыше чувств.

– Это не совсем так. Мы встречаемся с адвокатом по бракоразводным процессам, – объясняет Томас увещевающим тоном. – Давай завтра все обсудим?

Я настолько напряжена, что просто не в состоянии продолжать разговор.

Полундин не сердился на него. Он знал — обычная человечья жизнь не интересовала Розманова. «Все время, все клетки мозга, — твердил тот, — нужны для познания».

– Отлично! – наконец произношу я и кладу трубку.

С минуту стою на месте.

— Пойми, нужно знать прочность твоего клея. (Полундин сжал сверток.) Нужно проверить кости на излом, нужны гистологические исследования…

Нужно как-то попытаться хоть немного подчинить себе ход своей растрепанной жизни. На ум приходит только одно.

Я покидаю укрытие у магазина и возвращаюсь по своим стопам. В тридцати метрах от дома доктора Шилдс перехожу через дорогу и прячусь в темноте на другой стороне улицы.

И был прав.

Спустя пятнадцать минут, когда я уже думаю, что, возможно, упустила ее, она выходит из дома.

— Черт с тобой, бери! — оказал Полундин и отдал сверток.

Я следую за ней на безопасном расстоянии. Через два квартала она сворачивает за угол, проходит еще три квартала.

Мы приближаемся к торговому району, толпа густеет, но я не боюсь потерять ее из виду. На ней длинное белоснежное пальто, распущенные рыжевато-золотистые волосы рассыпаны по плечам.

Розманов взял его, понес.

Она подобна фарфоровому ангелу на макушке рождественской елки.

Вдалеке я вижу Томаса. Он ждет ее под маркизой.

Полундин шел следом. Он знал — телефон уже надрывается, звонит всем, кому интересен их опыт. И едут сюда люди — на трамваях, в такси, в автобусах. Нехорошо получилось, но по сути дела прав Розманов, а не он, Полундин, изобретатель, но, по-видимому, никудышный ученый.

Меня, я абсолютно уверена, он не приметил: на мне капюшон, и я успеваю нырнуть за автобусную остановку.

Через час Розманов наденет клеенчатый фартук и возьмет в руку скальпель.

Но доктора Шилдс он замечает.

Его лицо расплывается в улыбке, в которой отражаются одновременно предвкушение и восторг.

— Бедный старый пес, — бормотал Полундин.

Он не похож на человека, который хочет развестись с женщиной, что сейчас приближается к нему. Напротив, видно, он искренне рад встрече с ней.



Ни он, ни она не догадываются, что я наблюдаю за ними. Не знаю, долго ли они пробудут в моем поле зрения, прежде чем скроются в здании, где их ждет адвокат. Но, возможно, мне удастся что-нибудь выяснить.

Он делает шаг ей навстречу, протягивает руку.

…Щенята появились в июне. Пестрый с громадным изумлением нашел их в норе. Потянулся нюхать, но Стрелка выставила его из норы и даже укусила.

Она вкладывает в нее свою ладонь.

Он в элегантном черном пальто, она – в белом. Нечто подобное где-то я уже видела. На фотографии. Их свадьба.

Пестрый вылез и лег рядом. Удивленно подняв уши и виляя хвостом, он прислушивался к новым звукам — Стрелка кормила щенят. И Пестрый вдруг понял, что он должен сделать: искать еду и принести ее Стрелке.

Томас наклоняет голову, берет ее сзади за шею и целует.

Мужчина так не целует женщину, от которой хочет избавиться.

Должна быть еда, много вкусной еды. Он побежал в город. Часа два спустя, с огромным батоном хлеба в зубах (он вынул его из чьей-то хозяйственной сумки), Пестрый был впущен в нору. Ему даже позволили обнюхать щенков.

Я это знаю, потому что пять дней назад, в баре, где мы с ним встретились, он целовал меня точно так же.

* * *

И у Пестрого пошла суетливая жизнь. Он стал заботливым семьянином, добывал птиц, ловил зайцев. Он то и дело убегал в город и приносил хлеб, колбасу.

Я иду домой и думаю, что нас троих связывает сплошная ложь.

