Я оборачиваюсь. На берегу стоит Мэрc. Он в ободранной одежде, и лицо у него изможденное.
— Царь перед тобой, — сказал Овчинников и кивнул головой на Пугачёва.
Я хотел спросить, откуда он меня знает, но он снова заговорил:
– Посмотри внимательнее, Антор, разве это море? Это же ширма! Посмотри на улыбку твоей Юринги, она нарисована.
— Вот он — царь.
Он подходит к морю и рукой берется за волну. Волна шипит своим белым гребнем и не дается, но Мэрc резким движением дергает ее на себя, и море, как тонкая ткань, разрывается надвое. Под фальшивой пеленой воды зияет яма. Там полуголые люди, обливаясь потом, катят громадные камни и складывают их в пирамиду. Смрад и стоны несутся снизу.
— О-о-о, — протянула девочка и, вложив в рот палец, недоверчиво уставилась в лицо ласково улыбавшегося всадника с черной бородой, на его рослого выхоленного коня в дорогой упряжке.
– Ты должен лететь в космос, Антор, чтобы спасти их.
— Как звать тебя?
– Послушай, Аврелий-искатель. Здесь твоё путешествие закончится. Я дам тебе то, что наполнит не только твой разум, но и твоё сердце. Вот моя история!
– Но чем я могу помочь им там, в космосе? Помощь нужна здесь. Пусти, Юринга, я спущусь туда. Пусти, слышишь!
— Акулькой звать, — ответила девочка Пугачёву. — Я сирота. Добрые люди сказали мне: иди в куски. А я спрашиваю: куда же? А они мне: иди хошь куда, везде доля худа, — проговорив так, она замигала, потупилась, из глаз её закапали слезы.
И тогда я впервые услышал про Сахли. В тот момент я и не предполагал, что это имя будет сопровождать меня всю дальнейшую жизнь. Да что там сопровождать – оно повиляет на мою судьбу.
Но Юринга цепко держит меня. Я вырываюсь и вдруг замечаю, что это вовсе не Юринга, а Парон, и он толкает меня в яму. Я отбиваюсь от него, но у Парона вырастает множество рук, и каждая тянется ко мне.
Атаманы переглянулись, вздохнули, закрутили головами. Пугачёв, обратясь к ним, тихо спросил:
– Ты когда-нибудь слышал историю юноши по имени Сахли? – спросил у меня мужчина.
– Нужно лететь в космос! - кричит Мэрc. - Там на Арбинаде люди, они помогут нам! Скорее за мной!
— Возьмем?
Я покачал головой.
Я вырываюсь от Парона и бегу вслед за Мэрсом к стоящей неподалеку ракете. Люк открыт, но около него дежурит Кор, с мрачной улыбкой загораживая проход.
— Возьмем, — ответили они.
– Но ты ведь знаешь, кто такой джинн, не так ли?
– Безумцы, - говорит он, - что вы сделали с Эссой? Что вы хотите сделать с собой? Я не пущу вас!
И сразу всем стало легко. Будто услышали, как небо сказало им:
Я кивнул:
Неожиданно появляется Конд, он хватает Кора своими ручищами и бросает в сторону. Тот катится по траве и разваливается на части, а из каждой частицы его тела рождается новый Парон, и все они стремглав бросаются на нас. Мы прячемся в ракете и, включив двигатели, мощными струями газов сметаем полчища паронов, ползущие к ракете со всех сторон. Земля вспыхивает пламенем, и горизонт заволакивает дымом. Ракета взлетает в небо.
— «спасибо», и лес сказал: «спасибо», и воздух сказал: «спасибо вам». И натруженные сердца их обмякли.
– Конечно, знаю. Джинны – это одна из моих специализаций. Джинн – это дух в заточении. Иногда он сидит в лампе, иногда в бутылке…
Это были мои последние бредовые видения, поэтому я записал их. Когда я очнулся, было темно. В голове еще звучали голоса Мэрса, Юринги и Кора. Несколько минут я ничего не мог сообразить, не мог. отделить действительность от галлюцинаций. Темнота в кабине казалась мне чернотой космоса, только почему-то не было звезд. Отсутствие звезд заставило размышлять, а размышления вернули мне чувство реальности.
Тут вывернулись из-за леса четверо встречных всадников и, взвевая на дороге пыль, подкатили к Пугачёву. Это Ермилка со значком в руке, два рядовых казака и сотник Дегтярев. Они на сутки опередили батюшку, ехали, не смыкая глаз, всю прошлую ночь, в попутных селениях Дегтярев вычитывал народу государев манифест, приглашая крестьян гуртоваться возле села Заозерья, куда самолично должен прибыть батюшка.
– …а иногда он не пойман и не приручен, – подхватил продавец, и в его голосе вдруг послышались мрачные нотки. – В мире пустыни существуют законы, которым ты должен следовать, никогда не пытаясь узнать, что они означают. Ты знаешь, что я имею в виду, дорогой Аврелий. Например, берегись змей. Опасайся песчаных бурь. Никогда не езди верхом один через дюны. Но прежде всего – никогда не разговаривай с джинном! Никогда! Особенно в тот момент, когда он обращается к тебе из огня.
