— Оно вложено в блокнот. Спокойной ночи!

И, потирая глаза, сестра ушла наверх.

— Начнем с него? — Боря вытряхнул конверт и надорвал его.

Бетти кивнула.

Борис достал лист, сложенный вдвое, развернул.

— Всего несколько предложений? — удивилась Бетти, глянув через его плечо. — А ведь он любил и поболтать, и записать что-то… Читай!

— Читаю, — ему оказалось нетрудно понять, что написано, ведь письмо было написано по-русски. — «Дорогой Борис! Я знаю, что ты любимчик Либе. А еще ты настоящий мужик, глава семьи. Такого человека я хотел бы видеть рядом с внучкой хотя бы в качестве друга. Надеюсь, вы встретитесь. Я сделаю для этого все. И если вы вместе окажетесь в доме на Альтен-штрассе, поставьте пластинку «Патефон». Там одна песня, и она о многом говорит!»

— О чем это?

— Я не знаю. Надо найти пластинку и послушать ее.

Они вместе отправились в спальню, прихватив с собой блокнот. Дверь в комнату, предоставленную Даше, была закрыта, и мимо нее они шли на цыпочках. Вдруг уже спит? Лучше не тревожить…

Коробка с пластинками стояла на полке. Бетти начала в ней рыться.

— Нашла, — сказала она, достав небольшой картонный конверт.

В нем был виниловый диск, гладкий, совсем без царапин. Его если слушали, то нечасто. Бетти поставила его, включила патефон.

Зазвучал мужской голос, чуть хрипловатый, но красивый. Он рассказывал о том, как много скрывается за внешним, а сути никто и не видит. Невзрачные женщины могут быть прекрасны душой и гореть ярче золота, а патефон не просто ящик, который воспроизводит музыку, а чудо, что рождает ее, пусть и посредством механизма.

— Ужасная песня, — резюмировала Бетти. — В ней никого смысла.

— Он как раз есть. Надо смотреть глубже, чтобы найти красоту в том, что привычно, обыденно и на вид неприглядно.

— Это дед на меня намекал? Я неказистая? Но не человек, а золото. И ты должен меня рассмотреть? Хотя бы как друга?

— Что за глупости, Бетти? — он не сдержал смешка. — Во-первых, ты красавица. Во-вторых, даже если бы ты была чудищем лесным, деду ты бы виделась принцессой. А в-третьих, речь вообще не о нас.

— О ком тогда?

— Или о чем. Думаю, Клаус имел в виду этот дом. Он не такой уж прекрасный: старенький, потрепанный, с прогнившими трубами. Но в нем столько всего произошло, что он наполнился каким-то особенным светом, и мы должны им насладиться. Включить пластинку на патефоне, послушать ее, а потом почитать дневник Клауса.

— Мой дед на старости лет окончательно… поехал крышей, так говорят у вас? — Боря кивнул. — Как бы я его ни обожала, но надо признать, что он был чудаком еще десять, даже пятнадцать лет назад. Я благодарна ему за все: и те месяцы, что мы провели вместе, и за этот дом, и за вас… Я буду любить его всегда-всегда! — Ее глаза наполнились слезами. — Но я не хочу читать его дневник!

— Почему?

— Боюсь разочарования.

— Твой дед был хорошим человеком, — уверенно проговорил Боря.

— Который чуть не убил собственного кузена.

— Было за что! Ты ознакомься с дневником Либе и все поймешь.

— Нет. Его я тоже читать не буду. Все умерли: и Либе, и Клаус, и Фредди. Так зачем ворошить прошлое? Пусть покоятся с миром…

И она убежала, все же расплакавшись.

Боря не стал ее догонять. Все равно разговора не получится, Бетти на взводе. Нужно дать ей время успокоиться. Ему почему-то казалось, что дело не только в Клаусе, а еще и в нем самом. Бетти переживает из-за того, что не может быть с Борей? Только дружить! А хочется большего… Как и ему. Но Боря мужчина, он справляется с эмоциями, а девочка Бетти нет.

Он улегся на кровать, взял блокнот и, откинув верхнюю страницу, принялся за чтение.



Глава 3



Прошлое…

Если бы не Либе, я бы не взялся за эту писанину…

Но она настояла на том, чтобы я изложил свои воспоминания на бумаге. Сказала: сделай это не для себя — для внуков. Пусть прочтут после нашей смерти и узнают, что такое настоящая любовь. Как будто чужой пример как-то им поможет! Пока сами не испытают, не поймут и на чужих ошибках не научатся. На своих-то не выходит. Все мы на одни и те же грабли встаем не по разу.