Однажды принес апельсин веселого цвета — им долго играли щенята. В августе Пестрый научил их ловить мышей и показал, как надо охотиться на зайцев.

Теперь я знаю, что Томас и меня пытается обмануть.

Учил всему, что умел делать сам. Стрелка, склонив голову, глядела на него с одобрением. А в стороне лежали и смотрели равнодушные ко всему черный пес и полутакса. И топтался, повизгивая от возбуждения, щенок, увязавшийся за Пестрым в лес.

После того, как они с доктором Шилдс вдоволь нацеловались под красной маркизой, он одной рукой обнял ее за плечи и снова привлек к себе. Потом открыл высокую деревянную дверь – не адвокатской конторы, а романтического итальянского ресторана – и отступил на шаг, пропуская ее вперед.

В сентябре дюжина городских собак поселилась в глубоком овраге. Это были осторожные, проученные псы. Днем они крепко спали, охотились же только ночью.

По крайней мере, наконец-то я выяснила хоть что-то конкретное: ни ему, ни ей доверять нельзя.

Проследив их, сунулся было старший егерь в овраг, но тот был глубок и неудобен, с болотом посредине. Егерь оскользнулся, упал и поломал ружье. И махнул рукой на собак — временно, до зимы, когда болото замерзнет.

Почему? Не знаю. Но не это меня сейчас тревожит.

Мне нужно получить ответ на один-единственный вопрос: кто из них опаснее?

Часть 3

Зачастую наиболее строго мы судим самих себя. Ежедневно критикуем свои решения, поступки, даже сокровенные мысли. Переживаем, что коллега, которому направлено письмо по электронной почте, может неверно истолковать его тон. Опустошив контейнер с мороженым, ругаем себя за утрату самоконтроля. Раскаиваемся, что не выслушали по телефону друга или подругу, которые пытались поделиться с нами своими бедами, а, проявив нетерпение, быстро положили трубку. Сокрушаемся, что при жизни кого-то из родных не успели сказать ему или ей, как много они для нас значат.

14

Мы все несем на себе бремя тайных сожалений – по отношению к незнакомым людям, с которыми сталкиваемся на улице, к своим соседям, коллегам, друзьям, даже любимым. И мы все вынуждены постоянно делать тот или иной нравственный выбор. Какие-то из наших решений ни на что не влияют, другие – переворачивают всю жизнь.

Эти суждения так легко сформулировать на бумаге: поставил галочку и пошел дальше. В жизни все гораздо сложнее.

— Это же сумасшествие, — ворчал Алексин, — охотиться с легашем глубокой осенью. Где он найдет дичь? Какая птица выдержит стойку? Подпустит? Он что, взбесился?

Принятые решения не отпускают. Днями, неделями, даже годами вы думаете о людях, на которых так или иначе отразились ваши поступки. Вы подвергаете сомнению свой выбор.

И задаетесь вопросом: когда – а не что если – это вам аукнется?

— Друже, не наша это забота, — успокаивал Иванов. Он разлегся в кресле и ухмылялся — был доволен.

Глава 48

Алексин вынул из шкафа ружье, сморщился и поставил обратно.

19 декабря, среда



— А что я возьму? «Зауэр» в четыре кило весом? Мне его нести сердце не даст. Вчера перебои были, камфару пил.

Последний подарок доктора Шилдс еще опаснее, чем флирт с женатым мужчиной, выбалтывание мучительных секретов или квартира наркомана, в которой мне случилось оказаться.

Плохо уже то, что я поставила под угрозу свою жизнь, когда связалась с доктором Шилдс, дав согласие на участие в ее экспериментах. Так теперь она еще добралась и до моих родных. Они, наверно, не помнят себя от счастья – как будто в лотерею выиграли эту поездку. Я так и слышу ликующий вопль Бекки: «Мы едем к океану!»

— Верное возражение. Знаешь, у егеря бельгийка есть, двадцать восьмого калибра, бескурковочка, вес два кило. Смак, а не ружье.

Но, как сказал Рикки, «бесплатный сыр бывает только в мышеловке».

— Детское ружье? Не хочу.