Я пошевелил руками и ощупал себя, боли в суставах исчезли, тело слушалось и хотело жить. Пьянящее желание жить вселило в меня уверенность в том, что я действительно выздоравливаю. Сколько же прошло времени и где Дасар? Я встал с койки и включил свет. Столик стоял на своем обычном месте, и приборов на нем не было. Царила тишина. Я посмотрел на часы, они показывали двенадцать. Но сколько же дней прошло с тех пор, как я свалился в бреду? Посмотрел на руки, они были чистыми, все пятна пропали, значит, действительно я выздоравливал. И вдруг нестерпимо захотелось есть. Я обшарил всю кабину, но не нашел ничего съестного. Тогда я вышел в коридор и направился в продовольственный отсек.
— Царь-государь, — сдернув шапку, выкрикнул Ермилка, и все приехавшие с ним тихо обнажили головы, а девчоночка, теперь уверившись, что действительно перед нею государь, воззрилась на него, как на икону.
– Из огня? – переспросил я, и по моей спине пробежал холодок.
В коридоре было пусто. Тускло горел свет и гулко раздавались шаги. Меня покачивало от слабости, и приходилось держаться за стенку. Мимо проплывали двери кабин, которые еще недавно занимали мои товарищи. Повинуясь какому-то безотчетному чувству, я открыл одну из них и застыл от неожиданности. В кабине сидел Мэрc. Он повернулся на шум и, увидев меня, порывисто вскочил с места:
— Место для тебя, ваше величество, выбрали у села Заозерья, палатки разбиты, народишко скопляется. Отсель верстов десяток…
– С него всё и началось. С огня. С огня без дыма. Посреди пустыни.
– Антор! Зачем вы встали?!
— Знатно, — похвалил Ермилку Пугачёв и, переговорив с Дегтяревым, сказал:
Неужели я наконец найду доказательство того, что джинны существуют на самом деле? Я верил, что цель близка. Ниже я запишу эту историю так, как мне поведал её таинственный торговец.
Я все еще не мог прийти в себя:
— А ну, казаки, посадите-ка сироту позади меня. Мы её в стан берем. В согласьи, девочка Акулечка?
– Вы… здесь? Вы же на \"Эльприсе\".
— В согласьи, светлый царь, в согласьи! — пропищала девочка и, подхваченная Ермилкой, закрасовалась позади батюшки.
– Ну да, был на \"Эльприсе\", а теперь здесь, что в этом странного? Ложитесь немедленно.
— Держись крепче, а то ляпнешься, — сказал ей Пугачёв.
Сахли был обыкновенным двенадцатилетним мальчиком. Он был умён и обладал лёгким нравом. Он помогал отцу пасти трёх верблюдов. Эти животные были бесценны, ведь они кормили всю их семью.
– Я хочу есть.
— Ну, ляпнусь… Я-то не ляпнусь, я цепкая… Сам-то не ляпнись, мотри, — запищала девочка. — А ты ляпнешься, тады и я ляпнусь.
– Хорошо, сейчас.
Раз в три дня Сахли отводил верблюдов к оазису на водопой.
И вот все тронулись в путь тихой трусцой — кони уморились. Девочка достала из своей торбы кусок завалящей лепешки, сдунула сор с нее, принялась есть. Улыбка не сходила с лица ее. Ермилка подал ей кусок свиного сала с хлебом. Она съела. Овчинников дал две большие ватрушки с творогом. Она обе съела. Дегтярев протянул девочке с десяток тонких овсяных блинов, свернутых в трубку, и два печеных яичка. Акулечка с удовольствием съела и блинки с яичками. Стала веселенькой. Вытрясла на дорогу из своей торбы крошки и кусочки:
Мэрc подхватил меня на руки и, словно ребенка, положил на койку, заботливо укрыв одеялом.
Однажды, когда верблюды утоляли жажду, а Сахли рисовал палочкой фигуры на песке, он увидел кое-что необычное: рядом со зверями вдруг заиграли узкие, яркие языки пламени. Неужели ему почудилось? Животные как будто ничего не замечали и продолжали невозмутимо пить воду.
— Это птичкам да собачкам. Пущай едят да богу за нас молятся, — сказала она, оправила волосы и звонким голосом принялась рассказывать:
– Дасар ожидал, что вы очнетесь только завтра, он сам чувствует себя неважно, и поэтому я здесь. Он попросил меня прийти, потому что болезнь не миновала и его. Что вы будете есть?
– Мне все равно. Все, что дадите.
— Дедушка мой недавно похарчился, умер, сердешный… Схоронили добрые люди. А тятю в Сибирь барин угнал, а маменька занемогла да и умерла от горя. Я как есть одна осталась. А промеж народу-то волновашка зачалась, царя народ-то ждет, помещикам грозит.
Сахли подошёл ближе. Пламя появилось снова, и мальчик с удивлением заметил, что от огня не исходит дыма. Он подбежал к языкам пламени ближе, но они вдруг исчезли.
– Мы наготовили много, но думали, вы очнетесь завтра. Вот, пожалуйста, хотите свежее пото?
— Да ты откудов? — спросил Овчинников, ехавший трусцой рядом с Пугачёвым.
– С удовольствием.
— А я, дяденька, тамбовская, села Лютикова, мы барина секунд-майора в отставке Кулькова-Перетыкина крепостные. Вот я кто. Только вы, дяденьки, не подумайте, что я обжора… Я не объем вас… Это я с голодухи ноднаперлась-то. А так я шибко мало ем, не бойтесь…
Юноша осмотрелся. Может быть, жара сыграла с ним злую шутку? Или это была фата-моргана, отражение в раскалённом воздухе пустыни? Его раздумья прервало какое-то шипение. Сахли повернул голову и увидел их снова: языки пламени оказались прямо у его ног. Испуганно вскрикнув, он отскочил в сторону. Пламя последовало за ним.