Но, да ладно, начну…

И не с начала, даже не с середины, а с конца. Хотя я еще жив, но долго ли осталось?

Я нашел сокровища Хайнцев! Это не сундуки с драгоценностями, не произведения искусства, не слитки золота, а рецепты и дедушкины травки, привезенные им из Индии. Они помогли мне излечить многих, в том числе себя. У меня часто болел желудок, иногда нестерпимо, когда начал харкать кровью, обратился к врачу. Оказалось, у меня язва, мне выписали кучу лекарств, обязали соблюдать диету, но ничего не помогало. Я загибался. Сдох бы раньше времени, не найди «сокровища». А благодаря им излечился: язва зарубцевалась.

Травками я и Либе выходил. Она после операции на сердце угасала. Наша хваленая медицина не помогла ей, а я смог. Жаль, не спас супругу. «Сокровища» попали мне в руки уже после ее смерти.

Похоронив Маргарет, я решил открыть личный кабинет. До этого работал в государственной аптеке, потому что не мог рисковать: там я получал гарантированную зарплату, имел страховку и некоторые льготы. Но жены не стало, дочка выросла, и я решил попробовать. Не получится, и ладно. Останусь без штанов, точнее, в драных, поношенных, как когда-то в детстве… Подумаешь!

Я взял очередной кредит (уже на открытие бизнеса) и снял помещение на Альтен-штрассе. Сначала через дорогу от НАШЕГО дома, потом освободился и он… Причем целиком. Я арендовал его. Планировал сдавать комнаты на втором этаже, чтобы хоть как-то заработать, но нашел сокровища деда, и нужда отпала.

Благодаря им я заработал: на дом, который я выкупил, на место на кладбище, на безбедную жизнь. И, что самое смешное, не на серьезных рецептах, а на тех, что от облысения да ожирения спасают. А вот когда я переехал на Альтен-штрассе уже как владелец недвижимости и сломал одну из стен, то смог отыскать и золото — в медицинском чемоданчике, тогда как травы и рецепты хранились в богатой шкатулке. Дед с бабушкой хотели сохранить то, что считали драгоценным каждый для себя, но в несоответствующих ценности контейнерах. Не уверен на сто процентов, но думаю, это придумал старик. Для него материальные блага не были так важны, как знания, и он работал для людей, желая помогать им. А бабка готова была выдать крапиву из палисадника за чудодейственный сбор, лишь бы заработать.

Я золото не тронул.

Точнее, тронул: перепрятал, несколько вещиц отложил, другие видоизменил, но не израсходовал. Я пошел в деда, и для меня важнее знания, а они дают и возможность заработать. Хотя, если уж быть до конца честным, попадись мне чемоданчик с золотом раньше, я спустил бы его. Но всему свое время. НЕ так ли?

А теперь вернемся к середине.

О том, что моему задержанию за незаконное проникновение на склад и кражу провианта поспособствовал Фредди, я узнал не сразу. Его я вообще не подозревал! Мы не виделись ни с ним, ни с его матерью, которая пыталась со мной помириться, но я не желал иметь ничего общего со своими родственниками.

Правда раскрылась случайно. Я давно жил в северном районе Берлина, индустриальном, вонючем, а сердце тянулось к южному, СВОЕМУ РОДНОМУ, и я приезжал туда постоянно. Если не навещать деда с бабушкой на кладбище, то просто пройтись по Альтен-штрассе. Мне было не лень тащиться через весь город на автобусах с пересадками, но я никогда не заворачивал на Краузе, где жил с теткой и братом. Как-то у ратуши я столкнулся с булочником Георгом. Мы были с детства знакомы и обрадовались друг другу, когда встретились.

— А не выпить ли нам шнапса? — предложил он.

Я не возражал, хоть и не любил этот напиток. Но в хорошей компании идет даже он.

Мы зашли в забегаловку, в которой сейчас сувенирная лавка, встали за столик со стаканами. Я еще и бутылочку воды взял, чтобы подливать в шнапс и разбавлять его, Георг же пил его чистым и быстро захмелел. Он тяжело работал, и в пекарне, и в булочной, ухаживал за старухой-матерью и нуждался в расслаблении. Шнапс ему в этом помогал.

— Давно с братом не виделся? — спросил Георг, разомлев.

— Очень.

— А я думал, он тебя в полиции навещал. Слышал, тебя задерживали по какому-то дурацкому обвинению.

— Он все еще на Краузе живет?