Сейчас, возвращаясь домой, я невольно вспоминаю, как доктор Шилдс целовалась с Томасом у ресторана. Я представляю, как они сидят вдвоем за столиком в романтической обстановке, и сомелье откупоривает перед ними бутылку красного вина. Томас пробует вино, одобрительно кивает. Потом, возможно, берет ее руки в свои ладони, греет их. Я готова отдать что угодно, лишь бы узнать, о чем они говорят.

Обсуждают меня? Интересно, друг другу они тоже лгут, как и мне?

— Ну, стреляй пальцем!

Войдя в свой подъезд, я со всей силы захлопываю за собой дверь – чуть плечо не вывихнула. Морщась, я потираю его и иду к лестнице.

Поднимаюсь на четвертый этаж, ступаю в коридор и на коврике у входа в одну из квартир, за три двери до моей, замечаю что-то маленькое и на вид мягкое. На секунду мне подумалось, что это мышь. Но потом, присмотревшись, я понимаю, что это серая женская перчатка.

Дело было такое. Старший егерь пригласил их поохотиться. С удобствами: его «газик» стоял у подъезда.

Это ее, цепенею я. Цвет, ткань – абсолютно ее стиль.

Алексин одевался долго. Наконец старики вышли. Впереди — Алексин с сеткой, полной продуктов, — колбаса, яблоки, конфеты. За ним Иванов нес огромнейший рюкзак и зачехленный, недавно им купленный шведский дробовик-автомат «Шогрен».

Клянусь, я даже улавливаю характерный запах ее духов. Что опять привело ее ко мне?

Он был в кирзовых сапогах сорок пятого размера, в ватнике и в брезентовом плаще поверх него.

Но подойдя ближе, я понимаю, что ошиблась. Кожа грубая, дешевая – перчатки с уличного рынка. Должно быть, обронил кто-то из соседей. Я оставляю перчатку на коврике – авось ее хозяйка найдется.

«Как он здоров!» — завидовал Алексин.

И вот я у своей квартиры, отпираю дверь, стою на пороге, оглядываю комнату. Вроде бы все осталось так, как было, когда я уходила из дома. Да и Лео, как всегда, бросается ко мне с радостным лаем. Тем не менее, я закрываю дверь на оба замка, хотя обычно это делаю перед сном.

Они втиснулись в «газик», и шофер рванул с места так, что Иванов клюнул носом друга, севшего вперед.

На прикроватной тумбочке горит ночник. Я непременно оставляю его включенным – для Лео, – если знаю, что вернусь домой уже после того, как стемнеет. Но сейчас я зажигаю еще и более яркий – потолочный – свет, а также лампы в санузле. Помедлив, резко отдергиваю штору на ванне. Мне будет спокойнее, если я проверю каждый уголок в квартире.

— Как вы там охотитесь? — спрашивал Алексин шофера.

Направляясь в зону кухни, я задеваю стул с одеждой, которую я поленилась убрать в шкаф.

На спинке висит и палантин доктора Шилдс – выглядывает из-под свитера, что я надевала вчера. Я отвожу от него глаза и иду к кухонному шкафу. Достаю бокал, наливаю в него воды и осушаю в три глотка. Из нижнего выдвижного ящика со всякой всячиной беру блокнот.

— Хорошо охотится один Ефрем Иванович, да ведь у него и собака. Мы охотимся на городского браконьера, это наша дичь.

С блокнотом забираюсь на постель, усаживаюсь по-турецки. Верхняя страница исписана рядами цифр – попытка рассчитать бюджет, быстро вспоминаю я. Даже не верится, что каких-то полгода назад я ломала голову, где достать денег на оплату услуг трудотерапевта Бекки, и надеялась, что «БьютиБазз» будет направлять меня к клиентам, которые обитают в удобной близости друг от друга, и мне не придется преодолевать большие расстояния с увесистым чемоданчиком. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда моя жизнь была спокойной, безмятежной, привычной. Но потом однажды, поддавшись сиюминутному порыву, я взяла со стула телефон Тейлор и прослушала сообщение Бена. Те десять секунд изменили мою жизнь.

— И… много их?