Я с громадным наслаждением ел пото. Мне казалось, что никогда в своей жизни я ничего не пробовал более вкусного, хотя отлично знаю, что это не так. Просто организм, одолевший болезнь, жадно впитывал самые простые дары жизни. Мэрc сидел напротив меня и с улыбкой наблюдал, как я насыщался.
Всадники засмеялись. Пугачёв сказал:
– Мэрc, вы около меня дежурили?
— У меня армия-то двадцать тысяч, и всяк сыт… А уж тебя-то, цыпленка, как не то прокормим…
– Дежурил, часов тридцать в общей сложности, биолог сам был достаточно слаб.
Сахли прыгал и скакал вокруг оазиса. Языки пламени прыгали вместе с ним. В отчаянии он попытался их стряхнуть, но ему это не удалось. Что же это могло быть?
– А как он сейчас?
— Ой, спасибо, царь-государь!.. Я кашки лизну ложки две, мне и будет… Ну, хлебца еще корочку… А уж я отработаю, я, мотри, управная: и бельишко постирать, и латки положить, и чулки заштопать, нужда-то всему научит. Опять же сказки умею, песни.
– Сейчас вее нормально, у него болезнь не зашла так далеко, как у вас, поэтому он раньше справился с ней. Но хватит разговоров, вам это сейчас отнюдь не на пользу.
— О, ишь ты!.. Ну, как же ты жила-то, расскажи?
Неожиданно огонь снова исчез.
Мэрc встал и выключил общее освещение кабины, оставив только малый свет у себя над столом. Я лежал неподвижно, упиваясь ощущением здорового тела. Легко было Мэрсу давать разумные советы: \"Не разговаривай, не шевелись!\" Восставшему из мертвых, как никогда, хотелось общаться с людьми, говорить, двигаться. Я молчал не более десяти минут, краем глаза наблюдая, как Мэрc что-то пишет за столом, и в конце концов не выдержал.
— А жила я в барском доме, за щенятами полы замывала. А щенят-то по всему дому, по всем горницам более двух дюжин. Ой-ты, какая срамота, страсть! Старик барин-то собачник. И злой-презлой, ой да и злюка же…
– Мэрc, - снова позвал я, - вы говорите, что дежурили возле меня довольно много. Ведь я бредил, наверное, все это время, что я говорил в бреду? Что-нибудь ужасное?
Мужики говорят, как царь-батюшка придёт, мы барина-т задавим… Хворь какая-то перешибла ему поясницу, дюже на охоте простыл, волков гоняли.
Мальчик бросился к верблюдам. Они по-прежнему стояли, опустив морды в воду. Он нетерпеливо схватился за верёвку, которой привязал первого верблюда, и потянул животное за собой. Поскольку остальные два верблюда были крепко привязаны к первому, они все втроём последовали за Сахли. Поначалу они пытались сопротивляться, громко сопели и вертели головой. Но через какое-то время сдались и позволили Сахли себя увести.
Мэрc оторвался от своего дела и повернулся ко мне. Лампа причудливо освещала на его лице одни выпуклости. Он строго посмотрел на меня темными впадинами глаз и выразительно постучал по столу:
Вот, ладно… Пересекло, значит, старику барину поясницу, он в кроватку слег, хворь мучает его, шевельнуться больно. Вот, ладно. Я чегой-то набедокурила, кажись, щенку на лапу наступила. Щенок взвыл. А барин-то дозрил, да ну реветь на меня, ну реветь, ругаться, а встать не может.
– Молчите же, Антор, вам нужен покой.
Кричит: «Подойди сюда, чертенок». А сам палку в руки взял. Я знаю, что он бучу мне даст, не иду, а еще грублю ему: «На-ка, выкусь! Не возьмешь меня!» Он тогды застонал, да на подушку этак опрокинулся, да как завопит:
Когда Сахли на мгновение обернулся, его сердце едва не замерло в груди. Теперь на том месте, где горело пламя, стоял мужчина. Он смотрел прямо на Сахли. Но и это ещё не всё! Мужчина с ним заговорил:
– Покой, - словно эхо повторил я. - А что если мне совсем не хочется покоя? Вы можете понять это ощущение, Мэрc? Знаете, какие у меня были последние галлюцинации? Нет?
«Ой, дурно, дурно мне!.. Ой, чичас умру!» Я тогда испужалась. «Ой, матушка Акулюшка, не серчай на меня, прости меня, христа-ради, подь скореича, да поправь мне подушечку-то, ох, ох, ох…». Мне жалко стало старика барина, подбежала я к нему, принялась изголовье оправлять, а он, не будь прост, сгреб меня за волосенки да давай палкой по спине возить, давай палкой охаживать меня.
– Не знаю, конечно, откуда мне знать.
– Эй, ты! Юноша! Подожди!
— Какой же годок тебе втапоры был? — спросил Творогов.
– Я видел вас, Кора, вы призывали к борьбе, а Кор… Дело совсем не в Коре. Помните наш разговор по дороге к \"Эльпрису\"?
Мальчику отчаянно захотелось ринуться прочь. Однако родители учили его уважительно относиться к старшим. Поэтому он послушно остановил животных.
– Да? - Мэрc подошел ближе ко мне. - Помню, разумеется.