— Давно уже нет, но мать навещает часто. А еще он дружит с начальником продуктового склада, который в старом флигеле расположен, и с комиссаром. Бывает, они втроем заваливаются в бордель, что недалеко от участка.

В моей голове что-то щелкнуло: я понял, кто устроил мне неприятности. Но тогда я подумал, что кузен просто хотел подгадить мне. О том, что он задумал, я даже не догадывался и все равно взбесился.

— Не знаешь, где живет Фредди?

— Нет. Но сегодня пятница, значит, он приедет навестить мать, а потом отправится в притон, где с друзьями зависает. Они там не только девок щупают, но еще и в покер играют.

Я тут же распрощался с Георгом и направился к тому дому, в котором вырос. Уже стемнело, а фонари на Краузе горели через один — их разбивали. Улица считалась неблагополучной. Тут часто происходили драки, нападения. Альтен-штрассе в пятнадцати минутах ходьбы, но какой контраст! Там все чинно, благородно, а на Краузе заправляют ГОПНИКИ (мне очень понравилось это слово из русского сленга, хотя у нас наверняка есть свое) и имеется притон, где играют в азартные игры и щупают девок. И это в ГДР! У нас, как и в СССР, секса не было и за проституцию могли посадить.

Я подкараулил кузена и напал на него, когда Фредди покинул материнский дом и направился в притон. Ждал я его больше часа, но за это время не успокоился, даже больше разжег свою ненависть. Она клокотала во мне, и я еле ее сдерживал. Едва появилась возможность, я сбил Фредди с ног и стал избивать в кустах. Хоть он был значительно крупнее, я легко с ним справился. Мне было не привыкать валить тех, кто сильнее меня.

Я мутузил кузена не просто так, а чтобы выбить признание.

И он быстро раскололся. Услышав подтверждение своих догадок, я готов был отстать от Фредди, но тот, сплюнув кровь, выкрикнул:

— Она все равно стала моей! Твоя Либе!

— Что ты несешь?

— Да! Я трахал ее в притоне. Как самую последнюю…

Тогда я пнул его под дых, хоть не бью лежачих.

— Пока ты сидел в камере, она отдавалась мне! — захохотал Фредди. — До сих пор не могу забыть три родинки в ее паху. Они как будто треугольник, указывающий, куда нужно вставлять!

Да, были такие, две сверху, одна снизу. Если соединить их, получится треугольник или стрелочка. НЕ видя родинок, такое не придумаешь.

— Что ты сделал с ней, скотина?

Я снова набросился на кузена и молотил его до тех пор, пока не узнал все подробности, даже самые грязные.

Закончив, я бросил Фредди в кустах, но дошел до телефонного автомата и вызвал «Скорую».



***



Кузен долго отходил после моего «допроса», но выжил, оклемался и, естественно, подал на меня в суд.

Он состоялся, я сел в тюрьму на три года и, как говорят у русских, оттрубил от звонка до звонка.

Но я не жалею ни о чем. Если повернуть время вспять, я поступил бы с Фредди так же. Тому, что не убил его, рад — этого греха я бы себе не простил. Но он жив, уже здоров, а я получил по заслугам. Да, на моей репутации появилось пятно, но это можно пережить.

Порядки в тюрьме были суровые: и ломали морально, делая шестеркой, и на перо ставили, и опускали. Но я мог за себя постоять, поэтому добился уважения. Я сразу понял: фармацевт на зоне может занять привилегированное положение, если правильно себя поведет. Мне это удалось. Я работал при лазарете, тырил по малости лекарства, из некоторых изготавливал что-то похожее на дурманящие вещества.

Но больше всего я благодарен тюрьме за Маргарет. Она училась на медсестру, подрабатывала у нас. Приезжала брать у зэков анализы, вакцинировала. В лазарете мы и познакомились. Много общались, но всегда на отстраненные темы, однако все думали, что у нас шуры-муры. А мы просто симпатизировали друг другу.

Когда девушка получила диплом и устроилась на постоянную работу, мы не потерялись. Она писала мне, звонила, навещала. Это очень ценно для того зэка, у которого нет родственников (или они есть, но им друг до друга нет дела). Именно Маргарет меня поддержала в период отчаяния. В тюрьме всех накрывает, даже тех, кто хорошо устроился. На свободе, страдая, ты можешь сменить обстановку, круг общения, чтобы выпустить пар, погонять на мотоцикле, нырнуть со скалы в море. Мы же могли себе позволить только пьянку или драку. И отдохновение ото всех в одиночной камере. Но я посидел один раз и чуть с ума не сошел, потому что там нет только других людей, зато мысли с тобой, и они не дают покоя.