Теперь той своей импульсивности я должна противопоставить трезвый расчет и здравомыслие.

— Судите сами: за месяц двадцать пять ружей отобрали, а убегло сколько! Автомобилистов отловили восемь штук. А вы хорошо поохотитесь.

Я выдираю верхний листок и на чистом посередине провожу линию, деля его на две колонки. В верхней части одной пишу «доктор Шилдс», наверху другой – «Томас». Затем, сидя на постели в той же позе, записываю все, что мне о них известно.

И они заговорили о сложностях осенней охоты в близких к городу и практически бездичных местах.

Доктор Лидия Шилдс: 37 лет; дом в районе Уэст-Виллидж; преподаватель Нью-Йоркского университета. Психотерапевт, имеет врачебный кабинет в средней части Манхэттена. Занимается исследовательской работой, автор книг. Одежда – эксклюзив, изысканные вкусы. Бывший ассистент – Бен Куик. Замужем за Томасом. Последний пункт я подчеркиваю четыре раза.

Напротив еще нескольких предполагаемых фактов ставлю знак вопроса: влиятельный отец? Досье пациентов? Что случилось с Респондентом № 5?

— То есть как бездичных? — вдруг обиделся шофер. — Мы куропаток разводим и подкормку устраиваем. Зайцы вам не дичь? Их много. Есть глухарь.

Я смотрю на свои записи. Негусто. Неужели это и впрямь все, что я знаю о женщине, которая выведала почти все мои секреты?

Пробудитесь! Пробуждайте! Орут. Только в этом пробуждении состоит жизнь. Жизнь [1 неразобр.] в служении Ц[арству] Б[ожию]. Противоречие: 1) Ц[арство] Б[ожие] внутрь вас есть и 2) Ищите Ц[арства] Б[ожия] и п[равды] е[го], о[стальное] п[риложится] в[ам]. —

Я приступаю к заполнению колонки на Томаса. Беру ноутбук и в «Гугле» задаю поиск на Томаса Шилдса. Программа выдает несколько статей, но они все о других людях.

— Я бью зайцев на дневной лежке, — похвастал Иванов.

Возможно, доктор Шилдс при вступлении в брак оставила девичью фамилию.

————————————————————————————————————

— Надо охотиться по первой пороше, — говорил егерь-шофер, притормаживая машину. Он подвернул к маленькой деревеньке, выскочившей вдруг из-за поворота. Подвез к дому.

Я вспоминаю кое-что из своих наблюдений во время нашей с ним встречи в баре: ездит на мотоцикле; знает весь текст песни «Come Together» группы «Битлз»; пьет бочковое пиво «IPA». Потом всплывают кое-какие подробности, на которые я обратила внимание, когда мы с ним пришли ко мне домой: любит собак; в хорошей физической форме; шрам на плече – остался после хирургической операции по устранению разрыва вращательной манжеты.

Федор Пухлов корову. —

— Здесь наш старшой. Нет его дома, он в лесу.

Поразмыслив с минуту, я добавляю: в кафе «У Теда» читает «Нью-Йорк таймс»; посещает тренажерный зал; носит очки; женат на докторе Шилдс. Последний пункт я тоже подчеркиваю четыре раза.

И продолжаю: возраст – под 40? Род занятий? Где живет?

Старший егерь пригородного леса жил в бревенчатом доме. Свежем, желтом, пахшем смолой.

————————————————————————————————————

О Томасе я знаю еще меньше, чем о докторе Шилдс.

Высок был дом. На крыше торчало штук пять скворечников. Воробьи готовили их для зимовки, носили соломины и белые куриные перья.

Роднин Андрей дрова.

Мне известны всего два человека, которые связаны с ними. Один из них, Бен, не желает рассказывать мне больше того, что уже сообщил.

Вторая и вовсе мне ничего не скажет.

К остановившемуся «газику» шли от дома гуси — присадистые, важные птицы. Охотники вылезли, и Алексин сказал Иванову, что любит гусей, этих полных достоинства птиц. Иванов, усмехнувшись, ответил, что тоже их любит — с тушеной капустой.

————————————————————————————————————

Респондент № 5. Кто она?