— Сказывали, семь годов, а сейчас восьмой идёт, — ответила девочка.
Мужчина подошёл к нему.
– Я много думал о нем.
— Ну, а как же ты попала-то сюда из Тамбовской-то?
– Куда держишь путь, малыш Сахли?
Мэрc разгладил морщины на лице руками. Был он уже немолод, это чувствовалось по его походке, неторопливой и тяжелой. Мэрc пододвинул стул и сел рядом со мной, нелепо растопырив колени и опершись о них руками так, что локти вывернулись вперед и нацелились в стену своими остриями. Заметив мой недоуменный взгляд, он изменил позу.
— А с народом, батюшка царь-государь, с мужиками. По первоначалу-то пешая шла верстов сто, а то двести, дюже волков боялась. Опосля того мужики меня подсаживали, то один, то другой… К тебе, батюшка, мужики-то правятся, тебя ищут…
Мальчик удивился:
– Простите, Антор, привычка. Так что же вы думали?
Вскоре подъехали к лагерю. Сотни крестьян сбежались навстречу, пали на колени. Пугачёв перемолвился с ними ласковым словом и проехал к своей палатке. Акулечка покарабкалась с коня на землю. И такая тщедушная, такая несчастненькая, остановясь в сторонке, вопросительно взирала снизу вверх на могучего «батюшку». Подошедшей Нениле он сказал:
– Вы… вы знаете моё имя?
– Разное. Кроме того, о нашем разговоре мне напомнил Кор.
— Вот тебе дочерь наша всеобщая… Возьми к себе, береги ее.
– Кор! Как же он узнал? Вы рассказали?
– О, я знаю о тебе намного больше, – ответил мужчина и погладил длинную чёрную бороду, которая опускалась почти до пояса. Незнакомец был очень стар, но взгляд его казался живым и ясным. Высокий, он был облачён в длинное чёрно-красное одеяние с поясом, с которого свисали многочисленные маленькие мешочки. На пряжке красовался жёлтый драгоценный камень невероятных размеров. Он сверкал и искрился на солнце, как и ботинки старика, и золотые браслеты на его запястьях. Должно быть, этот мужчина был несказанно богат.
Приодень. Вишь пестрединный сарафанишко-то на ней поистрепался как…
– В общем, конечно, я.
Он приветливо обратился к Сахли:
По лицу Мэрса пробежала тень. Он отвернулся и глухо проговорил:
…И стала девочка Акулечка среди Пугачёвского народа любимой «всеобщей дочерью».
– Я знаю, что несколько раз в неделю ты приводишь сюда на водопой ваших верблюдов. Если бы не эти животные, вам бы нечего было есть и у вас не было бы крыши над головой – если то, что у вас на тарелках, можно назвать едой, а то, где вы живёте, можно считать домом.
– М-да, а вы мне показались порядочным человеком.
3
– Зачем вы меня оскорбляете? – возмутился Сахли. – Мой отец усердно трудится, чтобы прокормить семью. А те деньги, что он получает с верблюдов, он откладывает и копит.
Мэрc поднялся со стула и направился к двери, явно не желая больше со мной разговаривать.
О разгроме под Троицкой крепостью Михельсон сведений не имел. Он лишь догадывался, что Пугачёв «путается» где-нибудь поблизости, по ту сторону Уральских гор. Поэтому на заводе он не задержался и 17 мая был уже в вершине речки Ай.
– Неужели? Он копит деньги? – Казалось, незнакомец искренне удивлён. – А на что он их копит?
– Стойте, Мэрc! Вы меня не так поняли! Это вышло случайно. Кор прочитал мой дневник.
– Какой дневник?
– На собственный колодец, – ответил Сахли. – Мы знаем, что рядом с нашим домом есть канал с грунтовыми водами. Город, в окрестностях которого мы живём, расположен на краю пустыни. Грунтовые воды в этих местах находятся не очень глубоко под землёй, и там даже растут пальмы. Мой отец хочет построить колодец, для животных и для нас. Но у него нет денег на камни для укрепления колодца. Пока нет.
Разведка донесла, что в восьми верстах, в глубине Уральского хребта, стоит тысячная толпа башкирцев. Михельсон выслал авангард и со всем отрядом пошел вперед. Башкирцы спешились и, карабкаясь по кручам, заняли высоты, чтоб задержать врага в тесном проходе между гор. Подскакав к чугуевским казакам, Михельсон крикнул:
– Дневник или нет, я не знаю, как это назвать, одним словом, записи, которые я веду здесь.
Сахли говорил, и в лице старика вдруг что-то сверкнуло. Изумлённый юноша присмотрелся к нему внимательнее. Один глаз мужчины показался ему очень странным. Радужная оболочка была не круглой, как у Сахли и всех остальных людей, которых он встречал до сих пор, а треугольной. Выражение его глаз напомнило Сахли о языках пламени, горевших тут совсем недавно, об огне без дыма.
— Поручик Замошников! Потрудитесь с эскадроном зайти неприятелю в тыл.
– Вы ведете записи? Давно?
И полтораста сабель помчались в обход горы. Как только казаки показались в тылу повстанцев, Михельсон ударил в наступление. Башкирцы очутились между двух огней, но, к удивлению Михельсона, дрались отчаянно.
– С момента гибели Зирна. На меня в свое время его смерть произвела столь гнетущее впечатление, что я вынужден был искать какой-то способ рассеяться. И лучшего ничего не придумал.