Как-то, я уже отбыл двухлетнее наказание, Маргарет явилась ко мне на свидание с заплаканным лицом. Она припудрилась, накрасила ресницы, но все равно было ясно — до этого она рыдала, а не просто проронила несколько слезинок.

— Что случилось? — спросил я.

— Все хорошо, — бодро ответила она, а у самой глаза опять на мокром месте.

— А если по-честному?

— Меня парень бросил.

— То же мне проблема, — фыркнул я. — Другого найдешь.

— Не нужен мне никто!

— Кроме него?

— Вообще. — Она заплакала-таки. — Я всегда знала, что не создана для семейного счастья. Мужчинам я не нравлюсь, некрасивая, угловатая, шепелявая. Ко мне даже тут, в тюрьме, никто не приставал.

— Только потому, что думали — ты моя.

— Правда? — Она просветлела, но ненадолго. — Жаль, что это не так. Я была бы рада стать твоей.

— Зачем я тебе? У меня судимость, ни кола ни двора.

— Все это не имеет значения. Я вышла бы за тебя хоть завтра, но… Ты меня не возьмешь!

— Почему?

— Парень меня не просто так бросил, а когда узнал, что я беременна.

— Но это его ребенок?

— Конечно. Он был моим первым мужчиной. Я думала, у нас что-то получится, ведь нас познакомила моя тетка и характеризовала его как хорошего парня, который никак не может найти жену. Мы стали встречаться, ходили в кино, гуляли. Он такой же несимпатичный, как я, и страшный зануда. Но я не надеялась найти принца, поэтому рада была и такому ухажеру. До секса у нас дошло спустя три месяца. Мы переспали несколько раз, но это нас не сблизило. А когда я узнала о том, что беременна, и сообщила «хорошему парню», он обвинил меня в том, что я легла под него, только чтобы залететь и женить на себе. По-другому у меня не получилось бы привязать к себе мужчину. Но он не такой дурак, чтобы дать себя захомутать.

— Каков подлец!

— Но он прав. Я на самом деле отдалась только потому, что хотела замуж, а меня не звали.

— И все равно он обязан нести ответственность за женщину, с которой был близок, и за ребенка, которого зачал.

— Какой ты хороший, — выдохнула она и заплакала снова.

— Я обычный мужик. Хватит меня расхваливать.

— Жаль, что я не стала твоей.

И убежала тогда, потому что не могла больше сдерживаться.



***



Мы поженились в тюрьме, когда Маргарет была на пятом месяце. У нас родилась замечательная дочка Кэрол, и она считала меня своим отцом. О том, что я им не являюсь, она так и не узнала. Мы с Марагерет решили не говорить ей об этом — не видели смысла. Тот, от кого ее зачали, переехал на другой конец страны, чтобы его точно на себе не женили.

Маргарет была прекрасной женой, и она искренне меня любила, но страдала из-за того, что не может родить мне ребенка. Я об этом не знал. Жена переживания в себе держала — она была мастером самоконтроля, быть может, поэтому и ушла так рано. Жалобщики, ипохондрики, скандалисты, как правило, живут долго. А моя Маргерет изводила себя, тем самым подрывая и свою нервную систему, и организм в целом.

Она призналась мне, когда нашей Кэрол исполнилось четыре. Девочка, задувая свечи на торте, озвучила желание, которое загадала — она хотела братика. Маргарет тогда погрустнела, я это заметил и, когда мы легли спать, спросил, что с ней. Естественно, она не сразу разоткровенничалась, пришлось уговаривать.

— Я хочу родить еще одного ребенка, но у меня не получается забеременеть!

— Дорогая, ты чуть не умерла, рожая Кэрол, — и это было действительно так. Девочка была крупной, лежала неправильно и чуть не разорвала мать, появляясь на свет. — Зачем тебе еще раз проходить через этот кошмар?

— Ради вас, тебя и дочери. Она мечтает о братике, а ты имеешь полное право желать своего ребенка.

— Кэрол — моя. И потом, мы с тобой в самом начале отношений обсудили этот вопрос. Ты сказала, что больше не хочешь детей, и я согласился.

— Да, но… Все мужчины мечтают продолжить свой род. А ты еще и достоин этого.

Настала моя очередь делиться тайной:

— Я не могу иметь детей, Маргарет. Когда работал в депо грузчиком, получил сильную травму паха. Я мог остаться без части своего боекомплекта, но врачам удалось сохранить его в целости, и он, как ты сама знаешь, работает, но вхолостую.