Я встаю с постели и начинаю расхаживать по комнате – десять шагов в одну сторону, десять – в обратную, – пытаясь вспомнить все, что сказал мне Томас в Ботаническом саду.

Языкова из Деменки просит хлеба [?]

Охотники прошли в дом. Их встретили собаки егеря: Гай и другие — гончий пес с пятном черного цвета на спине и лайка, рыжая и хитрющая, если судить по ее раскосым глазам.

Юная, одинокая… Лидия делала ей подарки…Она не ладила с отцом… Покончила с собой.

Равнодушие Гая обидело стариков.

————————————————————————————————————

Я кидаюсь к дивану, снова сажусь за компьютер. На мой запрос в поисковой строке «Уэст-Виллидж, Ботанический сад, самоубийство, июнь» «Гугл» выдает статью из двух абзацев, напечатанную в «Нью-Йорк пост». Пробежав ее глазами, я понимаю, что хотя бы в этом Томас не солгал: в Ботаническом саду умерла молодая женщина. Тем же вечером ее тело обнаружила некая парочка, совершавшая прогулку при луне. Поначалу они решили, что она спит.

…Жена егеря провела тестей в кабинет мужа.

Фомин Александр просит записать.

Из статьи я также узнаю ее полное имя: Кэтрин Эйприл Восс.

Смежив веки, я повторяю его про себя.

————————————————————————————————————

Там был конторский дешевый стол, книжная полка из досок, на которой стояли три издания «Жизни животных» Брема — два на русском, а одно на немецком языке. На стене — яркий ковер, сплетенный из ленточек.

Ей было всего двадцать три года, ее все знали под вторым именем. В статье немного рассказывается о ее родителях, братьях и сестрах, которые все намного старше нее, а также приводятся еще кое-какие сведения.

На этом ковре висело пять штук ружей. Всяких! Была трехлинейная старая винтовка и дробовой автомат. Висели дорогой «Зауэр три кольца», тулка шестнадцатого калибра, бельгийка двадцать восьмого калибра: изящное, легкое ружьецо. То, которым Иванов пугал Алексина.

Федор Кончин просит лошадь.

Для меня этих данных достаточно, чтобы начать отслеживать траекторию ее жизни и понять, где и каким образом она пересеклась с доктором Шилдс.

Макар Кузнец. Пашк[овский] просит дров.

— С этой пукалкой ты заставляешь охотиться меня? — упрекнул Алексин.

Потирая лоб, я обдумываю свой следующий шаг. Голова ноет, – может быть, потому что я целый день почти ничего не ела. Но сейчас я настолько напряжена, что не смогу проглотить ни крошки.

Мне отчаянно нужна информация, но пока мне не хочется беспокоить горюющих родителей Эйприл. Можно отработать другие зацепки. Как и почти вся молодежь в возрасте 20–30 лет, Эйприл активно общалась в соцсетях.

Яков Стри. дров.

— С ней, — ухмыльнулся Иванов.

Не прошло и минуты, как я нашла ее страничку в «Инстаграме», на которую зайти мог любой человек.

Тут жена егеря принесла чай и картофельные ватрушки, еще горячие, к ним топленое масло.

Узнать о переселен[ии].

Я намерена просмотреть фотографии, как тогда, когда в Интернете искала информацию о докторе Шилдс. На мгновение я замираю, собираясь с духом.

Я понятия не имею, что предстанет моему взору, но сознаю, что сейчас я переступлю черту, и обратного пути уже не будет.

Старики пили чай, ели ватрушки, поливая их горячим маслом. Поев, стали ждать хозяина. Сидели рядышком — им не хотелось на улицу, где было сыро, ветрено, знобко. Им вообще ничего не хотелось, только бы дремать в этой теплой комнате, поглядывая то на ружья, то на чучела, что сидят в каждом углу.

О Рыбакове. Есть свидетел.

Я кликаю на ее имя. Экран заполняют маленькие квадратные фотографии.

Решив проследить ее путь во времени в обратном направлении, я увеличиваю самый последний снимок.

Фото датировано вторым июня. За шесть дней до ее смерти.

Иван Сергеев Панов.