– Значит, у вас нет денег, – произнёс незнакомец. – Тогда продай мне одного из ваших верблюдов!
Последовала непродолжительная пауза. Тишину нарушил Мэрc:
Когда башкирцами выпущены были все стрелы, израсходован порох, пошли в ход топоры, ножи и зубы. Бойцы схлестнулись врукопашную. Вспоров врагу живот, вонзив в грудь нож, смертельно раненные, они валились на землю, судорожно переплетались руками и ногами, с визгом грызли один другого и, уже мертвыми, сцепившись в обнимку, парами скатывались с круч в пропасть.
– Не получится. Эти животные нужны нам для работы. Если я продам вам верблюда, то выручу деньги, которые очень скоро закончатся. Гораздо важнее сохранить наш доход…
– И что же сказал Кор?
Многие башкирцы в кольчугах и в латах, сделанных из толстой заводской жести. Оставив триста бойцов убитыми, башкирцы скрылись в горах.
Сахли ещё не закончил говорить, а старик уже схватился за пояс и быстро отвязал один из мешочков. Он извлёк из него драгоценный красный камень, почти такой же крупный, как жёлтый камень на пряжке пояса.
– Кор предостерегал меня от встреч с вами.
Михельсон заметил: в версте от него разуваются пятеро солдат, лезут в глубокое болото, где, по пояс завязшие, два башкирца, молодой и старый. В руках по кривому ножу, бронзовые лица в крови, зубы оскалены яростно.
– А если я дам вам столько денег, что вы тут же сможете построить себе колодец?
– И только?
— Сдавайтесь! Бросайте ножи! — надвигались на башкирцев солдаты.
– Нет. Он считал вашу деятельность безумным и опасным для людей делом, поскольку устои современного общества, на его взгляд, несокрушимы. Что вы скажете по этому поводу, Мэрc?
Юноша шагнул к старику. Камень словно впитал в себя солнечный свет и собрал его глубоко в своём ядре. Сахли заметил в нём свои многочисленные отражения, но увидеть его насквозь он не мог. Он чувствовал, что это необычное украшение излучает какое-то магическое притяжение. Он должен им обладать! Он уже протянул руку, когда старик сделал шаг назад, тем самым вырвав Сахли из его мечтаний.
— Вам я не сделаю худого! — кричал, подъехав, Михельсон. — Я начальник. Накормлю вас, отпущу к своим…
Он неожиданно улыбнулся и плотнее завернул меня в одеяло.
– Ну, мой юный друг, что ты ответишь на моё предложение?
— Шайтан, бачка, шайтан! — выплевывал старик. — Смертям будем себе делать, башкам крошить, сдавать не будем…
– Успокойтесь, Антор. Это слишком серьезный разговор, чтобы вести его сейчас, когда вы только-только начинаете жить снова.
Сахли не мог отвести глаз от камня.
По знаку Михельсона солдаты со всех сторон бросились к башкирцам.
Я привстал на локте.
– Если он настоящий, то забирайте себе всех трёх верблюдов. Сейчас же.
Старик успел перерезать себе горло, молодой был схвачен. Но ни слова не говорил или не желал говорить по-русски, дрожал и озирался. Солдаты предложили ему хлеба, каши. Он тряс головой, шептал: «Шайтан». Михельсон, подавая ему серебряный рубль, сказал:
– Да, я начинаю жить снова. И разве вам хочется, чтобы я ее начинал с пустяков?
Незнакомец рассмеялся: его смех был похож на воронье карканье. Он опустил драгоценный камень обратно в мешочек.
— Иди домой, в свою юрту, да передай людям, что повинившихся мы милуем!
– Хорошо, - сказал Мэрc, снова укладывая меня в постель, - давайте побеседуем, в конце концов я не думаю, чтобы наш разговор повредил вам. Но предварительно мне хотелось бы дать вам один совет.
– Знаю. Но мне нужен только один.
Башкирец швырнул рубль в траву, глядел на Михельсона зверем.
Я удивленно посмотрел на Мэрса:
Сахли быстро подбежал к своим животным.
Михельсон пожал плечами, двинулся к сопкам, где подбирали раненых солдат: их сорок пять, да восемнадцать человек убиты. Среди них поручик Замошников, пронзенный тремя стрелами. Была вырыта братская могила, прогремел прощальный залп. Все так обычно и просто.
– Да? Какой же?
– Вот! Выбирайте любого и отдайте мне камень.
Отряд выступил дальше. На сером жеребце, окруженный офицерами, ехал Михельсон.
– Мне кажется, для вас будет лучше, если вы прекратите вести ваши записи. Я не знаю, что вы там писали, но я знаю современную жизнь. Вы зрелый человек, Антор, а зрелые люди в дневниках не много места уделяют ничего не значащим пустякам. Так или иначе они записываютсвои мысли, и вот это опасно. Бумага может попасть в чужие руки, и тогда… Уничтожьте дневник! Слышите?
Старик снова рассмеялся:
Я медленно закрыл глаза и расположился удобнее:
— Дивлюсь, господа офицеры, — говорил он глуховатым голосом, — не могу понять, отчего такое упорство в этих народах? Ни в плен не сдаются, ни в службу к нам не идут. Ну, правда, что злодей Пугачёв манит их многими посулами да застращивает их: мы-де пленных мятежников истребляем…
– Торговец из тебя никудышный. Конечно, я сначала осмотрю животных и выберу того верблюда, который подойдёт мне больше других. А то вдруг мне достанется самый немощный? У каждого покупателя есть на это право. Только после этого может быть заключена сделка. Понимаешь, малыш Сахли?