— Почему ты не рассказывал об этом?

— Если бы ты выразила желание иметь огромную семью, я бы предупредил. Но ты не хотела больше детей, а и я смолчал. Для мужчины признаваться в том, что он пустоцвет, непросто…

Либе тоже не знала об этом и считала, что ее дочка — моя. Я не стал разубеждать ее: пусть думает, что родила от меня, а не от моего брата-насильника. Как сказал Фредди, когда я выбивал из него правду, он выпустил в нее свою сперму, но не смог насладиться триумфом, потому что Либе вырвало прямо на него.



***



С моей дорогой девочкой мы увиделись в следующий раз только в девяностых. Спасибо Михаилу Горбачеву и перестройке!

Я прилетел в Москву, и мы с Либе провели замечательную неделю. Она повзрослела, но для меня осталась той же милой малышкой, которую я увидел на Альтен-штрассе, брякнувшись с клена. Все семь дней были нашими, мы могли встречаться не таясь, даже вместе ночевать в моей гостинице. За небольшую мзду ко мне готовы были пустить кого угодно, но я приводил только Либе, и персонал женского пола проникся к нам (думаю, не обошлось без подслушивания под дверью). Администратор переселила в люкс, горничная оставляла то цветочки, то конфетки, а работница ресторана разрешала выносить еду, как будто знала, что в номере меня ждет любимая.

Нашей идиллии мешало одно: отношение к детям. Либе взахлеб рассказывала мне о НАШЕЙ дочери, когда же я упоминал свою, она отмахивалась, типа она тебе не родная и давай не будем ее обсуждать. А вот Мария… НАША дочка, она такая-растакая, и вам нужно познакомиться…

Мне было обидно за СВОЮ — это раз. Два — я не хотел видеть Марию, ведь она была напоминанием о многом плохом. Ясно, что ребенок ни в чем не виноват, и я был очарован ею на расстоянии, но личная встреча могла все перевернуть… Я не выразил бы того восторга, которого от меня ожидала Либе, это точно, даже если бы Мария была рождена от меня. Я воспитывал не ее, а свою — НЕ СВОЮ дочку и любил ее как мог. Да, не взахлеб, но с этим у меня давно появились проблемы: все сильные эмоции потратил на Либе. Остатки, но уже с отрицательным зарядом выплеснул на кузена Фредди, поэтому родным досталось то, что в закромах затерялось.

Но я, улетая домой, обещал Либе вернуться и планировал сделать это через полгода. К тому времени я решил бы, как будет лучше для нас обоих, а также наших семей. Но судьба вновь все за нас решила: заболела моя дорогая Маргарет, и я не мог бросить ее. Либе страдала из-за этого и изводила меня. Нам пришлось на время прекратить общение. Однако спустя годы мы его возобновили, но с пониманием того, что нам не быть вместе физически…

Только душой. Но встретиться еще раз нам удалось.

(Я вроде упоминал об этом? Перечитывать лень…)

Либе лежала в больнице, я навещал ее и отпаивал травками. Она написала мне о том, что будет оперироваться в Германии, и я, естественно пожелал ее увидеть. До этого мы не общались — поздравительные открытки на праздники не в счет, — а тут письмо, длинное, на несколько страниц. В нем много всего, и в том числе сожаление. Либе просила у меня прощения за то, что была эгоисткой и требовала невозможного, спрашивала о дочке. О своей не рассказывала, только о внуке Боре, который стал главой их бабьей семьи в подростковом возрасте. Именно он заработал на операцию для Либе, и я ощутил гордость за этого парня, хоть его родила и воспитала «МОЯ» не моя дочь. Я в пятнадцать тоже стал самостоятельным, но заботился лишь о себе, а мальчик Боря — и о бабушке, и о матери, и о сестре.

Я видел его пару раз: обычный с виду парень, но очень собранный. И безмерно любящий Либе. Я хотел с ним познакомиться, но она не позволяла. Продолжала оберегать нашу любовь ото всех, даже близких.

— Сейчас поздно признаваться, — сказала она мне. — Я была готова к этому дважды: в семидесятом, вернувшись из Берлина беременной, и девяностом, когда ты приехал в Москву. Но у нас ничего не вышло, и теперь нет смысла ворошить прошлое.

— Но твоя мама знала о многом, — напомнил я.

— Ее давно нет, и все, что она знала о нас, унесла с собой в могилу. Дочь и внуки в курсе того, что у меня был друг в Берлине, с которым мы занимались немецким. Когда придет время, я раскрою правду.

— Каким образом?

— Напишу мемуары.

— Уже начала?

— Пока я умирать не планирую, — строго проговорила Либе. — Операция прошла успешно, от твоих травок я быстро восстанавливаюсь, так что я еще надеюсь дожить до правнуков. Но, как почувствую, что угасаю, начну писать. Тебе бы я тоже посоветовала это. Внукам будет полезно почитать…

— Я со своей не вижусь почти.

— Тогда пиши для моих. Они ведь, по сути, наши общие…

Я так и не сказал Либе о том, что не я отец ее дочери. И унес бы тайну в могилу, но раз моя девочка хотела, чтобы внуки знали правду… Пришлось поделиться ею.

Я писал этот дневник долго, потому что не умею складно выражать мысли. А еще я сомневался, правильно ли поступаю, рассказывая о том, что скрывалось десятилетиями. Но раз обещал, надо отвечать за слова. В стойкости психики Бориса Грачева я не сомневаюсь, поэтому дневник будет отправлен ему после моей смерти (распоряжения отданы моему душеприказчику), а он пусть решает сам, делиться полученной информацией с остальными или нет.



Часть пятая



Глава 1



Ей снился пожар. Полыхал ее дом, и Бетти носилась по нему, не зная, что спасать из добра в первую очередь. В итоге схватила патефон и выскочила на крыльцо, к которому подкатила пожарная машина. Сирена на ней была включена и орала так, что уши закладывало.



Бетти перевернулась, чтобы проснуться, и увидеть другой сон, приятный. Но оказалось, звук раздается в реальности, и это не серена, а дверной звонок надрывается.

— Кого там черти принесли? — пробормотал Боря, спящий рядом.

Он ввалился к Бетти в комнату ночью и не пожелал уходить, чтобы соблюсти хоть какие-то приличия — все же они не одни в доме.

— Пойду узнаю. — Она накинула халат, вышла за дверь и столкнулась с заспанной Дашей. Та была в трусах и майке, и Бетти не могла не отметить, что у сестры Бори прекрасная фигура, а ноги просто отпад.

— Доброе утро, — бросила ей хозяйка дома и пошлепала к лестнице.

— Доброе. А где Боря? Я не нашла его в комнате.

— Может быть, в уборной? — не хотелось говорить, что Дашин брат нежится в ее постели, как-то неловко было. А вот Борису — нисколько.

— Я тут, — крикнул он через дверь.

Как на это отреагировала Даша, Бетти не узнала, потому что уже начала спускаться.

Открыв дверь, она увидела на пороге двух мужчин, одного из которых узнала — это был герр Клопс.

— Гутен морген, фройлян Олдридж, — поприветствовал он Бетти. Она кивнула. — Позвольте представить вам моего коллегу из уголовной полиции, майора Иванова.

— Иванова? — переспросила она. — Товарищ майор — русский? — Бетти обратилась к нему напрямую.

— Отец наполовину, а я, получается, на четверть, — ответил тот. — Мы можем войти?

— Милости прошу, — сказала она по-русски.

Иванов удивленно вскинул брови, но ничего не сказал.

Полицейские прошли в гостиную, заняли предложенные им места на диване, Бетти опустилась в кресло. Халат предательски распахивался на груди, поэтому приходилось придерживать его за воротник.

— Слушаю вас, офицеры.

— А можно попросить кофе? — обратился к ней Клопс. — Встали ни свет ни заря.

— Да, конечно. Но у меня только растворимый. Ничего?

— Ничего, — улыбнулся в усы тот.

Бетти включила чайник, достала банку «Якобса».

— Натуральный не любите? — полюбопытствовал Иванов.

— Просто мне лень с ним возиться. Но от чашки ароматного эспрессо никогда не откажусь.

— Алби угощал вас им?

— Он готовил кофе по-турецки вроде бы.

— Зерна молол при вас? — Бетти кивнула. — Сам тоже пил?

— В чем дело, офицеры?

— Смерть герра Алби насильственная. Его отравили, и яд был добавлен в кофе. Следы найдены в турке и чашке, но в банке с зернами и кофемолке их нет.

— А что за яд?

— Нейротоксин растительного происхождения. Но синтезированный, поскольку очень мощный.

— Ваш дед был травником, не так ли? — поинтересовался Клопс.

— Фармацевтом.

Чайник закипел и отключился. Бетти засыпала водой кофейный порошок, достала сахарницу, а из холодильника пакетик сливок.

— В том числе. Но, как нам стало известно, еще он лечил людей какими-то индийскими снадобьями, рецепты которых передал ему ваш пращур, который жил в этом самом доме.