– Говорите, Мэрc, я слушаю вас.
Однако, господа, я всегда стараюсь показать противное. Сами ведаете: попавшихся ко мне я частенько не только оставлял без наказания, но и давал им несколько денег и отпущал оных нехристей с манифестами и печатными увещаниями в их жилища.
Сахли не возражал. Все его верблюды были здоровыми и сильными.
Пожалуй, Мэрc прав. Лучше эти записи уничтожить. Но я настолько сжился с ними, что просто не поднимается рука. Я лишь стал осторожнее, надежнее их прячу, хотя, по правде говоря, здесь их прятать не от кого. Нас на корабле только трое: я, Мэрc и биолог. Двое Других все еще лежат в анабиозных камерах, и мы решили не беспокоить их до прибытия корабля с Церекса. Мэрc об этих листах знает, а биолог никогда не отличался любопытством такого сорта, которое оказалось свойственно Кору. Решил пока писать, до получения сигналов с другого корабля. В конце концов, уничтожить никогда не поздно.
Потрепанный сюртук на нем расстегнут, грудь с золотым нательным крестом обнажена, из-под шляпы выбиваются белокурые волосы, сапоги стоптаны, до самого верху заляпаны грязью.
Богач проверил зубы верблюдов, их копыта и силу мышц, но делал он это с таким равнодушным видом, что Сахли онемел от изумления.
Последнее время чувствую себя совсем хорошо. Препараты Дасара сломили болезнь, а заботливый уход Мэрса вернул мне силы. Больше всего угнетает полное отсутствие занятий. Делать решительно нечего. Все заботы замыкаются в кругу тех бытовых мелочей, которые всегда сопутствуют человеку.
— Эх, Иван Иваныч, — начал седоусый майор Харин; он ехал, сгорбившись, рядом с Михельсоном, — по первоначалу вы этак-то, не озлобились еще шибко… А вот полковник Фок нынешней весной одному пленному башкирцу приказал отрезать нос, уши и на правой руке все пальцы.
Первые дни после того, как встал на ноги, я бесцельно бродил по кораблю из конца в конец и начал было читать найденную в лаборатории Дасара книгу. Имени автора на титульном листе не значилось, а содержание и язык ее мне показались на редкость примитивными. Биолог, увидев ее у меня в руках, рассмеялся.
– Я должен поездить на них верхом, – наконец произнёс мужчина. – Лишь после этого я смогу принять решение. Ты ведь всё равно идёшь в город, не так ли, малыш Сахли? Возьми меня с собой, я посижу на спине у твоих верблюдов. Так я смогу убедиться, что они на что-то годятся.
Фу, черт… И, вот, так оболванив человека, прогнал его домой и сказал ему: «Объяви, мол, своим, пускай-де прекратят буйство, иначе жестокой казни не минуют». Ну что это такое?..
– Э-э, дорогой Антор, - сказал он, - вы бы лучше уж читали таблицу случайных чисел.
Увидев, что Сахли снова засомневался, мужчина опустил руку в мешочек и снова достал из него красный драгоценный камень.
Михельсон, насупившись, откликнулся:
– Не понимаю, - ответил я.
– Вспомни о своём отце и его заветном желании. Вся твоя семья вскоре заживёт гораздо лучше.
— Сидят по крепостям, ничего не делают, пороху не нюхают, свою шкуру берегут да пакости чинят нам ежечасно… Сие действо их — вред, великий вред!.. Так мужика не усмиришь! Надобно — где плеткой, а где и пряничком…
– Еще бы! Это так называемое художественное произведение на деле представляет собой отчет об экспериментальной работе. Опус, который вы держите в руках, есть не что иное как продукт творчества электронной машины. Да, да, Антор. Один из моих друзей ставил в свое время опыт и подарил мне на память ее лучшее произведение. Ну, и как вам оно?
Мгновение Сахли боролся с собой. Следует ли ему решиться и задать вопрос, который уже давно вертелся на языке?
Бойцы-офицеры ухмыльнулись.
Я в нескольких энергичных выражениях высказал свое мнение.
— Прахов, а ну-ка, огонька, — обратился Михельсон к денщику, выехал в бок дороги, остановив лошадь, сказал офицерам:
– Согласен, - кивнул головой биолог и скрылся у себя в кабине.
– Откуда мне знать, что я могу вам доверять?
— Продолжайте, господа, я нагоню.
Мужчина снова рассмеялся жутким смехом – так кричит ворона, взлетая после того, как её вспугнули.
Дасар вообще был не очень склонен вести со мной беседы, вечно он был занят какой-то писаниной, или сидел над микроскопом, изучая образцы, привезенные с Арбинады. Душу, в основном, я отводил с Мэрсом, и в его лице неожиданно обнаружил бесценную сокровищницу знаний. Расставаясь с ним, я каждый раз уходил буквально пораженный необычайной широтой его эрудиции. Мне еще не приходилось встречать человека так прекрасно осведомленного в самых разнообразных вопросах. Однажды я невольно поймал себя на мысли, что тщетно изыскиваю тему, в которой он оказался бы менее сведущ, чем я, но попытки эти были безрезультатны. Мэрc всегда так подробно отвечал на мои вопросы, будто специально готовился к ним на протяжении нескольких дней. Его невозможно было застать врасплох. А ведь он уже восемь долгих лет живет на Хрисе, где ему неоткуда черпать новые знания. Впрочем, в данном случае я неправ, я упустил из виду его товарищей, все они, насколько мне известно, люди высокообразованные, способные дать очень много друг другу.