— И что из того? Сейчас фитоаптеки на каждом шагу, как и кабинеты гомеопатов. Наверняка есть среди них и пара индусов. Вы к чему ведете, не пойму? Дед умер задолго до того, как отравили Харрисона. Или вы думаете, это сделала я, воспользовавшись рецептами пращура?

— Не горячитесь, фройлян Олдридж. Так мы не думаем, иначе пришли бы с ордером. Но в ваш дом вломились, и вроде ничего не пропало, но… Как знать.

— Разве Харри умер не раньше?

— Нет. Он просто быстро разложился из-за жары.

Бетти взяла чашку с кофе, в который добавила сливки и кусок сахара, села на подоконник, но тут же вскочила, потому что халат распахнулся и грудь чуть не выскочила из выреза. Нужно переодеться!

— Вы позволите мне на минутку отлучиться и накинуть на себя что-то более удобное?

— Потерпите немного, мы скоро уходим.

Иванов поддакнул:

— У нас всего один вопрос к вам: пропадал ли из дома ящик с травами вашего деда?

— Не было его. Я, по крайней мере, не натыкалась. Есть аптечка. Показать?

— Будьте любезны.

Бетти подошла к ящику под подоконником, открыла его и нашла искомое.

— Вот, держите. — Она передала чемоданчик с красным крестом Иванову.

Тот открыл его, заглянул внутрь. Бинты, вата, жгут, антисептики, таблетки. Ничего интересного!

— Трав там не было? — все же решил уточнить майор.

Бетти покачала головой.

— Но мы возьмем аптечку на экспертизу, если не возражаете.

— Пожалуйста.

— А какие-то сушеные травы в доме есть или были?

— Только лаванда. От нее пахнет приятно и от моли помогает. Жаль, крыс не отгоняет. У нас нашествие.

— Старые канализационные трубы меняют, — пояснил Клопс. — Вот они и повылезли. Но городские службы очистки работают, так что скоро мы от крыс избавимся.

Офицеры раскланялись и покинули дом.

Едва Бетти закрыла за ними дверь, как со второго этажа сбежали гости и стали спрашивать, зачем приходили полицейские. Она рассказала, но сначала поменяла дурацкий шелковый халат на спортивный костюм.

— Мы читали дневник Клауса, в нем упоминался чемоданчик, — напомнил Боря. Взяв чашку, предназначающуюся майору Иванову, он сделал глоток кофе, но, поморщившись, отставил ее.

— Шкатулка, — поправила его Бетти. Ознакомившись с записями Клауса, Боря тут же пришел к ней и заставил сделать то же самое, а после они занялись любовью. — И дед обнаружил ее давным-давно.

— И что? Травки кончились? Дело же не в том, где они хранятся. Могут в коробке для инструментов.

— Наверное, но я не находила ничего подобного.

— Потому что не искала, — заметила Дарья. Она стояла рядом с братом, приобнимая его за шею. Сейчас они были очень друг на друга похожи.

— И что ты предлагаешь?

— Давайте осмотрим дом. Нас трое, и это много времени не займет. Если найдем травки, то сможем отнести их в полицию и как-то помочь следствию.

— Если ими отравили Харри, мы их не найдем.

— Но исключим эту версию. Я лично думаю, что всему виною крысы, точнее, яд, которым их травят. Если у вас нашествие этих грызунов, достать его — сущий пустяк.

— Напоминаю, он умер от нейротоксина растительного происхождения.

— А ты знаешь состав мора для крыс?

Конечно же, Бетти не знала, поэтому согласилась с Дашей, как и Боря. И они рассредоточились по дому.



***



Борису быстро наскучило их занятие. По большому счету ему было все равно, как убили Харрисона Алби и кто. У него осталось всего два дня отпуска, и он хотел бы провести их с Бетти. Коль они не кровные родственники, то теперь ничего не мешает их любви.

Он уже и Даше сообщил о том, что втрескался и хочет построить с госпожой Олдридж отношения. Сестра не удивилась — сказала, что сразу заметила симпатию, возникшую между нами.

— Хорошо, что Клаус не ее дед, — отметила Дарья. — Иначе вы бы мучились сомнениями и опасались заводить детей.

— Как здорово, что ты привезла его дневник!

Она кивнула и спросила:

— А как ты отнеслась к тому, что наш дед Фредди?

— Мне все равно, если честно.

— Правда? А мне стало очень грустно, я даже поплакала. Мне было так приятно думать, что история любви Либе и Клауса не закончилась и продолжается в нас!