Денщик огнивом высек искру, зажег трут, выпучивая глаза, раздул его, подал барину. Михельсон закурил трубку, стал лицом к проходившим войскам.
– Ты мне нравишься. – Старик протянул руку Сахли. – Дружеская сделка, – предложил он. – Вот моё честное слово: мы заключим сделку, в которой оба партнёра будут обладать равными правами. Нужно только моё слово и твоё. Больше ничего. Ты позволишь мне осмотреть этих верблюдов и выбрать себе одного, а я за это дам тебе изучить мой камень. Не сомневаюсь: твои верблюды выдержат экзамен. На вид они здоровые.
Мне нравится манера, в которой Мэрc. ведет беседу. У него, как говорится, хорошо поставленный голос, и если он и любуется им, то это лишь чуть-чуть заметно. Руки его почти всегда чем-то заняты, и говорит он непринужденно, без всякого нажима, словно между прочим, с одинаковой легкостью о вещах простых и необычайно сложных. Перед такими людьми, как он, можно преклоняться!
В отряде молодец к молодцу, стариков очень мало. У солдат не было сзади обычных косичек с воткнутой в них до затылка лучинкой: на летнее время Михельсон, пренебрегая уставом, приказал всех под гребенку остричь. Вот прошли, блестя длинными штыками, команды Томского, Вятского и Фузилерного полков. За ними эскадрон изюмских гусар, три эскадрона карабинерных и казачьих полков, за ними эскадрон, сформированный казанским купечеством.
– Равные права? – повторил Сахли.
Далее двигалась небольшая команда мещеряков под начальством старшины Султана Мурада Янышева. Мещеряки вооружены самопалами, ножами и длинными нагайками со свинцовыми гирьками на концах. Одеты кто во что горазд, на головах овчинные шапки.
– Равные права.
Мы редко собираемся вместе. В основном это случается в салоне за едой. Я не знаю, почему и как мы выбрали это помещение. Оно неуютно, слишком велико для нас троих, нам хватило бы любой кабины, но уж так повелось. Здесь, правда, простор и голоса звучат звонко, главным образом голоса Мэрса и Дасара, которые любят в эти минуты поспорить.
— Спасибо, мещеряки-молодцы, за работу! — громко поблагодарил их Михельсон.
Так и был заключён договор, навсегда изменивший жизнь Сахли.
Покончив с едой, мы разбредаемся до кабинам и занимаемся каждый своими делами. У меня дел мало, я часами лежу на койке, уносясй мыслями на Церекс, к Юринге, в прошлое.
— Ур-ря! Ур-ря!.. — тонкоголосо ответили мещеряки. — Давай, казяйн, отдыха! Коняки пить хочет, люди жрать… Бульно жара.
Монотонно текут дни, мне почти не о чем писать здесь, а корабль с Церекса опустится на Хрис еще не скоро.
Салли и Лив
Вчера после обеда в салоне произошел интересный разговор, который неожиданно положил конец моему бездеятельному существованию.
На этот раз мы поели почему-то очень быстро, может быть, разыгрывшемуся аппетиту способствовал эльмьен, впервые поданный мною на стол. Биолог, откинувшись на спинку стула, сказал, благодушно отдуваясь:
Действительно, было жарко, дорога шла лесом, густая пылища висела в воздухе, взмыленных лошадей кусали слепни. Вот прогрохотала артиллерия, в телегах — снаряды, порох. Потянулся обоз; возницы из слабосильной команды — остроплечие, худые, с опухшими ногами, обмотанными тряпьем. Зорко оглядывая свой отряд, Михельсон покрикивал:
Алекс сидел на полу в секретной комнате и как зачарованный смотрел в книгу. Он прочёл эту историю на одном дыхании и впитал в себя каждое слово. Записки его дедушки разительно отличались от всего, что Алексу доводилось читать прежде. Его руки больше не дрожали, зато теперь онемели ноги. Потому что на них удобно разлеглась Кадабра.
– Поздравляю вас, Антор, - вы скоро будете отличным кулинаром.
Я равнодушно махнул рукой:
Почёсывая её за ушами, Алекс с восхищением смотрел на дневник дедушки. История получилась очень захватывающая. Он понимал, что держит в руках нечто особенное.
– Невелика заслуга, это древнее блюдо просто трудно приготовить плохо.
— Эй, Сидорчук! Подтяни постромки! Пластунов! Глянь, лошадь холку стерла. Нешто не видишь? Подверни шлею. Эх, ты, баба! Потник потерял. А еще казак зовешься… Федоров! Почему босиком! Где сапоги?
Его взгляд упал на наручные часы. Он просидел на полу перед сундуком уже два часа! Вот-вот должны были вернуться его сводные сёстры с бабушкой Ильзе. Самое время надёжно закрыть комнату. С Салли и Лив ему приходилось соблюдать особую осторожность, ведь они всегда совали нос туда, куда не следовало! Нужно было подумать, где спрятать книгу.
– Раньше его делали иначе, - заметил Мэрc, - например, во времена Лермисторского владычества, когда оно собственно впервые и появилось, к нему прибавлялось немного решеи, мне довелось его попробовать именно в таком виде. Вкус прямо необыкновенный.
Алекс осторожно спихнул с ног мурчащую Кадабру. Он медленно поднялся и повернулся к выключателю. В это мгновение произошло непредвиденное: пол под ним с грохотом провалился, и Алекс оказался зажат между половиц. Он вскрикнул и стал искать ногами опору, но они продолжали болтаться в воздухе. Должно быть, между чердаком и верхним этажом существовало пространство, что в таких старых домах не редкость.
– Да, древние были большие специалисты на гастрономические выдумки, - согласился биолог.
— Выбросил, вашескородие… Дрызг один. Мне бы хоть лапти пожаловали.
В надежде за что-то ухватиться Алекс выпустил из рук книгу, но ничего подходящего поблизости не оказалось. Полки находились слишком далеко. Алекс крепко застрял в этой дырке в полу.
– Не только гастрономические, мне кажется, человек вообще стал менее изобретателен с течением столетий, - ответил Мэрc, словно напрашиваясь на очередной спор, без которого прошла наша трапеза. - Мы сделались более методичны, а это уже совсем другое, нас разбаловали наши возможности.
– Проклятье!
Однако биолог был настроен на этот раз миролюбиво. Его поглощали собственные мысли. Он лишь привычным жестом поправил воротник, который имел у него врожденную способность съезжать в сторону, и подтвердил:
Таперича лето.
Бабушка Ильзе ведь предупреждала, что здесь, наверху, опасно. Однако о дырявых полах она упомянуть забыла.
– Вы, пожалуй, правы, Мэрc, я всегда вспоминаю с удивлением те сооружения, которые они воздвигали, располагая при этом столь примитивной техникой, что их методы постройки для нас остаются загадочными.
Алекс попробовал вырваться из западни, но ничего не получилось.
Затем стал поскрипывать обоз больных и раненых: десятка три подвод; по бокам — несколько всадников; среди них — три военных фельдшера.
Кадабра стояла рядом как ни в чём не бывало. Не знай Алекс, что это невозможно, он бы решил, что кошка над ним смеётся.
Не обратив внимания на мой недоуменный возглас, Дасар повернулся к Мэрсу и спросил:
– Скажите, мазор, когда вы собираетесь покинуть нас? Только не подумайте, пожалуйста, что я хочу ускорить ваш уход, как раз наоборот!
– Да уж, от тебя-то точно помощи не дождёшься! – проворчал мальчик и лихорадочно огляделся по сторонам. Нужно найти выход прежде, чем бабушка и близнецы вернутся домой. И дело не только в том, что над ним будут смеяться и оставят без еды на несколько дней…
Больные, по три человека на телеге, лежали на голых досках; они, с головой укутанные шубами, мешками и всяким барахлом, задыхались от жары.
– Нет, отчего же. Именно сегодня я хотел сообщить вам, что завтра собираюсь обратно на \"Эльприс\".
– Э-е-е, - протянул биолог. - А что, собственно, торопит вас? Кора нет, а я вовсе не склонен выполнять тот ненужный приказ. Оставайтесь, до прибытия корабля еще много времени.
– Хи-хи-хи!
Обоз двигался, лесная дорога в корнях, телеги подскакивали, встряхивались, лес наполнялся протяжным стоном и резкими криками раненых.
– Своим присутствием здесь я могу навлечь на вас неприятности, - возразил Мэрc.
– Ерунда, - вставил я. - Кто об этом узнает? Мы никому не скажем.
– Ха-ха-ха!
Мэрc отрицательно повел плечами:
Михельсон опустил голову, вздохнул.
– Нет, там мои товарищи, и я должен быть с ними.
Алекс вздрогнул. К сожалению, это хихиканье он знал слишком хорошо.
К нему подъехали из лесу трое. Впереди рослого бородача казака с пикой, взгромоздясь почти на шею коня, сидел связанный по рукам парень.
Биолог усердно начал тереть пальцами крышку стола.
— Языка нашли! Языка нашли! — еще издали кричали казаки. — Пугачёва Деколонг побил…
– Мне в голову пришла одна мысль, - сказал он, - и я, признаться, рассчитывал на ваши познания.
Мэрc удивленно взглянул на него и снова сел за стол:
— Снимите его. Чу, парень, сказывай! Только не ври, а то пытать учну.
– Интересно, что вы имеете в виду?
А правду скажешь — награжу…
Биолог вдруг поднялся с живостью, которой я уже давно в нем не наблюдал, и, подойдя к иллюминатору, настежь распахнул чехол.
Рыжий рябой парень, скосоротившись, повалился Михельсону в ноги:
– Вот смотрите, - сказал он. - Видите?
— Ой, не вели ты меня вешать, барин дорогой! По глупости я… Все мужики к царю приклоняются. Вот и я… Вестимо, дурак.
От стола, где мы сидели, в иллюминатор были видны только звезды, бесчисленные огоньки звезд. Мы с Мэрсом недоуменно переглянулись. Картина звездного неба не могла быть новой там, где никогда не бывает облаков.
— Ладно, ладно!.. Где Пугачёв, где царь твой. Сказывай.
– Идите сюда, - продолжал биолог, - оттуда, вероятно, не видно.
— Ой, барин, добрый! Побито народу страсть. Дядьку моего ухлопали, отца да брата в полон взяли. Ой, господи… А Пугач ли, царь ли, бог его ведает, утек.
Мы подошли к нему и заглянули в иллюминатор.