— Она и продолжается. Бабушка была уверена, что дочка Мария зачата от Клауса, и только это важно. Мы выросли в ее любви и с памятью о нем.

На том они разговор прервали, потому что полицейские покинули дом, и брат с сестрой спустились, чтобы узнать у Бетти, что им было нужно. И вот спустя два часа Даша роется на чердаке, а они сидят на полу спальни и перебирают содержимое выдвинутых из-под кровати коробок. Точнее, делает это Элизабет, а Борис за ней наблюдает.

— Ты бывала в Эмиратах? — спросил он, придвинувшись к ней, чтобы обнять сзади ногами и чмокнуть в затылок.

— Нет, — ответила она, легонько ткнув его локтем в бок: не мешай, мол.

— А хочешь?

— Конечно. Ведь там живешь ты. — Бетти обернулась и вскользь поцеловала его.

— Полетели послезавтра со мной?

— Но у меня работа.

— Ты же сказала, с ней проблемы.

— Да, мне не хотели давать недельный отпуск, я повздорила с хозяином, и он отпустил меня скрипя зубами. Боюсь, как бы не оставил вместо меня девушку, что на замене.

— Увольняйся.

— Как у тебя все просто, — хмыкнула она невесело.

— Я очень, очень… очень хорошо зарабатываю. Денег нам хватит.

— Работают не только из-за них. Мне нравится то, чем я занимаюсь.

— Ты же администратор в тату-салоне?

— Не совсем. Мы называемся клубом любителей телесных модификаций. У нас делают пирсинг, шрамирование, вживляют рога, наращивают клыки.

— Тебе нравится общаться с фриками?

— Да. И актерствовать. Я перевоплощаюсь внутренне, играя кого-то, а они внешне. Мы похожи, только я выгляжу обычно.

— Хочешь, я открою для тебя похожий салон?

— В Эмиратах? Боюсь, там это не пойдет.

— Тогда актерскую школу. Или пристрою тебя на телевидение — мой друг Али поможет, у него есть связи в самых высоких государственных кругах.

Она отодвинула коробку и развернулась к нему.

— Знаю, ты хочешь, как лучше, но… — Бетти вздохнула. — За меня уже решали в прошлых отношениях, и я больше этого не хочу.

— Я же не давлю! — воскликнул Боря. — Предлагаю варианты только для того, чтобы быть вместе.

— Давай не будем… Как это по-русски? Пороть горячку! — Она перешла на английский. — С Дэвидом я поторопилась, а меж тем мы встречались четыре месяца, прежде чем съехаться. С тобой же у нас все только начинается.

В этот самый момент по дому разнесся звонок.

— Кого опять принесло? — простонал Боря.

— Надеюсь, не полицейских.

И, отлипнув от него, она пошла открывать. Борис последовал за ней. Было не столько любопытно, кто явился, сколько хотелось хоть что-нибудь съесть, хотя бы тостов пожарить. Хлеб в доме был точно, остатки икры и, кажется, арахисовая паста. Вполне можно сварганить сэндвичи на всех. А под вечер пригласить дам в ресторан, где они наедятся от пуза. Боре хотелось отвезти их в центр и не только угостить, но и прогулять по интересным местам. Сестру особенно — у нее вряд ли в скором времени выпадет еще одна возможность выбраться в Берлин. Да и сам он плохо знаком с городом, а Бетти в нем родилась и сможет все показать.

Тем временем она отперла дверь и широко ее распахнула.

Боря увидел на пороге красивого мужчину.

— Здравствуй, Бетти, — сказал он и протянул девушке букет из гладиолусов, завернутых в бумагу, похожую на раскатанный до миллиметра асфальт.

— Привет, Дэвид.

Так вот он какой, бывший Элизабет. Стройный, светлоглазый брюнет с точеными чертами лица, с иголочки одетый и явившийся с элегантным букетом, явно купленным в бутик-салоне.

— Могу я войти?

Она посторонилась и, отходя назад, бросила взгляд на Бориса. Лицо ее было смущенным, и он ободряюще подмигнул девушке.

— Я звонил тебе несколько раз, но ты не брала трубку, — выдал Дэвид после того, как тщательно вытер подошвы своих идеально начищенных ботинок о половичок.

«Старомодные, — ехидно отметил Боря. — Как брюки и полупальто. Даже деловая офисная одежда сейчас более свободная, а вне работы все носят джинсы да парки. Дэвид — настоящий английский сноб, затерявшийся во времени…»

— Дорогая, кто это? — спросил Борис и подошел к Бетти, чтобы по-хозяйски ее обнять.